Уроки английского – 2. Ученица

Глава 9. Я в центре

Оставшаяся неделя до начала занятий тянулась медленно, как патока. Мы с Катой почти каждую ночь встречались в бассейне. Входили через ту же незапертую дверь, раздевались в темноте, скользили в тёплую воду.

Плавали, возились, смеялись. А когда хотелось — целовались под водой, ласкали друг друга, доводили до оргазма. Её пальцы, её язык, её горячее дыхание — я уже знала каждое движение. И она знала моё тело так же хорошо, как своё. Мы не пропускали ни одной ночи, словно торопились набраться впрок.

— Надо наслаждаться моментом, — сказала Ката, лёжа на спине и глядя на звёзды сквозь стеклянный потолок. — Когда начнутся занятия, здесь будет охрана, видеокамеры, вход только по расписанию.

Мы замолчали. Вода плескалась о бортики. Где-то в углу тикала вентиляция. Я смотрела на её профиль, на мокрые волосы, прилипшие к щеке, и чувствовала, что эти минуты не вернутся. Но они были. И это уже много.

— А какие планы на развлечения? — спросила я. — Ты уже третий год здесь. Наверняка знаешь места, куда не достанут ни охрана, ни камеры.

Ката перевернулась на живот, оперлась подбородком на сложенные руки. Её ноги болтались в воде, иногда касаясь моих.

— Есть одна небольшая компания. Сплочённая. Хорошая. На выходные снимаем тут, в соседней деревне, уютный домик. Собираемся, пьём вино, болтаем. Кокаин, травка, алкоголь, секс — расслабляемся и отрываемся. Все в теме, все кайфуют. Если ты с нами — значит, участвуешь.

— Парни? Девушки?

— И те, и другие. Все свои, проверенные.

Она помолчала, потом добавила:

— Я тебя туда притяну, если хочешь. Они с удовольствием примут в компанию такую красотку.

Я кивнула. Внутри загорелось любопытство. Выходные, домик в деревне, камин... и...

— Хочу, — сказала я. — Притягивай.

Ката улыбнулась, оттолкнулась от бортика и поплыла к другому концу бассейна. Её ягодицы мелькнули в воде, блеснули в свете дежурных ламп. Я смотрела ей вслед и думала: эта неделя — последняя, когда мы можем вот так просто, голыми, без страха, плескаться в тёплой воде. Скоро начнутся лекции, расписание, пропускной режим, видеонаблюдение. Но ночи останутся. И мы найдём, чем их занять.

Я нырнула и поплыла за ней. Вода была тёплой, и внутри меня тоже разливалось тепло — от предвкушения, от её близости, от этой странной, почти семейной свободы.

Когда мы вылезли и вытирались полотенцами, Ката спросила:

— Ты готова к учёбе?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но готова к тому, что будет после.

Она усмехнулась, бросила полотенце на скамью и пошла в душевую, покачивая бёдрами. Я за ней.

***

Наконец, начались занятия.

Первая неделя ушла на привыкание. Новый ритм, новые лица, новые названия предметов. Я просыпалась в восемь, завтракала в столовой (всё тот же шведский стол — яичница, бекон, тосты, йогурт), а потом шла на лекции.

Утро. Часов в десять — лекция на потоке. Профессор что-то вещает о структуре литературного текста, я записываю в ноутбук, но думаю о другом: о предстоящей пятнице, о домике в деревне, куда мы поедем с Катой. Она сейчас на своём потоке — у неё другой курс, — но мы договорились встретиться после пар. Потом — семинар. Группа маленькая, человек шесть, преподаватель — молодой, с бородкой, с хитринкой в глазах. Он задаёт вопросы, заставляет спорить, я отвечаю на английском — уже почти без акцента, уже почти не задумываясь. Ката не рядом, но я знаю, что вечером мы увидимся. Вместе мы сила.

В двенадцать — обед. Шведский стол, салат, суп, рыба или мясо. Мы сидим за одним столиком, болтаем о пустяках, иногда обсуждаем учителя (он не женат, мы проверяли). Потом — самостоятельная работа. Я ухожу в библиотеку, читаю, делаю выписки. Или сижу на лужайке перед общежитием, если позволяет погода, с ноутбуком на коленях. Часа три-четыре уходит на это. Иногда Ката приходит с кофе, и мы обсуждаем планы на вечер, но вечером всё равно ничего не светит.

А после пяти — свобода.

Вечером можно гулять, но городок далеко, а в десять вечера двери колледжа закрываются — и ни шагу наружу. Поэтому в будни мы с Катой сидим в основном на территории: болтаем в её комнате, смотрим фильмы на ноутбуке (у неё большой внешний жесткий диск, терабайт кино), иногда ходим в общую гостиную. Для настоящего отдыха и развлечений приходится ждать выходных.

Четверг. Наш первый традиционный ужин.

Я надела длинное чёрное платье, которое привезла из Москвы и ещё ни разу не надевала. Ката в тёмно-синем, с открытой спиной. Мы спустились в главный зал.

Зал оказался огромным. Высокие своды, длинные дубовые столы, свечи в канделябрах. На стенах — портреты бывших деканов, все в мантиях, с суровыми лицами. За нашим (гуманитарным) отделением было закреплено около двухсот студентов. Все в дресс-коде — платья до колена, костюмы, туфли на каблуках. Преподаватели сидели за отдельным столом на возвышении, тоже при параде, некоторые в мантиях с цветными капюшонами.

Декан (сухой старик в очках) произнёс вступительную речь. Говорил о традициях, об учёбе, о том, что мы — будущее. Я слушала вполуха, разглядывала потолок. Красиво. Торжественно. Как в кино про Гарри Поттера, только без магии.

Потом подали еду. Суп, запечённая рыба, овощи, десерт. Всё вкусно, но чопорно. Студенты разговаривали приглушённо, смеялись редко.

— Ну как тебе? — шепнула Ката, ковыряя десерт.

— Красиво, — ответила я. — Но скучно.

Она усмехнулась.

— Привыкай. Каждый четверг.

Я вздохнула и подумала, что после таких ужинов особенно хочется сорваться в Лондон. Или хотя бы в бассейн. Но бассейн теперь под камерами. Остаётся только ждать субботы.

***

— Как одеваться? — спросила я Кату, перебирая вещи в шкафу.

Она сидела на кровати, поджав ноги, и листала телефон.

— Как хочешь, — пожала плечами. — Хоть в халате. Всё равно всё быстро снимают.

Я закрыла шкаф. Натянула джинсы, простую футболку, кроссовки.

— Так пойдёт?

— Идеально, — Ката встала, тоже в джинсах и футболке. — Поехали, нас уже ждут.

Мы вышли из комнаты. В коридоре было темно, только дежурные лампы. Двери колледжа уже закрылись, но мы знали лазейку — через подсобку, мимо кухни, к старой калитке в заборе. Такси ждало за углом.

