Московский марафон

Глава 3. Пятый размер

Вечером, после второго дня выставки, я вернулся в отель уже не таким вымотанным, как вчера. Но ноги всё равно гудели — находился по павильонам изрядно, несколько километров между стендами, бесконечные коридоры "Экспоцентра", эскалаторы вверх-вниз. Шесть вечера, за окнами Москва сумерничала, фонари зажигались один за другим, разливая по мокрому асфальту оранжевые лужи.

Снег всё сыпал и сыпал — крупный, мокрый, красивый, совсем не похожий на рижский, более сухой и колючий. Здесь он падал медленно, тяжело, будто нехотя укрывал город.

Я скинул ботинки у порога, развалился в кресле, вытянув ноги на пуфик. Телевизор включил, выключил — тоска. По всем каналам одно и то же: ток-шоу, сериалы, новости про политику. Коньяк наливать не хотелось — рано, да и вчерашний перебор ещё отдавался лёгкой тяжестью в затылке. А перспектива сидеть в номере одному, пялиться в экран и слушать, как гудит вентиляция, была до ужаса привычной и от этого ещё более тоскливой.

Я посмотрел в окно. Там, за стеклом, текла вечерняя Москва — тысячи огней, сотни машин, люди спешили по своим делам. Кому-то есть куда идти, к кому-то спешить. А я сидел здесь, в уютном, но абсолютно бездушном номере, и понимал, что ещё один такой вечер меня просто раздавит.

Даже не то чтобы хотелось чего-то конкретного. Просто чего-то. Новизны, что ли. Встряски. Чтобы не как всегда: ужин в ресторане отеля, телик, сон, а завтра снова переговоры, рукопожатия, умные лица, контракты, поставки. Чтобы случилось что-то, о чём потом вспомнишь не как о рабочем дне, а иначе.

Я полез в ноутбук скорее от скуки, чем с намерением. Пролистал новости — выборы в каких-то штатах, курс доллара, очередной скандал в Госдуме. Ленту в Инстаграме — там всё те же отфотошопленные лица, те же кофе и закаты. Ещё ленту — всё одно и то же. Пальцы сами потянулись куда-то не туда, сначала на сайт знакомств, потом ещё глубже, в те разделы, куда заходят, когда становится совсем невмоготу от одиночества и тишины в номере.

Я не собирался ничего заказывать. Честно. Просто посмотреть, поглазеть, развеять скуку. Москва — город роскошный. Девушки здесь под стать: холеные, красивые, на любой вкус. За отдельную плату, разумеется.

Я листал анкеты одну за другой — гламурные блондинки с губами, распухшими от уколов так, что улыбаться им, наверное, тяжело. Брюнетки с отработанным томным прищуром — смотрят чуть исподлобья, чуть призывно, ровно так, как научил фотограф за три тысячи рублей за час съёмки. Рыжие в кружевах, застывшие в одинаковых позах: рука на бедре, взгляд в объектив, лёгкий прогиб в спине.

Дорого. Красиво. Но будто под копирку.

Те же ракурсы — крупный план лица, потом фигура в полоборота, потом в белье на кровати. Те же фильтры, сглаживающие кожу до состояния пластика. Те же фоны — то ли студия с белым бесконечным полотном, то ли дорогой отель с панорамными окнами. И во всех глазах — одна и та же усталая пустота.

Не то чтобы они были некрасивы. Нет, каждая по-своему хороша, каждая стоила своих денег — и тех, что заплатил фотографу, и тех, что просят за час. Но чем дальше листаешь, тем отчётливее понимаешь: за этим глянцем нет ничего. Ни искры, ни характера, ни той самой изюминки, которая заставляет задержаться на анкете дольше секунды.

Просто товар. Красивый, качественный, упакованный. Но товар.

И от этого почему-то становится грустно. И скучно. И уже хочется закрыть всё это и пойти налить себе коньяка, глядя на телевизор.

Я уже собирался закрыть приложение, когда пальцы замерли над экраном.

Вероника.

Лицо крупным планом. Почти без тела — тёмные волосы, падающие на плечи тяжёлыми волнами. И глаза. Влажные, глубокие, с той самой поволокой, от которой внутри что-то ёкает и проваливается куда-то в низ живота.

Они смотрели иначе. Не как на кошелёк с ногами — спокойно, изучающе, с вызовом, который не выпячивали, а прятали глубоко внутри, в самой глубине зрачков. Таким взглядом смотрят, когда выбирают сами. А не ждут, чтобы выбрали их.

Я замер. В этих глазах не было привычной пустоты — ни дежурной похоти, ни отработанной томности, ни той профессиональной скуки, которая появляется после сотого клиента за месяц. Был интерес. Живой, настоящий, будто она через экран пыталась разглядеть меня, понять, кто я и чего на самом деле хочу. Будто ей было не всё равно.

И от этого внутри стало не по себе. И любопытно. Очень любопытно.

Я увеличил фото. Всмотрелся. Чёрные волосы — не крашеные в смоль, а живые, с тёплым каштановым отливом на сгибах. Тонкие черты лица, чуть острый нос, высокие скулы. Губы — полные, но без силикона, живые, с естественным изгибом, чуть приоткрытые. И глаза. Эти глаза...

Я понял, что уже набираю номер, даже не думая. Пальцы сделали это быстрее, чем мозг успел включить тормоза.

— Добрый вечер, — ответил женский голос — низкий, хорошо поставленный, профессионально-ласковый, с теми интонациями, которые сразу говорят: вы позвонили в агентство, здесь вам помогут, здесь всё серьёзно.

— Добрый. А Веронику можно?

