Уроки английского – 2. Ученица

Глава 10. Вкус учителей

Большая перемена. Мы с Катой встретились в парке — подышать воздухом, поболтать, подальше от столовской суеты. Солнце светило сквозь кроны старых дубов, трава была мягкой и густой, и в воздухе пахло прогретой землёй, прелыми листьями и чем-то сладковатым — может, цветущими кустами где-то за оградой.

Мы сели на скамейку у живой изгороди, болтали о пустяках: о скучных лекциях, о том, что в столовой опять дали пересоленную рыбу, о преподавателе с гуманитарного, который ходит в одних и тех же носках с дыркой.

— Скукотища, — зевнула Ката, вытягивая ноги. — Хочется развлечься. Быстрее бы пятница...

— Да, — кивнула я, откидываясь на спинку скамейки. — Тот домик... камин, виски, компания.

Ката усмехнулась, прикрыла глаза.

— И как мы с тобой тогда... — она не договорила, но я поняла. — Хорошо было.

Я вздохнула. Солнце припекало, в парке было тихо, только птицы щебетали где-то в ветвях. Через неделю снова пятница — и мы обязательно поедем в тот домик.

— Ладно, — сказала Ката, открывая глаза. — Мечты мечтами, а скоро у меня этот зануда по философии опять будет втирать про этику. Пойдём, может, кофе возьмём?

Я уже хотела встать, но Ката вдруг кивнула куда-то в сторону аллеи.

Я обернулась. С боковой дорожки, ведущей к спортзалу, показался знакомый силуэт.

— А вот и развлечение, — сказала я, дёрнув её за рукав.

Из-за поворота вышел Хосе — в синих джинсах, свободной серой футболке, с наушниками в ушах. Его походка была ленивой, расслабленной, он покачивал плечами в такт музыке, которую слушал. Заметив нас, сбавил шаг, вытащил один наушник.

— О, девчонки! — улыбнулся он своей тёплой, чуть ленивой улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то сжималось. — Тоже сбежали от преподавателей?

— Ага, — ответила Ката. — Присоединяйся.

Он подошёл, присел на скамью рядом со мной — так близко, что я почувствовала тепло его тела через ткань джинсов. Пахло от него кофе и табаком — и чем-то ещё, неуловимо мужским, чистым, тёплым. Я вдохнула глубже, и этот запах поплыл по венам: мысли смешались, внутри всё сжалось, оживая после обеденной вялости.

— Как выходные? — спросил он, поглядывая то на меня, то на Кату. — После камина вы пропали. Хорошо отдохнули?

— Отлично, — ответила я, и мой голос почему-то стал ниже, с хрипотцой.

— А ты? — спросила Ката, наклоняясь чуть вперёд, так что её толстовка сползла с плеча.

— Я тоже, — он чуть прищурился, и его взгляд задержался на моих губах дольше, чем нужно.

Повисла пауза. Но не неловкая — та, в которой воздух становится густым, почти осязаемым, а тишина звенит от напряжения. Я услышала, как птицы затихли где-то в кронах. Только наше дыхание — ровное пока, но уже сбивающееся.

— В парке сейчас мало кто ходит, — негромко сказала Ката. — Все на перемене в столовой или в коридорах.

Я огляделась. Деревья, кусты, живая изгородь. Дорожка пуста. Ни души. Только мы трое и эти старые дубы, которые, казалось, смотрели на нас свысока, равнодушно.

— Минут двадцать у нас есть, — добавила я, чувствуя, как внутри разгорается знакомое, щекочущее предвкушение.

Хосе не ответил. Просто подвинулся ближе — чуть-чуть, так что его бедро прижалось к моему. Тёплое, твёрдое. Моё тело отреагировало мгновенно: мурашки побежали по спине, соски затвердели, и я машинально повела плечами, поправляя футболку.

— Тогда не будем терять время, — сказала я, вставая.

На секунду мелькнуло другое: беседка в московском саду, Дмитрий, его очки на переносице, и «Сон в летнюю ночь» на английском, который он читал вслух, а я сидела на коленях, вбирая его член в рот, боясь, что отец или Мишель нас застукают.