— Ты волнуешься? — спросила Ката, когда мы сели в машину.

— Немного, — призналась я. — Но это приятное волнение.

Она улыбнулась, сжала мою руку.

Мы с Катой вошли. В гостиной потрескивал камин, пахло дровами, виски и травкой. Кто-то сидел на диванах, кто-то на полу, у всех в руках были бокалы или косяки.

— Всем внимание! — Ката хлопнула в ладоши. — Это Инесса, моя подруга. Она с гуманитарного. Из России. Новенькая, но уже своя.

Меня оглядели. Я улыбнулась.

— А это компания, — Ката повела рукой. — Кико. Из Испании, бизнес-факультет. Танцует лучше всех, говорит громче всех.

Кико подмигнул, поднял бокал. Высокий, смуглый, с лёгкой щетиной.

— Рядом с ним Хосе. Чилиец, теолог, но не вздумай при нём грешить — он сам первый начнёт.

Хосе рассмеялся, показал серьгу в ухе.

— Дальше. Кен и Том. Оба из Австралии, оба помешаны на спорте. Кен — менеджмент, Том — свободные искусства.

Кен и Том заулыбались, подвинулись на диване. Я присмотрелась. Блондины, оба спортивные, но Кен — в тёмной футболке, смотрит серьёзно. Том — в клетчатой рубашке, улыбка открытая, почти мальчишеская.

— Мария, Колумбия, психология. Говорит, что я её пациентка, но я не жалуюсь.

Мария, с длинными чёрными волосами, сидела на полу, обняв колени, и улыбнулась загадочно.

— Моника, Италия, гуманитарный, как мы.

Моника помахала бокалом, не вставая с дивана.

— И Каролина. Польша, свободные искусства.

Каролина сидела в кресле у окна, в чёрной водолазке, и смотрела на меня внимательно, чуть наклонив голову.

Каролина протянула мне косяк. Я взяла, затянулась. Тепло разлилось по груди. Хосе уже насыпал дорожку на зеркальце.

— Добро пожаловать в компанию, — усмехнулся он.

Мы начали пить, курить, нюхать. Кто-то включил музыку. Я сидела на диване, чувствуя на себе взгляды — их было много, и все они говорили, что эта ночь только начинается. И она будет долгой.

Музыка вдруг стала другой — глубже, медленнее, с тягучим басом и далёкими, как шум дождя, синтезаторами. Кто-то включил дип-хаус на полную, и звук поплыл по комнате, обволакивая, заставляя тело двигаться без команды.

Кокс разогнал кровь. Сердце билось ровно и часто, но не тревожно — наоборот, каждое движение давалось легко, почти невесомо. Травка добавила глубины: музыка перестала быть просто набором нот, она стала вязкой, тёплой, она текла сквозь меня, пульсировала в животе, в бёдрах, в кончиках пальцев. Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этих тенях лица казались мягче, а взгляды — острее.

Я вышла в центр зала. Ката была уже там — её глаза блестели, волосы растрепались, она улыбнулась мне, покачивая бёдрами. Рядом танцевали Мария и Моника. Каролина сначала стояла у стены, отбивая ритм ногой, но через минуту Кен подошёл к ней, взял за руку и вытащил в круг.

Я танцевала, закрыв глаза. Тело двигалось само, без мыслей — руки скользили по волосам, по шее, опускались на бёдра. Я чувствовала, как футболка прилипает к спине, как джинсы вдруг становятся слишком узкими, как между ног нарастает тёплое, пульсирующее напряжение. Открыв глаза, я увидела, что парни смотрят. Все. Кико, Хосе, Кен, Том. Их взгляды были тяжёлыми, жадными, но никто не торопился.

Ката оказалась рядом, её бедро коснулось моего. Мы танцевали вместе, спиной к спине, потом лицом к лицу, почти касаясь грудью. Моника поймала мой взгляд, улыбнулась и сделала движение бёдрами, от которого я почувствовала, как краснею.

Каролина плавно вплыла в моё пространство. Она двигалась раскованно, с лёгкой грацией, и вскоре оказалась прямо передо мной. Пахло от неё травкой, виски и чем-то сладковатым — может, ванилью, может, просто её кожей.

— Хорошо двигаешься, — сказала она мне почти в губы.

Её голос был тёплым, с хрипотцой. Я улыбнулась, не отстраняясь.

— Ты тоже.

Она взяла меня за руку и притянула к себе. Мы начали танцевать вместе — медленно, почти лениво, обняв друг друга за талию. Мои пальцы скользнули по её спине, она провела ладонью по моей шее, спустилась к ключице. Я выдохнула. Ката подмигнула мне из-за плеча Каролины — одобрительно, чуть насмешливо.

Кико подошёл. Встал за моей спиной, положил руки на талию. Я прижалась к нему, двигая бёдрами под бас, и почувствовала, как его член упирается мне в ягодицу через джинсы — твёрдый, горячий. Он дышал мне в шею, иногда касался губами кожи. Я не отстранилась.

Хосе танцевал с Катой — они почти не двигались, просто стояли обнявшись, покачиваясь в такт музыке. Кен и Том окружили Марию: один был спереди, другой сзади, она смеялась, но не вырывалась. Каролина сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на всех с лёгкой улыбкой, иногда отпивая вино из бокала.

Я танцевала с Кико. Он стоял за моей спиной, его руки лежали на моей талии, мои бёдра двигались в такт музыке, прижимаясь к нему. Когда Моника подошла ко мне, взяла за подбородок и поцеловала в уголок губ, Кико не отпустил меня — только чуть сжал пальцы на моём поясе. Я ответила Монике коротко, оставив на потом. Её губы пахли вином.

— Танцуешь круто, — сказал Том, беря меня за руку. Кико хмыкнул, но не возражал. Я чувствовала тепло ладони Тома.

— Это только начало, — ответила я.

Музыка всё ещё играла, камин всё ещё горел, а парни и девушки вокруг уже начинали терять последние границы.

Кико всё ещё стоял за моей спиной, его руки не двигались — просто лежали на моей талии, тяжёлые, горячие. Но я чувствовала, как напряжены его пальцы. Ему хотелось большего. Мне — тоже. Но я не спешила.

Я взяла его за запястья, потянула вверх, заставляя обнять меня крепче. Он понял, прижался плотнее, и я ощутила его член — уже не просто через джинсы, а вжавшийся в ягодицу, горячий, твёрдый, пульсирующий. Из моей промежности вырвался влажный толчок, и я на секунду зажмурилась — слишком остро.

Кокс и травка сделали своё дело. Кожа стала чувствительной, как открытый нерв. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение отдавалось током в низу живота. Я чувствовала запахи: дым от камина, травку в воздухе, виски на его губах, сладкие духи Каролины где-то рядом, острый, возбуждающий запах пота, который ещё не выступил, но уже висел в воздухе обещанием. Я вдыхала его и чувствовала, как влага пропитывает ткань джинсов.