Пауза. Небольшая, но я её уловил.

— Веронику? — в голосе появилась лёгкая заминка, будто диспетчер что-то прикидывала в уме: — К сожалению, Вероника сегодня отсутствует. Но есть Оля!

— Оля? — переспросил я: — А фото её есть?

— Оля не хочет себя компрометировать, поэтому фотографий нет. Но поверьте мне, она очень красивая! — женщина говорила с такой уверенной интонацией, будто рекламировала премиальный товар. Или родную дочь, которую выдаёт замуж.

Я усмехнулся про себя. Ну да, конечно, «не хочет компрометировать». Стандартный развод, чтобы заманить клиента на кота в мешке. Было в этом что-то и от лотереи, и от авантюры.

— Опишите Олю, — сказал я, скорее из любопытства, чем из реального интереса. Просто чтобы поддержать разговор.

— Натуральная блондинка, восемнадцать лет, пятый размер груди! — отчеканила собеседница, и в голосе её послышалась гордость, будто она лично участвовала в создании этого шедевра.

Я чуть не поперхнулся.

— Какой-какой размер? Пятый?

— Именно так.

— И почём такое счастье?

Женщина бойко отрапортавала цены: час — сто долларов, два часа — сто пятьдесят, три часа — двести, ночь — пятьсот. Цифры прозвучали как музыка — чётко, профессионально, без запинки.

Ночь я отмёл сразу — вчера уже лохонулся с Алиной, вырубился после первого раунда, обидно было до сих пор. Два часа — как-то маловато, хотелось не только секса, но и человеческого общения, расслабиться после тяжёлого дня, поговорить, выпить, почувствовать рядом живое тёплое тело. Выбрал три.

— А если мне не понравится Оля, могу отказаться? — на всякий случай спросил я.

— Конечно, но я уверяю вас, Олечка вам понравится! — в голосе женщины звучала абсолютная, почти материнская убеждённость. От таких интонаций обычно хочется верить, даже если разум сопротивляется.

Я продиктовал адрес отеля. Положил трубку и посмотрел на часы. Половина седьмого.

Теперь оставалось только ждать.

Я прошёлся по номеру, поправил шторы, включил приглушённый свет в углу, выключил верхний. Достал из мини-бара бутылку шампанского — пусть стоит, пригодится. Конфеты из вчерашнего запаса переложил на столик. Вроде всё.

Сел в кресло, включил телевизор без звука, просто для картинки. По экрану мелькали какие-то лица, но я их не видел. Смотрел в одну точку и думал: что я вообще творю? Командировка, переговоры, контракты — и вдруг такое.

В голове некстати всплыл голос Тины. Её шутливый, но с хитринкой тон: «Смотри мне там, Стас. Я сразу почувствую, если ты мне изменишь. Даже не надейся, что отвертишься». Я усмехнулся своим мыслям. Хорошо, что телепатии не существует. А если бы и существовала — сейчас бы её барабанные перепонки точно не выдержали.

Но где-то глубоко внутри уже разгорался тот самый огонёк предвкушения, который делает жизнь не такой пресной. И совесть, как назло, молчала. Или просто сделала вид, что ничего не замечает.

Ровно через полчаса — минута в минуту — в дверь позвонили.

Один короткий звонок. Чёткий, деловой.

Я встал, подошёл к двери, поправил рубашку — я был ещё в том, в чём приехал, даже не переоделся. Светлая рубашка с длинным рукавом, джинсы, часы на руке. Открыл.

И замер.

На пороге стоял ангел.

Огромные голубые глаза смотрели прямо на меня — не в глаза даже, а куда-то в душу, с той особенной детской открытостью, от которой у взрослых мужиков подкашиваются колени. Белокурые волосы до плеч, аккуратно уложенные, чуть вьющиеся на концах, обрамляли лицо светлым ореолом. Лёгкий румянец на щеках — то ли от мороза, то ли от природы.

И грудь. Боже, какая грудь!

Белая зимняя куртка была натянута на ней так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и пуговицы разлетятся в стороны, как от внутреннего взрыва. Каждая пуговица держалась из последних сил, ткань натянулась до предела, и я невольно представил, что там, под курткой, — и у меня перехватило дыхание.

— Точно пятый размер! — вырвалось у меня вместо приветствия. Глупо, по-мальчишески, но я просто не смог сдержаться.

Она улыбнулась — светло, почти невинно, будто я сказал ей комплимент, а не ляпнул про грудь. В улыбке этой было что-то домашнее, тёплое, совсем не соответствующее ситуации.

— Здравствуйте. Я Оля, — голос у неё оказался мягким, приятным, с лёгкой хрипотцой, без той профессиональной слащавости, которая бывает у многих. Так говорят девушки из хороших семей, которые оказались здесь не по нужде, а по какой-то странной прихоти судьбы.

Она переступила порог, и я почувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, совсем не тяжёлый, не тот восточный «шлейф», который оставляют после себя многие. Пахло свежестью, чем-то неуловимо знакомым, может быть, яблоками или грушами.

— У нас такое правило: деньги я должна отнести водителю, — сказала она, снимая куртку. Под курткой оказалась простая белая блузка, расстёгнутая на верхние пуговицы, и грудь под ней — боже, эта грудь — натягивала ткань так же отчаянно, как только что куртку: — Я оставлю вам сумочку, в ней паспорт. Чтобы вы не волновались.

Она протянула мне небольшую сумочку — чёрную, лаковую, с блестящей молнией. Мелькнула корочкой документа, я успел заметить фотографию.