Мои ноги слегка дрожали — не от страха, от ожидания. Я взяла Хосе за руку, его ладонь была горячей, сухой, пальцы сжались вокруг моих, и он позволил увести себя за скамейку, в тень большого дуба, где нас почти не было видно с главной аллеи. Трава здесь была мягче, влажнее, и пахло землёй сильнее.

Мы подложили под колени свои пакеты с тетрадками — чтобы не испачкать джинсы от травы. Ката опустилась на колени первой, её профиль был сосредоточенным, с лёгкой усмешкой в уголке губ. Волосы упали на лицо, она не поправила. Её глаза блестели.

Трава упруго пружинила под пакетом, холодок от земли проникал сквозь полиэтилен, джинсы, к коленям, но я почти не чувствовала его — только жар внизу живота, который разгорался всё сильнее, становясь плотным, тягучим, почти болезненным. Сердце колотилось где-то у горла, и я слышала его удары в висках — тук-тук, тук-тук. В ушах шумело.

Мы смотрели снизу вверх на Хосе, на его джинсы, на член, который уже начал твердеть, приподнимая ткань. Он прислонился спиной к шершавому стволу, тяжело дыша. Кора была грубой, я видела, как он чуть поморщился, когда прижался к ней, но тут же расслабился. Его рука дрожала, когда он расстёгивал джинсы. Пуговица поддалась с глухим щелчком, который в тишине парка показался оглушительным. Молния заскрежетала — металлический звук, от которого у меня мурашки побежали по спине. Член выпрыгнул из теснины джинсов, и я увидела его — ещё не полностью твёрдый, но уже набухающий, с розовой головкой, блестящей от капельки влаги, которая выступила на самом кончике.

Пахло от него острее, чем от одежды — тем самым мужским, терпким, сладковатым, от чего у меня пересохло в горле, закружилась голова. Этот запах вперемешку с запахом влажной земли, прелых листьев, Катиных цветочных духов и моего собственного возбуждения, которое уже пропитало ткань джинсов, создавал коктейль, от которого я чувствовала себя пьяной.

Я взяла головку в рот. Первое прикосновение — кожа горячая, гладкая, как атлас, но с лёгкой шероховатостью, которую я чувствовала языком. Вкус был живым, густым, тёплым — тем самым, от которого внутри всё переворачивается. Я зажмурилась на секунду, вбирая это ощущение, запоминая его. Потом открыла глаза.

Я обвела головку языком по кругу — медленно, чувствуя, как под языком пульсирует жилка, как набухает головка, становясь твёрже. Мои губы плотно обхватывали её, создавая вакуум. Я сжимала щёки, втягивая воздух, и слышала влажный, причмокивающий звук.

Ката одновременно лизала ствол снизу, проводя языком по венам, которые вздулись, стали твёрдыми, извилистыми. Я видела краем глаза, как её щёки втягиваются, как она вбирает его глубоко, почти до основания. Её дыхание — горячее, частое — касалось моей щеки. Я чувствовала тепло её тела рядом, слышала, как она тихо мычит, и этот звук отдавался у меня внизу живота спазмом.

Наши головы сталкивались, когда мы менялись позицией, и в этот момент я ощущала себя частью чего-то единого — двух девушек, одного члена, одного ритма. Это было как танец, который мы разучили до совершенства за те ночи в бассейне и в домике у камина. Синхронно, без слов.

Хосе тихо застонал, прикрыв рот ладонью — на всякий случай, хотя вокруг никого не было. Стон вырвался из глубины грудной клетки, и я почувствовала вибрацию в своём рту. Его член стал твёрдым, горячим, пульсирующим. Я чувствовала, как он напрягается у меня во рту, как напрягаются мышцы его живота, как он сдерживается, сжимая свободную руку в кулак.

Ката взяла его глубже, почти до горла, и я услышала, как он выдохнул сквозь зубы — шипящий, сдавленный звук. Его бёдра чуть подались вперёд, навстречу нашим ртам, и он тут же отдёрнулся, боясь зайти слишком глубоко.