Рядом Хосе и Ката уже не танцевали. Он сидел на краю дивана, широко расставив ноги. Ката стояла между них, обняв его за шею, он целовал её в шею — медленно, смакуя. Её голова откинулась назад, глаза закрыты, из груди вырвался тихий стон. Я слышала его даже сквозь музыку.

Моника подошла к Марии, взяла её за руку. Они медленно покачивались в танце, глядя друг на друга, не отрываясь. Тени от камина играли на их лицах, делая их то ближе, то дальше. Потом Моника провела пальцем по губам Марии, и та чуть приоткрыла рот.

Том подошёл к Каролине, которая сидела на диване, поджав ноги, и наблюдала за танцующими. Она не встала. Он опустился рядом, и она сразу подалась к нему, обвив руками его шею. Том взял её за подбородок, повернул к себе и поцеловал. Она ответила, положив ладонь ему на грудь.

Я повернулась лицом к Кико. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза блестели, зрачки расширены — кокс делал их чёрными, бездонными. Я провела ладонью по его груди, чувствуя мышцы под футболкой, твёрдые, напряжённые. Он вздохнул, и его дыхание коснулось моего лица — горячее, с запахом виски и мяты. Я подняла голову, он наклонился, и наши губы встретились.

Первый поцелуй за вечер. Он не торопился. Его губы были мягкими, чуть влажными, пахли тем, что мы пили. Я открыла рот, и его язык скользнул внутрь — неторопливо, пробуя. Я ответила, чувствуя, как его рука скользит по моей спине, спускается к пояснице, сжимает ягодицу через джинсы. Мои пальцы сами вцепились в его волосы — короткие, жёсткие. Я потянула, открывая его шею, и поцеловала туда, где бился пульс.

Краем глаза я видела, что происходит вокруг. Хосе уже расстегнул джинсы Каты, его рука скрылась под тканью, а она закусила губу, не сдерживая стона. Мария сняла топик, оставшись в лифчике, и Моника тут же провела по её груди кончиками пальцев, заставляя её выгнуться.

А Кен остался сидеть на ковре у камина, прислонившись спиной к дивану. Он расстегнул ширинку и медленно водил рукой по члену — не торопясь, почти лениво, но его взгляд был жадным. Он перебегал с одной пары на другую: с Хосе и Каты на Монику с Марией, с них на Тома с Каролиной. А когда я поцеловала Кико, Кен замер и уставился на нас. Никто не обращал на него внимания. Он был один, но не выглядел расстроенным. Просто ждал.

На секунду наши глаза встретились, и он чуть приподнял уголок губ, не прекращая двигать рукой. Я отвела взгляд. Не сейчас. Пусть смотрит. Может, позже он присоединится. А может, останется наблюдателем — кому какая разница. В этой комнате каждый делал то, что хотел.

Я оторвалась от Кико. В голове гудело — от кокаина, от желания, от этой близости, которая сжималась вокруг нас, как пружина. Он смотрел на меня вопросительно, но я улыбнулась.

— Подожди, — прошептала я.

Он не возражал. Я взяла его за руку и повела к свободному дивану в углу, где было меньше света, больше тени от камина. Сзади уже слышались вздохи, влажные звуки поцелуев, шорох снимаемой одежды. Но я не оборачивалась. Я села на диван, потянула Кико за собой. Он опустился рядом, и я положила ногу ему на колено.

— Не торопись, — сказала я.

Он кивнул и просто гладил моё бедро, не поднимаясь выше. Его ладонь была широкой, горячей, пальцы чуть сжимались, когда он проводил по джинсовой ткани, — туда-сюда, медленно, в такт музыке. Я чувствовала это прикосновение даже сквозь плотную ткань: оно отдавалось внизу живота тупым, тягучим теплом. Кожа под джинсами горела, но не от трения — от желания, которое копилось внутри всё сильнее.

Кен, кажется, вздохнул — я услышала этот выдох где-то справа, близко, но не повернулась. Пусть смотрит. Пусть дышит. Мне было всё равно. Вокруг уже начиналось то, для чего мы собрались.

Кто-то выключил свет, и комната погрузилась в полумрак, оставшись только при камине. Пламя вспыхнуло ярче на секунду, потом успокоилось, и тени поплыли по стенам — длинные, изломанные, живые. Лица людей стали мягче, словно стёрлись резкие черты, остались только блеск глаз и скулы, подсвеченные снизу оранжевым. Тела — ближе. Воздух стал гуще, тяжелее, пахло дымом, травкой и чем-то сладковатым — может, её духами, может, моей кожей. Я втянула носом и почувствовала себя частью этого запаха, этого полумрака, этого ожидания.

Я сидела на диване, откинувшись на подушки. Кико гладил моё бедро — сначала ниже колена, потом выше, к середине бедра, потом снова вниз. Его пальцы почти не касались ткани, только скользили, и от этого по коже бежали мурашки. Я смотрела на огонь.

Пламя лизало поленья, угли потрескивали, иногда вылетала искра и гасла на лету. Я следила за одной из них, пока она не исчезла в темноте. Внутри у меня тоже что-то тлело — не жарко, не остро, а ровно, как эти угли. Кокс и травка давно перемешались в крови, и я перестала понимать, где моё тело, а где его рука, где музыка, а где стук сердца. Границы исчезли.

Его рука поднималась выше, к поясу джинсов. Я чувствовала, как его пальцы касаются края ремня, скользят по пряжке.

Кто-то выключил свет — остался только камин. Камин горел ярко, хорошо освещая комнату, отбрасывая на стены и потолок живые, пляшущие тени. Они качались в такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне, — медленной, тягучей, почти невесомой. Лица людей стали мягче, потеряли резкость, остались только блеск глаз и скулы, подсвеченные снизу тёплым оранжевым. Тела — ближе. Воздух стал гуще, тяжелее, пахло дымом, травкой, виски, чьими-то сладкими духами и моей кожей, тем предвкушением, которое уже висело в воздухе.

Я перевела взгляд на комнату. Хосе снял футболку через голову — рывком, открывая торс: смуглый, с твёрдыми мышцами, с дорожкой тёмных волос, уходящей за пояс джинсов. Ката провела ладонью по его груди, я видела, как её пальцы скользят по его соскам, задерживаются, потом спускаются к животу. Их тени на стене сливались: он — крупный, широкий, она — гибкая, извивающаяся, как кошка. Она что-то шепнула ему, он улыбнулся, и его рука легла ей на затылок.

Моника расстегнула лифчик Марии, и тот упал на пол. Мария не прикрылась. Её грудь была маленькой, упругой, с тёмными сосками. Моника наклонилась, поцеловала её в шею, потом спустилась к ключице, потом ниже, к ложбинке между грудей. Мария выдохнула, запрокинув голову. Я видела, как её пальцы впились в плечи Моники, как её грудь поднялась от глубокого вдоха. Моника провела языком по соску — сначала одному, потом другому. Мария застонала — тихо, с задержкой, и её стон потонул в музыке.