Я достал из кармана две сотенные купюры, вручил ей. Она взяла, кивнула, развернулась и пошла к лифту.

Я смотрел ей вслед. Узкие джинсы обтягивали бёдра — не тощие, а женственные, с плавным изгибом. Походка была плавной, грациозной, без той вульгарной виляющей походки, которую часто ставят себе такие девушки. Она шла как нормальная, живая девушка, просто красивая и уверенная в себе.

Двери лифта закрылись, а я всё стоял в проёме, глупо улыбаясь.

Потом закрыл дверь и, как последний маньяк, залез в сумочку.

Презервативы — пачка «Дюрекс», целая, нераспечатанная, на три штуки. Мятая пачка сигарет «Вог» — наполовину пустая. Кошелёк — розовый, кожаный, потёртый по углам. Я открыл его — пару тысяч рублей, скидочная карта какого-то магазина косметики. И паспорт.

Я раскрыл. «Кузнецова Ольга Дмитриевна, год рождения... Город Ярославль». Прописка — улица Свободы, дом такой-то. Всё сходилось. Фотография — та же девушка, только чуть младше, лет шестнадцать-семнадцать, с простым, почти деревенским лицом, без макияжа, с косичками, в школьной форме что ли? Без той столичной лощёности, которая была сейчас, но глаза — те же. Огромные, голубые, чистые.

Я положил паспорт обратно, застегнул сумочку, поставил на тумбочку в прихожей. Прошёл в комнату, сел в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

Минут через пять — я засекал по часам — раздался звонок в дверь.

Я открыл.

Она стояла на пороге — без куртки, в белой блузке и джинсах. Волосы она успела поправить, убрать за уши, открыв серьги — маленькие жемчужинки в ушах. Губы блестели розовой помадой.

— Можно? — спросила она, и в голосе её уже не было той деловитости, с которой она говорила про деньги. Теперь голос звучал мягче, теплее.

— Проходи, — я отступил, пропуская её.

Она вошла в номер, огляделась. Взгляд скользнул по кровати, по столику с шампанским, по приглушённому свету, по телевизору, работающему без звука.

— Уютно, — сказала она просто. И улыбнулась.

— Коньяк, шампанское? — спросил я, кивая на столик.

— Шампанское, — она чуть повела плечом: — Совсем чуть-чуть.

Я открыл бутылку — пробка выскочила с тихим хлопком. Разлил: ей — в узкий фужер, себе — коньяк в широкий стакан, граммов пятьдесят, чтобы быть в тонусе.

Она взяла бокал, сделала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. В глазах — лёгкое любопытство, смешанное с профессиональной оценивающей паузой.

— Ты всегда так готовишься? — спросила она, обводя взглядом номер: — Шторы, свет... Прямо как к свиданию.

— А разве у нас не свидание?

Она усмехнулась, но ничего не ответила. Сделала ещё глоток, поставила бокал на столик и откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу. Джинсы обтянули бёдра, блузка чуть натянулась на груди.

Я смотрел на неё и молчал. Она — на меня. Тишина была не напряжённой, скорее — изучающей.

— Ну, рассказывай, — сказала она, наконец: — Кто, откуда, зачем в Москве?

— Стас, — я протянул руку. Она пожала — ладонь тёплая, пальцы тонкие: — Из Риги. В командировке, выставка строительной техники.

— Скучно одному?

— Ага.

— Жена есть?

— Есть. И двое детей.

Она кивнула, будто ожидала. Без осуждения, просто приняла к сведению.

— Оля, — сказала она в ответ: — Из Ярославля. Про меня, наверное, уже рассказали: блондинка, пятый размер, восемнадцать лет.

— Примерно так.

— Врут, — она усмехнулась: — Девятнадцать уже. А размер — да, пятый. Тут не врут.

Я усмехнулся в ответ, отхлебнул коньяка. Разговор потек сам собой — о Москве, о Риге, о выставках, о том, как она оказалась здесь. Оля рассказывала легко, без надрыва, но и без лишних подробностей. Как о работе — не больше.

Я смотрел на неё и думал: красивая. Очень красивая.

Мы сидели за диванным столиком и болтали, словно были давно знакомы. Холодное шампанское пузырилось в бокалах, коробка шоколадных конфет таяла незаметно. Оля оказалась не просто красивой куклой. Она была умна, остроумна, с лёгкой иронией в голосе. Рассказывала про Ярославль, про то, как приехала в Москву, про работу в цветочном магазине.

Я слушал её и готов был слушать бесконечно. Но тело брало своё. Видя перед собой такую сексуальную прелестницу, я с трудом сдерживался, чтобы не наброситься прямо здесь, за столиком.

Оля, прочитав мой жадный взгляд, мягко улыбнулась.

— Я в душ, скоро вернусь, — сказала она, вставая.

Я кивнул, проводив её фигурку взглядом, полным предвкушения. Она подхватила с пола небольшой пакет — тот самый, что принесла, когда вернулась после того, как отнесла деньги водителю. Раньше я не обратил внимания, а сейчас заметил: в пакете что-то белое, кружевное, обещающее.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода.

Пока она мылась, я допил рюмку коньяка, съел ещё пару конфет и перебрался с кресла на диван. Телевизор щёлкать не стал — просто включил музыкальный канал, нашёл что-то медленное, тягучее, с глубоким басом. Сделал звук погромче, но не слишком — чтобы не заглушать шум воды, чтобы слышать каждый миг приближения.

Сердце уже колотилось где-то в горле.

Вскоре вода стихла. Через минуту щёлкнул замок, дверь открылась — и она предстала передо мной.

Я замер.