Мы менялись. Я лизала яйца — нежно, осторожно, вбирая их в рот по одному, чувствуя, как кожа натянута, горяча, как под ней перекатываются семенники. Пахло от них острее, чем от члена — концентрированно, по-мужски. Ката в это время брала член глубоко, ритмично, с влажными, причмокивающими звуками, от которых у меня внутри всё сжималось, клитор пульсировал в такт её движениям.

Потом наоборот — я брала в рот, она лизала основание. Наши языки встречались на его члене, скользили друг по другу, смешивая слюну. Вкус становился гуще, насыщеннее — смесь его смазки, моей слюны, её слюны. Пахло нами — тремя, смешанными в одно целое, как будто мы стали одним существом с тремя ртами, тремя языками, одним пульсирующим центром.

Его бёдра напряглись. Я почувствовала, как член стал ещё твёрже, как пульсация участилась, стала почти судорожной. Его пальцы запутались в наших волосах — он не давил, только держал, гладил, и от этого прикосновения по моей спине побежали мурашки, а соски затвердели ещё больше, касаясь ткани футболки.

— Я сейчас, — прошептал он, и его голос дрожал.

Мы не остановились. Наоборот — ускорились, вбирая его вдвоём, как одержимые. Я взяла головку в рот, Ката лизала ствол снизу, её язык скользил по члену в такт моим движениям. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с его смазкой, и я чувствовала, как капли падают на траву, на пакет с тетрадками.

И вдруг — толчок. Горячая, густая струя ударила мне на язык, в горло, обжигая, заполняя рот. Я проглотила, не задумываясь, чувствуя, как сперма скользит, тёплая, живая. Вторая струя попала Кате на губы — я видела краем глаза, как она облизалась, как её язык собрал белую каплю с уголка губ. Третья — на мою щёку, потекла к подбородку, затекла за ухо, в волосы. Я не вытерла. Я продолжала ласкать, вбирая остатки, чувствуя, как его член пульсирует слабее, как сперма вытекает уже каплями, не струями

Я облизала головку, собирая последние капли, проводя языком по всей поверхности, не пропуская ни миллиметра. Потом мы вытерли губы ладонями — синхронно, как по команде. Я облизала пальцы — вкус был тёплым, терпким, уже знакомым. Ката облизала свои. Мы переглянулись и улыбнулись — устало, счастливо, заговорщицки. Хосе облегчённо выдохнул, откинув голову на ствол, закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась.

Вкус во рту был густым, тёплым, с лёгкой горчинкой и ореховым оттенком. Я провела языком по нёбу, по внутренней стороне щёк, собирая остатки, проглотила. Кожа на лице стягивалась там, где засохла сперма — на щеке, на подбородке, у уха. Пахло от нас троих — остро, терпко, по-животному, и этот запах смешивался с запахом травы, земли, дуба.

Я смотрела на Кату, на её блестящие губы, на довольную, чуть пьяную улыбку, и чувствовала, как внутри ещё пульсирует, как влага между ног стала тёплой, обильной, пропитала джинсы. Мои колени болели — от долгого стояния на твёрдых пакетах, но боль была приятной, напоминающей о том, что только что произошло.

Хосе открыл глаза, посмотрел на нас сверху вниз, и в его взгляде было обожание, смешанное с восхищением.

— Вы... сумасшедшие, — прошептал он, но с такой теплотой, что я почувствовала, как улыбка расползается по моему лицу.

Я открыла рот, чтобы ответить — может, пошутить, может, спросить, как он себя чувствует, — но в этот момент с главной аллеи раздался резкий, рассерженный голос, который разрубил тишину парка, как нож:

— Какого чёрта здесь происходит?!

Моё сердце — и так колотившееся где-то в горле — пропустило удар, потом забилось с бешеной, испуганной силой, отдаваясь в висках, в груди, в пальцах. Кровь отхлынула от лица, и я почувствовала, как щёки сначала побелели, а потом залились краской. Я узнала этот голос.

Мистер Уилсон.

Мой преподаватель по семинару. С которым я спорила о постмодернизме, с которым перешучивалась в коридоре, чьи лекции слушала с открытым ртом — не из-за любви к литературе, а из-за его манеры подавать материал, из-за его чёрного юмора и странной, неловкой привлекательности. И вот он стоит на дорожке, в двадцати шагах от нас, сжимая папку с бумагами так, что костяшки побелели.