Том стянул с Каролины футболку — она помогла, подняв руки. Ткань соскользнула, и Каролина осталась в кружевном лифчике, сквозь который угадывались соски, тёмные, набухшие. Она повернулась к Тому, он взял её за талию, притянул к себе, и они начали целоваться — медленно, с языками, с долгими паузами, во время которых они просто смотрели друг на друга.

Кен поднялся с ковра. Он был один, но не выглядел расстроенным. Он подошёл к Каролине и Тому, встал сзади, положил руки ей на талию, поверх рук Тома. Она выгнулась, откинув голову ему на плечо, и Кен поцеловал её в шею. Том улыбнулся, не отрываясь от её губ. Потом Том взял Каролину за подбородок, развернул её лицо к себе и снова поцеловал, а Кен в это время расстегнул её джинсы — одну пуговицу, потом молнию, потом спустил их вместе с трусиками. Каролина шагнула из них, осталась в одних носках. Её ягодицы блестели в свете камина, округлые, гладкие, с ямочками внизу спины. Кен погладил их, провёл ладонью по её пояснице, и она выгнулась ещё сильнее.

Я смотрела на них, чувствуя, как рука Кико замирает у меня на поясе. Его пальцы остановились на пряжке ремня, не двигались. Я подняла глаза на его лицо. Он смотрел не на Каролину — на меня. В его взгляде не было спешки, только вопрос.

— Хочешь посмотреть? — спросил он.

— Хочу, — ответила я, и он улыбнулся, но руку не убрал.

Моника уложила Марию на ковёр перед камином. Сняла с неё джинсы — пуговица, молния, ткань сползла по ногам. Потом трусики — тонкое кружево, которое она стянула медленно, не торопясь. Мария лежала на спине, раскинув руки, её тело в оранжевом свете казалось вылепленным из меда. Моника наклонилась, поцеловала её в живот — чуть выше пупка, потом ниже, провела языком по тонкой полоске волос. Я слышала, как Мария застонала — тихо, с задержкой. Моника подняла голову, посмотрела на меня, улыбнулась, потом снова опустилась лицом между её ног. Её язык двигался медленно, ритмично, и Мария выгнулась, вцепившись в ковёр.

Кико взял меня за подбородок, повернул к себе.

— Будешь смотреть всю ночь? — спросил он.

Я не ответила. Я смотрела в его глаза, в которых плясали отблески пламени, и чувствовала, как его рука лежит на моём ремне, не двигаясь. Я опустила взгляд на свои джинсы, потом на его руку. Медленно, не торопясь, я сама расстегнула пуговицу. Молния звякнула. Ткань ослабла, и я скинула джинсы сначала до колен, потом до щиколоток. Перешагнула через них ногой, оставшись в одних трусиках — кружевных, белых, уже влажных насквозь. Кружево прилипло к коже, и я чувствовала, как оно холодит промежность, как влага пропитывает его насквозь.

Кико провёл пальцем по краю трусиков, от бедра до бедра, но не полез внутрь. Он просто гладил ткань, чувствуя, как она пропиталась мной. Его палец задержался на самом влажном месте, нажал слегка, и я вздохнула. Он убрал руку.

Я потянула его за руку, заставляя лечь рядом со мной на диван. Его тело было горячим, твёрдым, он пах виски, травкой и чем-то своим, мужским, от чего у меня закружилась голова.

Каролина стояла на четвереньках перед камином. Том сзади, Кен спереди. Я видела, как член Тома входит в неё сзади, как она выгибается, принимая его. Её спина была выгнута дугой, ягодицы раздвинуты, и я видела, как член скользит в ней, блестящий, влажный. А Кен в это время гладил её лицо, потом опустился ниже, взял её голову в ладони, направил к своему члену. Она открыла рот, и он скользнул внутрь. Все трое двигались в такт: Том толкался сзади, Кен покачивал бёдрами в её рот, она сама подавалась навстречу обоим. Тени на стене слились в одно большое чёрное существо с шестью конечностями, которое пульсировало и стонало.

Я сжала бёдра, чувствуя, как трусики становятся мокрыми. Мои мышцы сжимались и разжимались впустую, и я чувствовала пульсацию там, внизу, которая требовала наполнения. Кико гладил мой живот — медленно, круговыми движениями, от пупка вниз, почти касаясь края трусиков, и снова вверх. Его ладонь была горячей, тяжёлой. Я сама взяла его руку и положила себе между ног, прямо поверх ткани. Он вздохнул, его пальцы нащупали клитор через кружево, нажали, задвигались медленно, в такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне.

Пальцами он давил и кружил, иногда останавливаясь, просто держа ладонь на моём лобке, чувствуя жар. Его большой палец нажимал на самое чувствительное место через мокрое кружево, и я выгибалась, прикусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Рядом, на ковре, Моника сидела на лице Марии — её ноги раздвинуты, она тихо постанывала, а Мария работала языком, и я слышала влажные, причмокивающие звуки, смешанные со стонами. В комнате было жарко — от камина, от тел, от кокаина, который всё ещё гудел в крови. Пахло сексом, травкой, дымом и чем-то сладковатым — её духами или моей кожей.

Кико отстранил мою руку, встал с дивана. Я открыла глаза и смотрела, как он снимает футболку — через голову, открывая торс. Поджарый: широкие плечи, узкие бёдра, дорожка волос от груди к животу. Мышцы перекатывались под блестящей в свете камина кожей. Потом джинсы — пуговица, молния, и они упали на пол. Потом трусы. Его член стоял, твёрдый, с капелькой на кончике, блестящей в оранжевом свете. Головка была розовой, гладкой, натянутой. Я смотрела, не отрываясь, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он лёг на диван, и я наклонилась над ним, взяла член в рот — медленно, пробуя на вкус. Солоноватый, тёплый, пульсирующий. Я провела языком по головке, обвела кружок, потом взяла глубже, чувствуя, как он заполняет мой рот. Он застонал, положил руку мне на затылок — не давил, только держал. Я двигалась вверх-вниз, вбирая его, не спеша, ощущая, как под языком пульсирует жилка.

Краем глаза я видела, что происходит вокруг. Каролина уже не на четвереньках — она лежала на спине, Кен и Том по бокам, целовали её грудь, облизывали соски. Хосе и Ката слились в одну тень на диване — я слышала её стоны, его дыхание. Моника и Мария всё ещё были на полу, но я не различала, кто есть кто, их тела переплелись.

Я сосала член Кико, не торопясь, чувствуя, как его член пульсирует у меня во рту, как он напрягается, как его пальцы сжимают мои волосы.