Она стояла в проёме, и свет из ванной падал на неё сзади, создавая ореол вокруг фигуры. На ней было только бельё — белое, кружевное, невесомое. Трусики — узкие, почти прозрачные, с высокой линией бедра, едва прикрывающие самое сокровенное. Бюстгальтер — ажурный, на тонких бретельках, который с трудом, отчаянно сдерживал её главное богатство. Грудь тяжело наливалась в кружевах, соски уже проступили сквозь ткань — тёмные, твёрдые, ждущие.

Поверх белья был накинут короткий пеньюар — белый, полупрозрачный, с воздушными рукавами, который ничего не скрывал, только дразнил, подчёркивая каждый изгиб. И туфли — белые, лаковые, на высоченных шпильках, делавшие её ноги бесконечными.

— Хочешь посмотреть, как я танцую? — спросила она, блеснув белозубой улыбкой.

Я проглотил язык и только молча кивнул. Во рту пересохло так, что хоть водой запивай.

Из динамиков полилась медленная, тягучая мелодия — низкий женский голос, фортепиано, редкие удары басов.

Оля закачалась в танце.

Сначала просто стояла, покачивая бёдрами в такт музыке, закрыв глаза. Руки медленно поползли вверх — от бёдер к талии, от талии к груди, оглаживая себя сквозь кружево. Пальцы коснулись плеч, скользнули по шее, зарылись в волосы, откидывая их назад.

Медленно. Томно. Каждое движение было наполнено той особенной, животной грацией, которая не даётся тренировками — либо есть, либо нет. У неё было.

Она повернулась ко мне спиной, прогнулась, отставив зад, обтянутый белым кружевом. Руки скользнули по ягодицам, по бёдрам, вниз, к коленям, и она медленно, очень медленно начала приседать, почти касаясь пола, и так же медленно поднялась.

Я смотрел и не верил, что это происходит со мной.

Она снова повернулась лицом, подошла ближе — так близко, что я чувствовал тепло её тела, запах геля для душа, смешанный с её собственным ароматом. Взялась за край пеньюара у плеча и медленно, дразняще, потянула вниз.

Ткань соскользнула по руке, по груди, упала на пол.

Она осталась в одном белье. И в туфлях.

Я сглотнул. Член в джинсах уже стоял так, что молния больно давила, но я не смел пошевелиться, боясь спугнуть это волшебство.

Она повернулась в пол-оборота, завела руки за спину. Пальцы нащупали застёжку бюстгальтера. Щелчок — и кружево ослабло. Она придержала чашечки руками, потом медленно, очень медленно убрала ладони.

Бюстгальтер упал на пол.

Два шикарных полушария освободились, качнулись, заколыхались в такт музыке. Грудь была идеальной формы — несмотря на большой размер, высокая, тугая, смотревшая вверх острыми, уже напрягшимися до предела сосками. В полумраке номера её кожа отливала мраморной белизной — как у античной статуи, только живая, тёплая, доступная.

Я перестал дышать.

Она играла с собой — проводила ладонями по груди, снизу вверх, сжимала, отпускала, дразнила соски, касаясь их кончиками пальцев. Потом опустила руки ниже, по животу, к бёдрам. Зацепилась пальцами за край трусиков.

Медленно, бесконечно медленно, она стянула их по бёдрам вниз, чуть приседая, показывая мне каждое движение, каждый сантиметр открывающейся кожи. Трусики упали к её ногам. Она перешагнула через них и выпрямилась.

Совершенно голая. В одних белых туфлях на шпильках.

Она стояла посреди комнаты, и свет от телевизора падал на неё, высвечивая каждый изгиб. Руки её снова заскользили по телу — по внутренней стороне бёдер, уже влажных, по плоскому, упругому животу, по груди. Она словно изучала себя, показывала мне всю себя, без остатка.

Потом разметала волосы по плечам, заложила руки за шею и замерла.

Открытая. Доступная. Божественная.

У меня пересохло во рту так, что язык прилип к нёбу. Сердце колотилось как бешеное, готовое выскочить из груди. Я забыл, кто я, где я, зачем я здесь. Я просто пялился во все глаза на обнажённую Олю, стоящую в двух метрах от меня, и не мог поверить, что такое вообще бывает.

Она поймала мой взгляд, улыбнулась той самой улыбкой — невинной и порочной одновременно. Медленно, покачивая бёдрами, подошла к дивану. Остановилась вплотную, почти касаясь моих колен своими бёдрами.

— Ну, — сказала она тихо: — И долго ты ещё будешь сидеть?

Я протянул руку и положил ладонь на её бедро. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она чуть вздрогнула от прикосновения — или мне показалось.

— Ты невероятная, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Знаю, — ответила она просто, с лёгкой усмешкой. — Но приятно слышать.

Она сидела на моих бёдрах, тёплая, живая, и я чувствовал, как её вес давит на меня, как её кожа касается моей — через тонкую ткань джинсов, через мою рубашку. Грудь её покачивалась в такт дыханию, соски смотрели прямо на меня, тёмные, твёрдые, напряжённые до предела.

Когда песня стихла и началась следующая — такая же медленная, тягучая, с глубоким басом, — она, раскованно улыбнувшись, подошла ко мне и, расставив ноги, снова взобралась на мои бёдра, лицом ко мне.

Я прижал ладони на тяжёлые, налитые полусферы грудей. Они едва умещались в ладонях — я чувствовал их тяжесть, их упругую, податливую плотность. Пропустил между пальцами твёрдые, как горошины, соски. Кожа была невероятно гладкой, тёплой, пахло от неё свежестью геля для душа и тем сладким, чуть приторным парфюмом, который она нанесла перед выходом.