Я видела его всего на секунду — потом опустила глаза, не в силах смотреть. Но эта секунда запечатлелась в мозгу, как фотография: его лицо красное — от гнева или смущения? Очки блеснули на солнце, глаза за стёклами казались огромными, растерянными, испуганными. Он стоял, не двигаясь, словно прирос к земле, ошарашенный.

Я замерла. Тело одеревенело, мышцы свело судорогой. В голове — пустота, только белый шум. Потом мысль, острая, как игла: «Пакет. На коленях. Я стою на коленях. Моё лицо... Мои губы... Он видел? Он видел всё? Видел, как я облизывала член Хосе? Как Ката ловила ртом его сперму?»

Внутри всё сжалось — от стыда и страха. Секунду назад я была хозяйкой положения, богиней, которой поклонялись. А теперь — провинившаяся школьница, которую застукали с сигаретой за гаражами. Или хуже. Гораздо хуже.

Рядом Ката вздрогнула, но не издала ни звука. Я почувствовала, как её плечо коснулось моего — она искала опору. Хосе замер, как изваяние. Я слышала, как он торопливо застегнул джинсы — как дрожат его пальцы, как молния не попадает в замок, как он чертыхается шепотом, матом по-испански. Потом замер и он.

Тишина. Только птицы запели снова — как ни в чём не бывало.

Уилсон сделал шаг вперёд, потом другой. Гравий захрустел под его туфлями — каждый шаг отдавался в моём позвоночнике.

— Инесса! Ката! Вы что творите? — голос его сорвался на фальцет, высокий, почти истеричный.

— Такое вытворять в нашем колледже! — он перевёл дыхание, потом взглянул на Хосе. — Вы с какого отделения?

— Бизнес-факультет, сэр, — тихо ответил Хосе, не поднимая глаз. Его голос дрожал.

— Вы не с нашего отделения, — сказал Уилсон, стараясь говорить ровно, но я слышала, как дрожит его голос. — Поэтому идите. А вы, — он перевёл взгляд на нас с Катой, — идёте со мной. Немедленно.

Ката медленно поднялась, одёрнула футболку, отряхнула колени. На её лице была маска ледяного спокойствия, но я видела, как дрожит её рука, когда она поправляла волосы, как побледнели губы. Она подняла с травы пакет с тетрадками, сунула под мышку.

Я сделала то же. Пакет был влажным снизу — от росы, от наших коленей. Трава там, где мы стояли, была примята в две чёткие вмятины, и на ней блестели мокрые пятна — от пакетов, от слюны, от капель спермы, которые упали мимо. Наши следы. Наше преступление.

Я поднялась. Колени дрожали — от долгого стояния на твёрдых пакетах, от адреналина, который хлынул в кровь. Они болели, но я не чувствовала боли — только холод в животе и гул в голове. Я провела языком по губам — на них всё ещё оставался вкус спермы, солоноватый, горьковатый. Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло. Я поднялась. Колени дрожали. Провела языком по губам — на них всё ещё оставался вкус спермы.

Уилсон посмотрел на Хосе.

— Проваливай, — сказал он. — Пусть с тобой твои преподаватели разбираются.

Потом перевёл взгляд на нас.

— А вы, девушки, за мной. К декану.

Мы с Катой переглянулись. Она пожала плечами — мол, влипли. Я вздохнула и пошла следом. Ката — за мной.

Он развернулся — резко, чеканно, как солдат на плацу — и зашагал по дорожке к выходу из парка. Папка прижата к груди, плечи расправлены, спина прямая, негнущаяся. Я смотрела на его затылок, на воротник рубашки, который промок от пота, на то, как солнечный свет поблёскивает на его очках, и думала: «Какого чёрта он вообще здесь делал? Почему не был на перемене в учительской, как все нормальные преподаватели? Зачем ему понадобилось идти через парк в деканат именно сейчас, именно в эту чёртову перемену?»

Мои кроссовки шуршали по гравию — шур-шур, шур-шур. Каждый шаг отдавался в висках. Я смотрела на свою тень, которая бежала впереди, длинная, изломанная. Пахло всё так же — травой, землёй, солнцем. И нами. Нашим сексом, который ещё не выветрился.