Я приподнялась на коленях, нависая над ним. Кико лежал на спине, его грудь тяжело вздымалась, глаза блестели в свете камина. Его член стоял прямо перед моим лоном — твёрдый, горячий, с капелькой на головке, которая блеснула в оранжевом свете. Я чувствовала, как от него исходит жар, как пульсация бьётся в такт моему сердцу.

Я взяла его рукой, обхватила пальцами у основания. Кожа была гладкой, натянутой, под пальцами перекатывались вены. Я навела головку на свой вход — там всё было влажным, пульсирующим, готовым. Мои половые губы раскрылись, касаясь его, и я вздрогнула от этого прикосновения. Секунда — и я опустилась.

Медленно. Головка раздвинула складки, вошла, и я замерла на секунду, ощутив, как наполняюсь. Это было как первый глоток воды после долгой жажды — остро, сладко, до боли. Потом глубже — ствол скользнул внутрь, ровно, без сопротивления, и я почувствовала, как он заполняет меня до предела. Он был не очень длинным, но толстым, и каждое продвижение отдавалось в стенках влагалища лёгким, сладким растяжением. Мышцы сжались вокруг него, обхватили, и я выдохнула, выгнувшись. Его руки легли на мои бёдра, пальцы впились в кожу — не больно, а утверждая, что он здесь, что ему хорошо.

Я начала двигаться. Сначала плавно, приподнимаясь почти до кончика — чувствуя, как его член выходит, оставляя пустоту, — и снова опускаясь, ощущая, как он наполняет меня до самого основания. Мои груди подпрыгивали, волосы падали на лицо, я откидывала их назад. Влажные шлепки раздавались в такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне, медленная, тягучая. Я смотрела на него сверху вниз — его глаза блестели, губы приоткрыты, на лбу выступила испарина. Он смотрел на меня с восхищением, и это придавало сил.

Он гладил мои бёдра, живот, поднимался к груди, сжимал соски. Я наклонилась, поцеловала его в губы — долго, с языком. Он ответил, и мы целовались, двигаясь в такт. Я ускорилась. Внутри нарастал жар, пульсация становилась всё чаще. Я чувствовала, как его член пульсирует во мне, как он близок, как сдерживается из последних сил.

Я сжала его мышцами — специально, ритмично, обхватывая его изнутри. Он застонал, выгнувшись, его пальцы впились в мои бёдра сильнее. Я задвигалась быстрее, почти бешено, теряя ритм, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Кокс и травка делали своё дело: кожа стала чувствительной, каждое трение отдавалось искрами, каждый толчок — электрическим разрядом.

Оргазм накатил неожиданно — горячей волной, которая поднялась откуда-то из живота, прокатилась по бёдрам, по груди, по горлу. Я закричала, выгнувшись дугой, пульсируя вокруг его члена, сжимая его, выжимая. Моё тело содрогалось, сжималось и разжималось, и я чувствовала, как он внутри напрягся, замер, а потом — его семя горячими толчками залило меня. Толчок, второй, третий — я чувствовала каждую пульсацию, каждую струю, как они бьют в стенки влагалища, как тепло разливается внутри.

Я не переживала насчёт того, чтобы залететь. У меня были так называемые безопасные дни, и я верила в это — или просто не хотела думать о последствиях сейчас. В этот момент было только тело, только его член во мне, только его семя, которое смешивалось с моими соками.

Потом я медленно слезла с него. Его член выскользнул с влажным звуком, и я почувствовала, как сперма вытекает из меня, стекает по бедру, тёплая, липкая. Я наклонилась, взяла его член в рот — ещё твёрдый, мокрый, пахнущий мной и им. Я облизала головку, собирая остатки, провела языком по стволу, вобрала в рот, чтобы он почувствовал — я не боюсь его вкуса, я хочу его. Потом я проглотила. Тёплая, густая, с едва уловимой ноткой горечи. Уже привычно. Почти вкусно. Я вытерла губы.

Рядом, на ковре, Каролина кончила с криком — протяжным, отчаянным, и её стон перекрыл музыку. Я повернула голову: она лежала на спине, её тело выгибалось. Кен был внутри неё, двигаясь ритмично, а Том, стоя на коленях у её головы, кончал ей в рот. Ката тоже кончала — я слышала её прерывистое дыхание, тихие вскрики, и видела, как её пальцы впиваются в спину Хосе. Моника и Мария лежали в обнимку на ковре, тяжело дыша, их лица были расслаблены, глаза закрыты. Кто-то ещё стонал в углу — я не различала, кто.

Я откинулась на диван, прижалась к Кико. Он обнял меня, поцеловал в макушку, провёл рукой по моим волосам. Гостиная медленно затихала. Камин догорал, угли потрескивали, и в этом звуке было что-то уютное, почти домашнее. Кто-то включил другую музыку — тихую, без слов. Пахло дымом, сексом, травкой и нами.

Я закрыла глаза и подумала, что здесь, в этом домике, с этими людьми, я чувствовала себя свободной. Как никогда. И мне не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Но она заканчивалась. За окном уже серело. Я провалилась в сон, чувствуя, как его рука гладит моё плечо, как дыхание Каты становится ровным, как комната наполняется тишиной.

***

Кто-то предложил сходить в душ, и все лениво потянулись к лестнице. В доме оказалось две ванные комнаты. Девушки пошли в одну, парни — в другую.

Я стояла под тёплой водой долго, закрыв глаза. Ката терла мне спину мочалкой, я — ей. Моника и Мария мылись в соседней кабинке, их смех и плеск воды доносились через шум душа. Каролина сидела на краю ванны, закутавшись в полотенце, и смотрела на нас с лёгкой, пьяной улыбкой.

— Хорошо было, — выдохнула Каролина, откидываясь на ковёр.

— Не то слово, — усмехнулась Ката, проводя рукой по волосам.

— А я ещё не закончила, — тихо добавила я, и все засмеялись.

Мы вытерлись, надели белые махровые халаты — одинаковые, висевшие на дверях. Пахли они свежестью, приятно контрастируя с запахом секса, который ещё не выветрился из комнат.

Камин снова разгорелся — кто-то подбросил дров. В гостиной стало тепло и уютно. Халаты делали всех одинаковыми — мягкими, расслабленными, почти домашними. Парни уже сидели на диванах, тоже в белых халатах, с бокалами в руках.

— Не устали? — спросил Хосе, протягивая мне бокал с виски.

— Ни капли, — ответила я, садясь рядом с Кико.

Кто-то скрутил новый косяк, пустили по кругу. Я затянулась, чувствуя, как травка мягко окутывает сознание, делая всё вокруг чуть медленнее, чуть смешнее. Хосе насыпал дорожку на зеркальце. Кокс обжёг ноздри, и мир снова стал ярче, резче.

Мы сидели полукругом у камина, говорили о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, как скучно в колледже. Но в воздухе висело другое. Взгляды задерживались дольше, чем нужно. Руки случайно касались рук. Халаты чуть распахивались, открывая голые колени, краешки груди.