Я сжимал грудь, мял её, наблюдая, как соски твердеют ещё сильнее под моими пальцами. Оля прикрыла глаза, чуть запрокинула голову, и из её горла вырвался тихий, низкий звук — не стон даже, а что-то среднее между вздохом и мурлыканьем.

Мне хотелось касаться всего, что я видел. Ладони скользнули вниз: по подтянутому животу, где под кожей перекатывались мышцы, по нежному лобку с аккуратной полоской светлых волос, замерли на внутренней стороне разведённых бёдер. Там было влажно. Не та стандартная «смазка для работы», которую наносят перед выходом, а настоящая, обильная, тёплая влага настоящего возбуждения. Она текла, стекала по бёдрам, и когда я провёл пальцем по самой середине, палец утонул в скользкой глубине.

Я обнял её за талию и, мягко заваливая, уложил спиной на диван. Оля лежала передо мной, раскинув руки, готовая выполнять любые желания. Глаза её смотрели на меня из-под полуопущенных ресниц, в них было и ожидание, и вызов, и что-то ещё — может быть, благодарность за то, что я не тороплюсь, что смакую каждое мгновение.

Угадав мои мысли, она максимально широко раскинула ноги, согнутые в коленях. Открылась вся, без остатка. Я нагнулся, широко раздвинул пальцами податливые, набухшие половые губки. Моему взору открылось влагалище: чудесного, пурпурного цвета, блестящее от соков, маленькое, аккуратное, но невероятно манящее. Каждая складочка, каждая морщинка была видна — и от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Я потерял ощущение реальности, водя пальцем по краю раскрытой вагины, собирая влагу, размазывая её по внутренней стороне бёдер. Оля вздрагивала при каждом прикосновении, дышала всё чаще.

Положив левую ладонь ей на живот, пальцем правой я нежно, почти невесомо, потёр светлый бугорок клитора. Он уже выскользнул из своей капюшончика — плотный, твёрдый, готовый. Оля чуть прогнулась, живот под моей ладонью напрягся, стал твёрдым, как доска. Я положил всю ладонь на её мокрую промежность и мелкой вибрацией трёх сложенных пальцев начал теребить клитор. Олино дыхание изменилось, стало частым, прерывистым, с лёгкими всхлипами.

Я убрал руку. Она застонала от потери — но ненадолго.

Притягивающая взгляд, страстно-бордовая пещерка влагалища раскрылась, приняв почти округлую форму. Осторожно, наслаждаясь процессом, я ввёл два пальца по нижней поверхности скользкой, горячей пещерки. Повращал ими, прижимая к переднему своду, провёл вдоль мягкой, бархатистой стенки, пока опять не достиг клитора.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что совершенно забыл, кто она и зачем здесь. Забыл, что это проститутка, что с такими не целуются, не делают куннилингус, не смотрят в глаза так долго. Все эти негласные правила, которые я для себя вывел за годы командировок — они просто исчезли. Осталась только она. Осталось это тело, этот запах, эти звуки. Осталась живая, настоящая женщина, которая дрожит под моими пальцами и дышит всё чаще.

И мне было всё равно.

От нахлынувшего возбуждения мне стало жарко, кровь стучала в висках так, что в ушах звенело. Вид красивого тела девушки, лежащей так близко, доступной, раскрытой передо мной, взвинчивал меня до предела. Член в джинсах уже ныл, пульсировал, упирался в ширинку так, что, казалось, ткань вот-вот лопнет.

Склонившись, я кончиком языка несколько раз лизнул багровый, набухший клитор. Оля вздрогнула всем телом, заерзала попкой по дивану и вытянула ноги, напрягая икры до дрожи. Весь её вид говорил: она возбуждена не меньше меня. Может быть, даже больше.

Я выпрямился, положил ладони на её грудь и начал легонькие, нежные поглаживания. То по отдельности, то обе сразу, описывая круги вокруг сосков. Кожа под пальцами горела, соски стали твёрдыми, как камешки. Затем сосредоточился на них: теребил пальцами, слегка сдавливая, а после ласкал ртом и языком, обводя круги, пощипывая губами. Грудь набухла ещё больше, стала твёрже, тяжелее, будто налилась молоком.

Слегка полизывая, я ласкал верхушку языком, потом, не выдержав, полностью вобрал в рот тугой сосок. Посасывая его, чувствуя, как он упирается в нёбо, я спускался всё ниже. Целовал живот, бёдра, внутреннюю сторону ног — везде, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной.

Достигнув манящего, влажного лона, легонько коснулся головки клитора. Оля вздрогнула, широко развела ноги, задвигала бёдрами и попкой, чуть приподнимая её. Дыхание сбилось, стало хриплым, с присвистом. А когда я провел ладонью по гладкой промежности, собирая выступившую влагу, она неожиданно, плотно, жадно прижалась горячей, раскрытой вульвой к моей ладони и мелко, часто задёргала низом живота.

Совсем потеряв контроль, я раздвинул лепестки губ языком и проник в тёплую, раскрытую пещеру. Начал круговые движения в сочетании с движениями из стороны в сторону. Вкус был живой, чуть сладковатый, с лёгкой кислинкой и металлическим оттенком крови — настоящий, человеческий, не приторный. Свободной рукой я гладил её груди, живот, бёдра, а пальцами другой руки продолжал массировать вокруг клитора, не прекращая вращать языком внутри.

Оля задвигалась ещё интенсивнее, задышала открытым ртом. Из горла её вырывались уже не вздохи — настоящие стоны, низкие, гортанные, которые она не пыталась сдерживать.