Впереди встреча с деканом. И разбирательство. И неизвестность, которая пугала больше, чем любой выговор или отчисление. Потому что я понятия не имела, что будет дальше. Как буду оправдываться. И есть ли вообще оправдания тому, что мы только что сделали в парке колледжа на большой перемене.

***

Кабинет оказался именно таким, каким я его себе представляла: просторный, с высокими лепными потолками, массивные дубовые стеллажи, забитые папками и книгами в кожаных переплётах. На стенах — портреты бывших деканов в тяжёлых золочёных рамах, с суровыми лицами и орденами на мантиях. В углу — высокие напольные часы с маятником, их тиканье отдавалось в груди. Пол был выложен тёмным паркетом, посередине — толстый бордовый ковёр с геометрическим узором, вытертый на дорожках, но ещё добротный. Пахло старым деревом, воском для мебели, кожей кресел и поверх всего — дорогим мужским одеколоном с нотками табака и кожи. Тяжёлые портьеры на окнах были раздвинуты, солнечный свет падал на паркет.

За массивным письменным столом из тёмного дуба сидел декан. Мужчина лет пятидесяти, седой, но подтянутый — плечи расправлены, шея без складок. Очки в тонкой оправе. Он не встал при нашем появлении, только отложил ручку и медленно снял очки.

Мистер Уилсон подошёл к столу, наклонился и зашептал что-то декану на ухо, кивая в нашу сторону. Я не разобрала слов, только увидела, как декан слушает, не меняя выражения лица. Потом он кивнул, и Уилсон отошёл в сторону.

Декан внимательно осмотрел нас. Взгляд — цепкий, неторопливый, сверху вниз. Лица, шея, грудь, руки, бёдра, колени. Ни на чём не задерживался, но и не скользил — изучал.

— Инесса Григорьева, — сказал он, как будто пробуя имя на вкус. — Россия. Гуманитарный факультет, первый курс. Ката... — он сделал паузу, — Ката Хорват? Венгрия, второй год. Всё верно?

Мы кивнули.

— Мистер Уилсон рассказал мне... — он подбирал слова, —. ..что он увидел в парке на большой перемене.

Уилсон дёрнулся, но промолчал.

— Я не буду пересказывать. — Голос декана был ровным, почти скучным. — Скажу так: вы нарушили несколько пунктов внутреннего распорядка. Повели себя развратно и непристойно для студентов нашего колледжа.

Тишина. Только часы тикали.

Он замолчал, медленно обвёл взглядом кабинет, потом снова посмотрел на нас.

— Выйдите. Подождите в коридоре.

Мы кивнули.

Он положил очки на стол, сцепил пальцы в замок.

Мы поднялись. Ноги слушались плохо. Ката вышла первой, я — за ней. Дверь закрылась с тихим, маслянистым щелчком.

Коридор был длинным и полупустым. Высокие стены, выкрашенные в бледно-зелёный, уходили вверх, к сводчатому потолку с тусклыми электрическими лампами. Пол был выложен тёмной каменной плиткой, местами потёртой, с мелкими выбоинами — её клали, наверное, ещё век назад. Вдоль стен тянулись дубовые панели до середины, дальше — штукатурка с трещинами. Пахло воском, старым деревом и табаком — въевшимся, многолетним.

Где-то внизу хлопнула массивная дверь, послышались голоса — студенты, преподаватели. Шаги гулко отдавались от каменного пола, отражались от высокого потолка.

Мы стояли у стены, прислонившись к холодной дубовой панели. Плитка под ногами была прохладной, даже через подошвы кроссовок.

— Ну и что это было?

— А то, — Ката усмехнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Он нас оценил. Теперь совещаются, что с нами делать.

— Думаешь, отчислят?

— Если б хотели отчислить — уже объявили бы. Не стали бы выставлять в коридор.

Она помолчала.

— Я таких мужиков знаю. Он на нас не злился. Он нас... рассматривал.

— Рассматривал? — переспросила я, хотя поняла.

— Как кошка мышку. Не спеша.