Я чувствовала на себе взгляд Каролины. Она сидела напротив, поджав ноги, и смотрела на меня из-под полуопущенных век. Я улыбнулась ей, и она ответила.

— Что, новенькая, — спросил Том, — готова ко второму раунду?

Я отпила виски, поставила бокал.

— А вы готовы? — ответила вопросом.

Я сидела на ковре, прислонившись спиной к дивану. Камин горел ровно, дрова потрескивали, и в этом звуке было что-то древнее, успокаивающее. Музыка играла тихо — едва уловимый бас, который проникал в кожу, заставляя пульс биться в такт. Пахло дымом, травкой, виски и чем-то сладковатым — чьими-то духами, смешанными с моей собственной кожей, разгорячённой после душа и секса.

Кико лежал на диване, положив голову на колени Каты. Он уже получил своё. Он был сыт и расслаблен, его рука лениво гладила бедро Каты, иногда целуя её колено. Девушки — Ката, Каролина, Моника, Мария — устроились на диванах и ковре, их взгляды были прикованы ко мне.

Хосе, Кен и Том переглянулись. Молча, одними глазами. Я видела, как их взгляды скользнули по мне — по голым плечам, по груди, которую халат уже не прикрывал, по бёдрам, сжатым на ковре. Кико уже получил своё, а они только ждали. Ждали и смотрели. В их взглядах не было спешки, только уверенность. Они знали — я никуда не денусь.

Халаты скинули на пол — почти одновременно. Ткань зашуршала, упала к ногам, и они остались голыми. Камин бросал оранжевый свет на их тела, делая кожу то тёмной, то золотистой. Я смотрела на них снизу вверх: широкие плечи Хосе, мощная грудь Кена, длинные ноги Тома. Их члены уже почти твёрдые — не стояли колом, как в прошлый раз, но набухали, поднимались, головки розовели.

Пахло от них сексом и гелем, который ещё не выветрился с кожи. Этот запах ударил в ноздри, и у меня закружилась голова. Я провела языком по пересохшим губам, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Мои соски затвердели, стали чувствительными к воздуху. Халат на мне съехал с плеч, оголив грудь, потом сполз до талии, и я осталась с голой грудью, прикрытая только снизу. Я не стала его поправлять.

Они стояли надо мной полукругом. Три ствола на уровне моего лица. Три головки, три пульсации. Я смотрела на них, и внутри у меня всё сжималось — не от страха, от предвкушения. Я чувствовала, как жар между ног становится горячее, как мышцы сокращаются впустую, требуя наполнения. Грудь налилась, стала тяжёлой, каждый вздох заставлял её подниматься и опускаться, и я чувствовала напряжение в сосках.

Я привстала на колени. Ковёр был мягким, ворсистым — мои колени утонули в нём, и я почувствовала, как ворсинки щекочут кожу.

Я взяла в руки два члена — левой Кена, правой Тома. Пальцы обхватили стволы. Кожа была гладкой, горячей, под пальцами пульсировали вены. Я провела большими пальцами по головкам, размазывая капельки влаги. Кен вздохнул — тихо, с задержкой. Том замер, его бёдра напряглись. Третий — Хосе — стоял чуть в стороне, его член был ближе всего к моему лицу. Я чувствовала его жар на своей щеке.

Я взяла его член в рот. Медленно. Сначала просто коснулась языком головки — солоноватая, тёплая, с привкусом геля и моей собственной влаги, которая осталась на нём с прошлого раза. Я обвела её языком по кругу, чувствуя, как он вздрагивает, как его бёдра напрягаются, как мышцы живота сокращаются. Потом взяла глубже, насколько могла. Головка упёрлась в нёбо, и я расслабила горло, впуская его дальше. Член скользил, заполнял рот, и я слышала, как он застонал — тихо, сверху, почти молитвенно. Его рука легла на мои волосы, пальцы запутались в прядях, но не давили. Только держали, гладили.

Я сосала его несколько секунд. Я чувствовала, как под языком пульсирует жилка, как его член становится твёрже, как набухает головка. Я представила, как он выглядит сейчас — с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с каплей пота на лбу. Эта мысль завела меня ещё сильнее. Я выпустила его член, вытерла губы о тыльную сторону ладони и повернулась к Кену.

Его член был толще, головка шире, почти грибовидная. Я облизала её, проводя языком по всей поверхности, собирая капельку, которая уже стекла вниз по стволу. Вкус был солоноватым, с лёгкой горчинкой. Я взяла его в рот — сразу глубоко, почти до горла. Он выдохнул сквозь зубы, его бёдра чуть подались вперёд. Я работала ртом, сжимая губы, создавая вакуум. Моя правая рука в это время гладила член Тома — длинный, изогнутый, с твёрдыми венами, которые перекатывались под пальцами. Я сжимала их, чувствуя, как они пульсируют.

Я меняла их, не давая никому заскучать. Хосе — в рот, Кена — в руку, Тома — в рот, Хосе — в руку. Мои губы, язык, пальцы — всё работало как единый механизм. Я двигалась ритмично, не торопясь. Слюна смешивалась с их смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, почти до горла. Я чувствовала, как они напрягаются, как их дыхание сбивается, как они сдерживаются, чтобы не кончить слишком быстро. Я чувствовала их пульсацию — сначала слабую, потом всё более частую. Я знала, что они близки.

Я слышала их стоны — низкие, иногда срывающиеся на хрип. Слышала, как потрескивает камин, как тихо играет музыка. И чувствовала на себе взгляды: Ката смотрела, не отрываясь, её рука замерла на члене Кико. Каролина гладила себя, полуприкрыв глаза, её пальцы скользили между ног, и я слышала её тихие вздохи. Моника прикусила губу, сжимая бёдра. Мария смотрела широко открытыми глазами, её рот был чуть приоткрыт. Я знала, что они видят меня — голую на коленях, с тремя членами во рту и в руках. И мне это нравилось. Нравилось быть в центре, нравилось, что они смотрят, нравилось, что я доставляю удовольствие им всем.

Я ускорилась. Я брала их по очереди, иногда два сразу — обхватывала губами обе головки, водила языком между ними. Их члены касались друг друга у меня во рту, тёрлись, и я чувствовала, как они пульсируют в унисон. Они стонали в унисон, их бёдра напрягались, пальцы впивались в мои волосы, в плечи. Я чувствовала, как члены набухают, как пульсация становится чаще. Я знала, что они близки. Но я не давала им кончить — замедлялась, переключалась, дразнила. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно.

Халат окончательно сполз на пол, я осталась совсем голая. Мои груди подрагивали при каждом движении, соски касались их бёдер, когда я наклонялась. Между ног было мокро, влага стекала по бедру, и я чувствовала, как капает на ковёр. Я не обращала на это внимания. Я была занята. Их члены были моими — три живых, горячих, пульсирующих ствола. Я лизала, вбирала, сжимала губами, играла с головками. Я забыла о времени. Была только я, они, их члены и этот бесконечный, сладкий ритм.