Моё возбуждение достигло апогея. Член просто разрывал штаны, пульсировал так сильно, что, казалось, ещё немного — и я кончу, даже не прикасаясь к себе. Но я держался. Знал, что сейчас главное — она.

Не отрываясь, я начал кончиком языка очень нежно водить вокруг самого клитора, чувствуя, как он твердеет и растет прямо под языком, высовываясь всё больше между потемневших, разбухших губ. Затем накрыл его всей плоскостью языка и стал вылизывать, увеличивая нажим, ритм, страсть.

Оля закричала. Громко, уже не сдерживаясь, забыв, где она и кто может услышать. Тело её ещё больше напряглось, дугой выгнулось, дыхание сделалось сбивчивым, с присвистом. Она прогнулась, протяжно застонала и мелко, конвульсивно задёргалась. Влагалище ритмично сокращалось вокруг моего языка, выдавливая тягучую, прозрачную смазку, которая медленно стекала по промежности к анальной дырочке и ниже, на диван, оставляя тёмное влажное пятно на обивке.

Оля, дрожа всем телом, громко, взахлёб кончала. Оргазм, как взрыв, потряс её тело, покрыл поясницу и бёдра мелкой, блестящей испариной. Она выгнулась в последний раз и замерла — с открытым ртом, с закатившимися глазами, с трясущимися руками.

Восхитительное зрелище женской разрядки.

Замерев на миг, девушка расслабленно, с приоткрытым ртом, распласталась на диване, тяжело дыша. Грудь её тяжело вздымалась и опадала, живот подрагивал в остаточных судорогах.

Я смотрел на неё и не мог насмотреться. Такая красивая, такая живая, такая настоящая.

Через пару минут Оля пришла в себя. Улыбнулась — сладко, по-кошачьи, довольно. Потянулась всем телом, как кошка после долгого сна. Села, поджав под себя колени, и посмотрела на меня — мутным ещё, но уже благодарным взглядом.

— Ну, ты даёшь! — выдохнула она, благодарно касаясь моей руки: — Такое со мной впервые. Честно. Никто так не умел.

— Теперь жди ответку, — хрипло сказал я.

Она усмехнулась, скользнула взглядом вниз, туда, где член уже готов был разорвать джинсы.

— Вижу, заждался.

Она расстегнула мой ремень. Ловкие пальцы справились с пуговицей и ширинкой за секунду. Когда она стащила трусы, мой член выскочил наружу, торча вертикально вверх, готовый, налитой до синевы, с тугой, блестящей головкой, с которой уже стекала прозрачная капля.

Оля взяла его в руку, и по моему телу от удовольствия поползли мурашки. Волоски на руках встали дыбом. Склонившись, она медленно, с наслаждением облизала головку, прошлась языком по стволу вверх-вниз, собирая выступившие капельки. Спустилась до яиц, нежно, аккуратно вылизывая их, беря в рот по очереди. Я весь трепетал от наслаждения, мышцы живота ходили ходуном, ноги начинали дрожать.

Игриво и очень нежно Оля рукой стала ласкать мошонку, перекатывая яйца в пальцах. Образовав губами крепкое, гладкое кольцо, она взяла головку в рот и медленно опустилась к самому основанию. Член утонул в её горячем, влажном рту целиком, до самого горла. Она замерла на секунду, привыкая, потом так же медленно поднялась обратно.

Я уже подумал, что сейчас кончу, но она вдруг прекратила движения. Посасывая верхушку ствола, она втянула его наполовину и быстро вынула, не ослабляя сжатия губ. Проделала это несколько раз — головка с характерным влажным «чмок» выскальзывала из плотного колечка. Затем снова начала медленно вылизывать член от головки до самых яиц, выписывая языком круги и восьмёрки.

Это была сладкая пытка. Она доводила меня до верхней точки блаженства и отпускала, не давая кончить. Пропустив мою ногу между своих, она при этом ещё и тёрлась набухшим клитором о мою кожу, продолжая ласкать член ртом.

Опять взяв в рот полностью весь ствол, она, то увеличивая, то замедляя темп, водила губами от головки до основания, держа руки у меня под ягодицами, сжимая их. Я задыхался от наслаждения, хватал ртом воздух, в глазах темнело.

Очень медленно облизывая член, она остановилась на нежной уздечке под головкой. Водя по ней языком, она довела меня до состояния, когда член готов разорваться от притока крови, но спустить невозможно — сплошное, нестерпимое напряжение у корня, отдающее в яйца, в поясницу, в позвоночник.

Помучив меня ещё немного, она сделала перерыв, продолжая двигать рукой по основанию. Снова плотно обхватив губами головку, увеличила глубину, ускорила движения и заработала ртом по-настоящему, ритмично, глубоко, без остановки.

Но вдруг она замерла, выпустила член и, отстранившись, выжидающе посмотрела на меня. Я понял — пора. Быстро скинул с себя остатки одежды, отшвырнул их на пол и откинулся спиной на диван, ловя ртом воздух.

Оля тем временем ловким, почти незаметным движением натянула на мой член презерватив — я даже не заметил, когда она успела его распаковать. Встала надо мной на четвереньки, направила ствол себе в щель и медленно-медленно, миллиметр за миллиметром, оделась на него.Я чувствовал, как стенки её влагалища раздвигаются, принимая меня, как горячо, как тесно внутри. Она замерла на секунду, когда я вошёл до конца, давая себе привыкнуть. Потом начала двигаться.