Я вспомнила взгляд декана — спокойный, даже ленивый. Без гнева. Без брезгливости. Скорее — любопытство профессионала.

— А Уилсон? — спросила я.

— Уилсон? — Ката усмехнулась. — Он бы нас отшлёпал и отпустил. Но декан — главный.

Я прислонилась головой к стене. Плитка холодила затылок.

— Ката, — сказала я тихо. — Они же нас не просто так вывели. И декан этот... и Уилсон...

Она не ответила сразу. Потом выдохнула:

— Я знаю. И ты знаешь.

— Думаешь, они... — я не договорила.

— Думаю, придётся их ублажить, — сказала Ката ровно. — Раз уж попались.

Я сглотнула. В голове всё перемешалось — страх, стыд и откуда-то из глубины острое, почти болезненное любопытство.

Мы замолчали. Я смотрела на дверь.

Через несколько минут — я не считала, но показалось, что прошла вечность — дверь приоткрылась. Высунулся Уилсон. Его лицо было красным, на лбу блестели капельки. Он смотрел куда-то в сторону, не на нас.

— Заходите, — сказал он хрипло.

Мы вошли. Декан сидел за столом, сцепив пальцы. Он не встал, только перевёл взгляд с меня на Кату, с Каты на меня.

— Ну что, девочки, — сказал он негромко. — Сядьте.

Мы сели на стулья для посетителей. Уилсон замер у двери, прижав папку к груди.

Декан снял очки, положил на стол.

— Вы нарушили правила, — сказал он ровно. — Внутреннего распорядка. Приличий. В учебное время, в парке, с посторонним студентом. За это полагается дисциплинарное взыскание.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Однако мы с мистером Уилсоном подумали, что официальное разбирательство повредит вашей репутации. И нашей тоже. Поэтому наказание будет другим — неформальным. Но вы его примете. Без возражений.

Он надел очки, посмотрел на Уилсона.

— Стулья уберите.

Уилсон торопливо отодвинул стулья, освобождая пространство. Декан поднялся, обошёл стол, сел в мягкое кресло у стены. Кожа скрипнула под его весом. Потом он расстегнул брюки — пуговица, молния, и я услышала, как заскрежетала молния. Член у него был уже полувставший, седые волосы на лобке блестели в свете настольной лампы. Я смотрела на его руки — спокойные, уверенные, без дрожи.

Уилсон замешкался. Переминался с ноги на ногу, его папка так и осталась прижатой к груди. Потом, не глядя на нас, он поставил папку на стол, встал рядом с креслом декана и расстегнул свои брюки. Его руки дрожали — я видела, как подрагивают пальцы, как он никак не может попасть в молнию. Наконец справился. Член у него был помоложе, розовая головка уже блестела.

Декан кашлянул, привлекая внимание.

— Ну что, девочки, — сказал он негромко. Голос был ровным, почти будничным. — Сами начали — сами и продолжайте. Только теперь не в парке, а здесь. Ублажите нас обоих — и будете свободны.

Он не улыбнулся, не подмигнул. Просто смотрел на нас поверх очков, сцепив пальцы на подлокотнике.

Уилсон покраснел ещё сильнее, но промолчал.

Ката шагнула к Уилсону. Я видела её профиль — спокойный, даже чуть скучающий. Она опустилась на колени первой — мягко, без лишних движений. Ковёр под её коленями чуть прогнулся. Я — следом, рядом с ней. Мои колени коснулись ворса перед креслом декана. Ковёр под коленями оказался мягким — чистили недавно, ворс ещё не слежался.

Я подняла глаза. Два члена на уровне моего лица — декана и Уилсона.

Ката положила ладонь на моё колено — чуть сжала, успокаивая. Потом наклонилась к Уилсону и взяла его член в рот. Я повернулась к декану.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Поверх очков, спокойно, даже с любопытством. Его член уже почти полностью встал, головка набухла.

Я провела языком по губам. Потом наклонилась и взяла головку в рот.

Первое прикосновение — кожа горячая, гладкая, чуть солоноватая от той самой капли. Я обвела головку языком по кругу, чувствуя, как под языком пульсирует жилка. Член становился твёрже, наливался жаром. Декан выдохнул — тихо, сквозь зубы. Его рука легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах, но не давили — только лежали, иногда гладили.