Камин горел ровно. Музыка играла тихо. Я продолжала. Минет был долгим, неторопливым. Я не спешила. Они тоже. Но я знала — этот момент я запомню навсегда. Три члена у моего лица, три пары рук, три пульсации. Я была в центре. Я была хозяйкой их удовольствия.

Меня перетащили на большой кожаный диван. Кожа была прохладной, гладкой, пахла полиролью. Хосе взял меня за бёдра, поставил на четвереньки. Я упёрлась ладонями в спинку дивана, выгнув спину. Мои ягодицы поднялись, влажная промежность открылась.

Камин бросал тёплый свет на мою кожу. Я чувствовала его на своей спине, на бёдрах, на голых ягодицах. Халат остался на полу. Я была совсем голая. Парни смотрели, не отрываясь. Кто-то из девушек вздохнул — я не видела кто.

Кен встал сзади. Я почувствовала его руки на своих бёдрах — горячие, тяжёлые, пальцы впились в кожу, раздвинули ягодицы, приподняли таз. Его член упёрся в мой вход — я была мокрой, готовой, влага уже текла по внутренней стороне бедра. Головка скользнула по влажным складкам, и я замерла, не дыша. Он вошёл одним движением, глубоко, до упора, и я выгнулась, застонала, вцепившись в спинку дивана.

Внутри всё сжалось — мышцы обхватили его член, горячий, твёрдый, пульсирующий. Больше не больно. Только полно, жарко, тесно. Он замер на секунду, давая привыкнуть, потом начал двигаться. Медленно, плавно, его бёдра касались моих ягодиц, и влажные шлепки смешивались с потрескиванием камина, с тихой музыкой, с моими стонами. С каждым толчком член входил глубже, задевал что-то внутри, от чего темнело в глазах. Я сжимала его мышцами, чувствуя, как он пульсирует, как его дыхание становится чаще, тяжелее.

Хосе встал спереди. Его член оказался на уровне моего лица — изогнутый, с розовой головкой, блестящей от капельки. Он взял меня за подбородок, приподнял, и я посмотрела ему в глаза. В них был жар и ожидание. Он приставил головку к моим губам, и я открыла рот. Он вошёл — неглубоко, осторожно, чтобы я не давилась. Я обхватила его губами, провела языком по головке, вбирая. Я сосала его, вбирая и выпуская, дыхание Хосе сбивалось.

Два члена — один во рту и другой в киске. Они двигались в разнобой: Хосе толкался неглубоко, ритмично, его член скользил по языку, касался нёба, и я расслабляла горло, впуская глубже. Кен двигался сзади резче, глубже, его бёдра бились о мои ягодицы, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в животе, в груди. Я сжимала его мышцами, чувствуя, как он пульсирует, как он близок. Слюна смешивалась с их смазкой, становилось скользко, и я брала Хосе глубже, почти до горла. Мои стоны уходили в его пах, вибрация отдавалась в его члене.

Том стоял рядом, гладил свой член и смотрел. Его взгляд скользил по мне — по моей спине, выгнутой дугой, по ягодицам, которые вздрагивали при каждом толчке Кена, по моим грудям, которые колыхались в такт движениям. Я чувствовала его взгляд кожей — тяжёлый, жадный. Он не торопился присоединяться, просто смотрел, и от этого становилось ещё жарче. Я знала, что он видит каждую дрожь, каждое сокращение мышц, каждый мой стон. Мне это нравилось.

Хосе вышел из моего рта. Я почувствовала, как его член скользит по губам — последний сантиметр, последнее прикосновение головки к нёбу, — и вот он уже снаружи. Тёплый воздух коснулся влажной кожи губ, и я облизала их, собирая остатки вкуса: солёного, с лёгкой горчинкой. Его член был мокрым, блестел в оранжевом свете камина, головка набухшая, тёмно-розовая. Он отошёл на шаг, и я почувствовала пустоту во рту — зияющую, почти тоскливую. Я сжала челюсти, провела языком по нёбу, но вкус остался, въевшийся в кожу, в каждый сосочек языка.

Кен всё ещё был во мне сзади. Я чувствовала его член — твёрдый, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Он двигался плавно, ритмично, его бёдра касались моих ягодиц, и я слышала влажные, причмокивающие звуки при каждом толчке. Но я почувствовала, как он замедляется. Не останавливается, но ждёт. Я повернула голову, увидела, как Хосе и Кен переглянулись. Молча, одними глазами. Кен кивнул.

Он вышел из меня. Медленно, нарочито медленно, так что я чувствовала, как каждый миллиметр его члена скользит по стенкам влагалища, как головка выходит последней, оставляя за собой ощущение пустоты, которая наполняется воздухом и тут же требует возвращения. Я вздохнула, невольно сжав бёдра. Мышцы сократились впустую, пытаясь удержать его тепло, но его уже не было.

Хосе обошёл диван. Я слышала, как его ступни ступают по ковру, как шуршит ворс под его весом. Он встал сзади, на место Кена. Я почувствовала его руки на своих ягодицах — горячие, широкие, пальцы раздвинули меня, оголяя влажный, пульсирующий вход. Головка его члена упёрлась в меня — твёрдая, скользкая, покрытая остатками моей слюны и его смазки. Он нажал. Я замерла, не дыша. Головка вошла — медленно, раздвигая складки, наполняя меня. Я выгнула спину, застонала. Он продвигался дальше, и я чувствовала, как он растягивает меня, как наполняет до предела. Его член был толще, чем у Кена, и каждое продвижение отдавалось сладкой, тягучей болью. Когда он вошёл почти до конца, я выдохнула, и он начал двигаться. Медленно, глубоко, его бёдра касались моих ягодиц, и влажные шлепки смешивались с потрескиванием камина.

Кен обошёл диван. Я видела его краем глаза. Он встал спереди, опустился на колени, чтобы его член оказался на уровне моего лица. Он взял меня за подбородок — его пальцы были горячими, с запахом геля и моих соков, — приподнял моё лицо. Я посмотрела ему в глаза. Его зрачки были расширены, в них плясали отблески камина. Он приставил головку к моим губам, и я открыла рот. Член скользнул внутрь — влажный, солоноватый, с привкусом меня. Я обхватила его губами, провела языком по головке, вбирая глубже. Он застонал.

Теперь Хосе был сзади, Кен спереди. Они двигались в разнобой: Хосе толкался глубоко, ритмично, его бёдра бились о мои ягодицы; Кен двигался неглубоко, осторожно, чтобы я не давилась. Я чувствовала их пульсацию, их жар. Слюна смешивалась со смазкой, становилось скользко, и я брала Кена глубже, почти до горла. Мои стоны уходили в его пах, вибрация отдавалась в его члене.