Совершала движения вверх-вниз лишь по чуть-чуть, играя, дразня. Я старался просунуть член глубже, когда она насаживалась, и в такт ей подмахивал задом. При этом девушка ритмично сжимала член влагалищем — я чувствовал, как стенки пульсируют, усиливая трение, как они массируют каждый миллиметр ствола.

Наши движения становились резче, чаще, отчаяннее. Я уже целиком входил в Олю, чувствуя, как её лоно принимает меня до упора, как головка упирается в самую глубину. Она стонала уже не сдерживаясь, в голос, срываясь на крик.

И тут у меня в мозгу словно взорвался фейерверк.

По телу прошла мощная судорога, и я, зарычав, не сдерживая себя, начал кончать. Толчок за толчком, пушечными выстрелами, сперма заполняла оболочку презерватива, растягивая её, делая тёплой и скользкой. Я чувствовал, как пульсирует член, как дёргается головка, как сжимаются яйца, выжимая последние капли.

Блаженство волной накрыло меня с головой, унося в темноту. Я лежал, ничего не осознавая, без сил, без мыслей, без звуков. И лишь когда реальность начала потихоньку возвращаться, обнаружил Олю, положившую голову мне на грудь.

Она водила пальцем по моему животу, вырисовывая круги. Дышала ровно, глубоко.

— Ну как? Я молодец? — спросила она, когда мой взгляд приобрёл осмысленность.

— Ещё какая молодец! — выдохнул я, всё ещё под впечатлением: — И такая умелая! Где ты такому научилась?

— Да был учитель, — уклонилась она с загадочной улыбкой.

***

Потом мы долго разговаривали.

Оля лежала рядом, положив голову мне на плечо, и рассказывала. Коротко, без надрыва, без попытки вызвать жалость. Просто факты.

Отец — законченный алкаш. Мать — вечно усталая от пьянок мужа, работы на ткацкой фабрике и троих детей. Впятером в двушке хрущёвского типа в Ярославле. Вечный запах щей, вечные крики, вечное "нет денег". После школы Оля устроилась в цветочный магазин — хотела красоты, хотела видеть цветы, а не серые стены фабрики.

Там её приметил столичный бизнесмен. Имя не назвала, просто «бизнесмен». Он приезжал в командировки, покупал цветы для каких-то встреч, задержался взглядом. Потом ещё и ещё. Охмурил, предложил переехать в Москву. Она согласилась, решив, что это её шанс вырваться из серой бытовухи, из этой безысходности.

В Москве он снял ей квартирку в спальном районе, содержал, часто навещал. Полгода она жила как в раю — дорогие рестораны, подарки, внимание. А потом он исчез. Просто пропал без следа, телефон молчал, в квартире больше не появлялся. Через месяц из неоплаченной квартиры пришлось съехать.

Домой возвращаться? Она даже не рассматривала. Там её никто не ждал, там было только хуже. Подруга-одноклассница, работавшая в эскорт-услугах, предложила подработку. Сначала Оля отказывалась, боялась, брезговала. А потом прижало — деньги кончились, есть нечего, платить за жильё нечем. Согласилась.

И вот она здесь, в моём номере. Рассказывает это спокойно, без дрожи в голосе, как историю чужой жизни.

Я слушал, смотрел на неё, на её прекрасное, расслабленное после секса тело, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на голубые глаза, смотрящие в потолок. И чувствовал, что меня снова манит эта красота. Снова хочется касаться, целовать, чувствовать.

Бросил взгляд на часы. Время пролетело не заметно. Три оплаченных часа заканчивались через полчаса.

— Ещё разочек, наверное, не успеем? — спросил я, уже готовый предложить дополнительную оплату.

Оля посмотрела на настенные часы, потом на меня. Взяла телефон, сделала вызов. Коротко, без предисловий:

— Алё, Лариса? Это я. Я сегодня больше не работаю. Окей. Пока!

Бросила трубку на тумбочку и повернулась ко мне.

— Успеем, — сказала она просто: — Я никуда не спешу.

Она улыбнулась той самой улыбкой — невинной и порочной одновременно — и скользнула взглядом вниз, туда, где член после небольшого перерыва снова начинал подавать признаки жизни.

— Отдохнул? — спросила она, проводя пальцем по моей груди, спускаясь всё ниже, к животу, к паху.

— Почти, — выдохнул я.

Она наклонилась и взяла член в рот.

Сразу — глубоко, без прелюдий, без дразнилок. Будто и не было этих минут отдыха, будто мы продолжали тот же бешеный ритм. Я откинул голову на подушку, запустил пальцы в её волосы и закрыл глаза.

Она делала это не так, как в первый раз. Теперь не было игры, не было дразнящих остановок — только чистый, глубокий, ритмичный минет, от которого у меня подкашивались ноги даже в лежачем положении. Она брала целиком, до самого горла, замирала на секунду и медленно выпускала, чтобы тут же взять снова. Ритм учащался, дыхание сбивалось, и я чувствовал, как внутри снова нарастает знакомая волна.

Но останавливаться я не хотел. Хотелось растянуть, хотелось попробовать всё.

— Хватит, — выдохнул я, останавливая её: — Иди ко мне!

Оля потянулась к тумбочке, взяла презерватив. Распечатала, достала — и вдруг, глядя мне прямо в глаза, взяла его в рот. Не руками — губами. Аккуратно, медленно натянула на мой член, языком расправляя резину по стволу, головке, до самого основания.

— Шикардос! — выдохнул я.

Она только усмехнулась, довольно, по-кошачьи, и села сверху.