Рядом Ката тоже взялась за дело. Она работала ртом быстро, ритмично, с влажными, причмокивающими звуками. Я слышала, как Уилсон застонал — низко, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит за дверью. Ката не обращала внимания. Она брала его член глубоко, почти до горла, и её щёки втягивались при каждом движении.

Я сосредоточилась на декане. Взяла глубже — член скользнул по языку, упёрся в нёбо, я расслабила горло, впуская его дальше. Он был не очень длинным, но толстым, и наполнял рот так плотно, что слюна начала стекать по подбородку. Я сжимала губы, создавая вакуум, и чувствовала, как он пульсирует.

Декан чуть сжал пальцы на моём затылке — одобрительно. Я ускорилась.

Мы работали в своём темпе. Я слышала, как дыхание Уилсона сбивается, как Ката иногда посапывает, когда берёт слишком глубоко. Чувствовала, как член декана становится твёрже, как пульсация учащается. Иногда я замедлялась, дразня, проводя языком по всей длине, собирая слюну, которая уже текла по подбородку. Тогда он тихонько выдыхал и чуть приподнимал бёдра, заставляя меня брать глубже.

Через несколько минут декан легонько потянул меня за волосы, освобождая член.

— Поменяйтесь, — сказал он негромко.

Я выпустила его изо рта, вытерла губы ладонью. Ката тоже отстранилась от Уилсона. Мы переглянулись и молча просеменили коленками по ковру, меняясь местами.

Ката взяла член декана в рот сразу глубоко, почти до основания — я видела, как его бёдра напряглись, как он положил обе руки ей на голову. Она двигалась плавно, ритмично, иногда задерживаясь на головке, обводя языком.

Я повернулась к Уилсону. Его член блестел от Катиной слюны, головка была тёмно-розовой. Он смотрел в сторону, не на меня. Я взяла его в рот — сразу глубже, чем декана. Он был тоньше, длиннее, и я почти не давилась. Уилсон застонал, положил руки мне на плечи, но не сжимал — только держался, как будто боялся упасть.

Я сосала его, набирая темп. Слюна смешивалась с остатками Катиной слюны и его смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, почти до горла. Он тихонько постанывал, его пальцы чуть впивались в мои плечи. Я чувствовала, как он близок — член стал твёрдым, пульсировал, дёргался.

Рядом Ката работала с деканом. Она не торопилась, брала его глубоко, иногда останавливаясь и просто держа головку во рту, посасывая. Декан молчал, только его дыхание стало чаще.

Первым кончил Уилсон. Он дёрнулся, тихо вскрикнул — придушенно, как будто подавился, — и излился мне в рот. Горячо, густо, с лёгкой горечью. Я не остановилась, продолжала вбирать, пока не почувствовала, как пульсация утихает. Потом проглотила, и в этот момент меня накрыл лёгкий, короткий оргазм — пульсация внизу живота, такая же, как у него во рту. Я облизала головку и медленно выпустила член

Уилсон обмяк, отошёл к своему стулу, опустился в него, откинулся на спинку и закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась.

Ката в это время ускорилась. Декан сжал её волосы, чуть приподнял бёдра. Она всосала глубже, я видела, как её горло напряглось, как она замерла на секунду, а потом начала глотать — ритмично, в такт его пульсации. Он кончил прямо ей в горло, без звука, только мышцы живота напряглись и расслабились. Ката проглотила, облизала головку, поднялась на ноги и вытерла губы.

— Свободны на сегодня, — сказал декан, не глядя на нас. — Но мы ещё с вами не закончили. Идите.

Мы вышли, закрыв за собой дверь. В коридоре я выдохнула и прислонилась к стене.

Ката улыбнулась, облизнула губы.

— Ну что, подруга? Теперь ты познала вкус учителей.

Я усмехнулась, чувствуя во рту солоноватый, горьковатый привкус.

— Пошли отсюда, — сказала я. — У нас скоро ещё пара.

Ката улыбнулась, облизнула губы.

Продолжение следует

2026

177   25897  202   +10 [1]