Она двигалась медленно, покачивая бёдрами, находя тот угол, тот ритм, который нравился ей. Я смотрел снизу вверх на её тело — грудь подпрыгивала в такт, соски смотрели прямо на меня, тёмные, твёрдые. Она откинула голову назад, волосы рассыпались по плечам, по спине, касались моих ног.

— Хорошо? — спросила она, чуть приоткрыв глаза.

— Очень.

Она ускорилась. Я приподнял бёдра навстречу, входя глубже.

Потом я перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова. Глубоко, до самого упора, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг члена. Она застонала — громко, уже не сдерживаясь.

— Ещё, — выдохнула она. — Вот так.

Я вбивался в неё ритмично, глубоко, чувствуя, как растёт напряжение. Потом снова перевернул — на бок, приподняв ногу, вошёл под другим углом. Она вскрикнула — этот угол оказался особенно чувствительным.

Мы меняли позы, как в калейдоскопе. Сзади, сверху, лёжа, стоя — каждое движение отдавалось в нас обоих дрожью, стонами, сбитым дыханием.

Я чувствовал, что приближаюсь. И она тоже — по тому, как сжималось её влагалище вокруг члена, по тому, как дыхание срывалось на хрип, по тому, как она выгибалась подо мной.

Последние движения — резкие, глубокие, отчаянные — и мы кончили вместе.

Я почувствовал, как напряглись её мышцы, как пульсация внутри неё совпала с пульсацией моего члена. Сперма толчками заполняла презерватив, а она дрожала, выгибалась, кричала — громко, уже не стесняясь, забыв про всё на свете.

Потом мы замерли.

Она лежала подо мной, тяжело дыша, мокрая от пота. Я — на ней, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как колотится сердце где-то под рёбрами.

— Боже, — выдохнула она наконец: — Ты меня убиваешь.

— В хорошем смысле?

— В самом лучшем.

Я перевернулся на спину, притянул её к себе. Она положила голову мне на грудь, и мы лежали так, слушая, как затихает дыхание, как успокаивается сердце. Её волосы щекотали кожу, пальцы лениво вычерчивали круги у меня на животе. За окном всё так же падал снег — крупный, московский, бесконечный. В номере было тихо, только кондиционер гудел где-то в стене, и этот гул казался частью сна.

Минут через десять она пошевелилась. Подняла голову, посмотрела на меня. В глазах — тёмных, глубоких — уже не было той профессиональной настороженности, с которой она вошла. Только тепло и лёгкая, сонная истома.

— Ты чего? — спросил я.

— Смотрю на тебя, — ответила она просто: — Редко таких встречаю.

— Каких?

— Которые не спешат. Которым не надо просто залезть и убежать. Которые... — она замялась, подбирая слово: — Которые видят человека. А не дырку.

Я усмехнулся, погладил её по спине.

— Ты тоже не совсем стандартная.

— Это комплимент?

— Это факт.

Она улыбнулась, поцеловала меня в плечо и снова уткнулась носом в грудь. Мы лежали молча, и это молчание было уютным, тёплым, совсем не напряжённым.

Эта ночь была великолепна.

Ещё один раз мы слились в обоюдном оргазме — не торопясь, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Пробовали разные позы, разные ритмы. Она садилась сверху, откинув голову назад, и я смотрел снизу вверх на её тело, на грудь, подпрыгивающую в такт, на разметавшиеся волосы, на прикушенную губу. Потом я входил сзади, сжимая её бёдра, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей.

Мы целовались. Да, целовались — хотя я знал, что с проститутками не целуются. Но с ней почему-то можно было всё. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли шампанским и ею самой. Она не отворачивалась, не уклонялась — отвечала, жадно, глубоко, запуская пальцы мне в волосы.

И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что забыл, кто она. Забыл про агентство, про деньги, про правила. Была только она — Оля, девятнадцать лет, пятый размер, Ярославль. Живая, настоящая, тёплая.

Я удивлялся, откуда у меня берутся силы. Казалось, после первого раза должен был вырубиться, как вчера с Алиной, — но нет. Организм работал как часы, подгоняемый желанием, восторгом, этой невероятной близостью. Каждый раз, когда я думал, что всё, предел, — она касалась меня, смотрела в глаза, улыбалась, и внутри снова загорался огонь.

Под утро, когда за окном уже начало светлеть, а снегопад наконец стих, я провалился в сон. Тяжёлый, глубокий, без сновидений. Но сквозь него, сквозь плотную завесу темноты, я почувствовал поцелуй в щёку — лёгкий, невесомый, как прикосновение крыла бабочки. И услышал голос — тихий, чуть хриплый, ангельский:

— Прощай, Стас. Всё было классно. Я тебя запомню. И ты меня не забывай.

Я хотел ответить. Хотел открыть глаза, обнять её, сказать что-то важное — может быть, попросить остаться, может быть, спросить телефон, может быть, просто поблагодарить. Но тело не слушалось. Сознание проваливалось обратно в тёплую, тягучую темноту, и последнее, что я почувствовал — её пальцы, коснувшиеся моего лица.

А потом — тишина.

И тут, как гром среди ясного неба, в голову ворвался голос Тины. Её шутливый, но с хитринкой тон: «Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь. Даже не надейся!»

Почувствовала? Нет, бред.

Но почему-то внутри кольнуло. Стыдно? Нет, не стыдно. Скорее... неуютно. Будто я перешёл какую-то черту, о которой сам себе не сказал.

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Тина далеко, в Риге. Она ничего не узнает. Да и что узнавать? Ночь с проституткой в Москве — это же не измена? Это просто... разрядка. Просто секс. Просто тело.

Москва ждала.

А Тина... Тина пусть остаётся в Риге. Со своей мистикой и своими правилами...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026