Том стоял рядом. Я не видела его, но чувствовала взгляд — тяжёлый, жадный, он скользил по моей спине, по ягодицам, по тому, как мои груди колыхались при каждом толчке Хосе. Я знала, что он смотрит. Знала, что он видит каждую дрожь, каждое сокращение мышц, каждый мой стон. И от этого становилось ещё жарче.

Хосе вышел. Я почувствовала, как его член скользит, выходит. Кен тоже вышел из моего рта. Я облизала губы, перевела дыхание. Хосе и Кен отошли, встали рядом, поглаживая себя и глядя на нас. Их члены были всё ещё твёрдыми, влажными, блестели в свете камина.

Том встал сзади. Я не видела его, но почувствовала. Он раздвинул мои ягодицы — его пальцы были прохладными, сухими, контраст с разгорячённой кожей заставил меня вздрогнуть. Потом я почувствовала его член — длинный, изогнутый. Он приставил головку к моему входу — там было мокро, готово, пульсировало после Хосе. Я замерла. Он вошёл. Легко, одним движением, до упора. Я выгнулась, застонала — низко, чувствуя, как он наполняет меня.

Я чувствовала, как его член пульсирует внутри. Хосе и Кен стояли рядом, поглаживая себя, глядя на нас. Но Том был один. Только он и я. Пока.

Потом все трое сели рядом на диван. Кожаный диван скрипнул под их весом, прогнулся. Хосе в центре, Кен слева, Том справа. Их члены стояли, все трое — твёрдые, влажные, блестящие в оранжевом свете камина. Я видела, как у каждого пульсируют вены на стволах.

Кен взял меня за талию. Его руки были горячими, пальцы сжали мою кожу, и он приподнял меня, как пушинку.

— Иди сюда, — сказал он, и меня посадили сверху на Хосе.

Я опустилась на его член. Он вошёл легко, скользко, потому что я была мокрой, разгорячённой, готовой. Головка раздвинула складки, ствол наполнил меня до предела, и я выдохнула, выгнувшись. Его руки легли на мои бёдра — тяжёлые, горячие, пальцы впились в кожу. Я начала двигаться, но не успела. Кен потянул меня за плечо, приподнял, и Хосе вышел из меня с влажным звуком. Я почувствовала, как его член скользит по стенкам, как воздух врывается внутрь, и меня пересадили на Кена.

Его член был толще. Я опустилась медленнее, чувствуя, как он растягивает меня, как стенки влагалища подчиняются ему, обхватывают, пульсируют. Кен застонал, сжал мои ягодицы, помогая. Но Том уже ждал. Он взял меня за талию, пересадил на себя. Длинный, изогнутый, он вошёл глубоко, и я выгнулась, вцепившись в его плечи. Головка коснулась чего-то глубоко внутри, от чего у меня потемнело в глазах, и я закричала — негромко, но отчаянно.

Они перекидывали меня, как куклу. Хосе — Кен — Том. Хосе — Том — Кен. Я не успевала привыкнуть к одному, как меня уже поднимали и сажали на другого. Моё тело качалось между ними, как маятник. Я переставала понимать, где чей член, только чувствовала их — горячих, твёрдых, пульсирующих. У каждого был свой ритм, своя глубина, свой угол. У Хосе член был толстым, наполнял до предела, растягивал так, что я чувствовала каждый миллиметр. У Кена — короткий, но широкий, он задевал переднюю стенку, и от этого по телу разливались острые, сладкие спазмы. У Тома — длинный, изогнутый, он доставал до самого дна, касался шейки матки, и от каждого толчка у меня перехватывало дыхание.

Мои груди подпрыгивали, волосы падали на лицо, я откидывала их назад, но они снова падали. Я не управляла ритмом — они сами поднимали и опускали меня, насаживая на свои члены. Иногда я задерживалась на одном подольше, если он начинал двигаться снизу, и я сжимала его мышцами, чувствуя, как он пульсирует. Но другой тут же тянул меня к себе, и я перелетала на новый член.

Рук было много. Я чувствовала их везде: на бёдрах, на талии, на груди, на спине. Кто-то гладил мои соски, кто-то сжимал ягодицы, кто-то скользил пальцами по животу, спускаясь к клитору, но не нажимал — только дразнил. Я терялась в этих прикосновениях, переставала различать, где чьи пальцы. Все они были частью одного большого, горячего, живого организма, который держал меня, поднимал, пересаживал, наполнял.

В комнате было жарко. Камин горел, угли потрескивали, отбрасывая тени на потолок. Музыка играла тихо, едва слышно. Я слышала только их дыхание — частое, сбивчивое, иногда стоны. И свои стоны, которые вырывались сами, без команды. Я чувствовала, как влага течёт по бёдрам, смешиваясь с гелем и их смазкой. Кожа была липкой, горячей, каждый новый вход отдавался искрами.

Я потеряла счёт. Они перекидывали меня снова и снова. Моё тело стало невесомым, я плыла между ними, чувствуя только наполненность и пустоту, наполненность и пустоту. Каждый раз, когда член входил, я выгибалась, каждый раз, когда выходил, я сжималась, пытаясь удержать тепло. Но его уже не было — меня уже поднимали, пересаживали, и новый член входил, новый, другой, но такой же желанный.

Меня перевернули на спину. Кто-то взял меня за плечи, кто-то за бёдра — руки скользнули по влажной, разгорячённой коже, и я почувствовала, как моё тело опускается на тёплую, нагретую мужскими задницами кожу дивана. Диван был кожаным, с лёгким скрипом при каждом движении. Тепло обивки проникло сквозь лопатки, через ягодицы, и я выдохнула, чувствуя, как оно смешивается с моим внутренним жаром. Мои соски затвердели ещё сильнее, торча вверх, чувствительные к воздуху.

Кен подхватил мои ноги под коленями. Его руки были горячими, пальцы обхватили сгибы, и он задрал их вверх, раздвинув мои бёдра широко, почти до предела. Я почувствовала, как воздух коснулся промежности — влажной, пульсирующей, открытой. Влага на коже остыла, и по телу пробежала дрожь. Мои ступни оказались у его ушей, пальцы ног сжались, я смотрела на потолок, на котором плясали тени от камина, и чувствовала, как моё тело выгнулось, подставляясь.

Кико лежал на диване, его халат был распахнут, член блестел в оранжевом свете, твёрдый, с розовой головкой. Ката сидела на корточках перед ним, её голова ритмично двигалась, губы обхватывали его член, вбирая глубоко, почти до основания. Каролина пристроилась сбоку, её язык скользил по его яйцам, по основанию ствола, она иногда поднималась и целовала его в живот, в грудь. Моника и Мария сидели по бокам, их руки гладили его грудь, живот, бёдра, они наклонялись и целовали его в губы, шею, ключицы. Все они, однако, не переставали наблюдать за нами. Их взгляды были прикованы ко мне — к моему телу, распластанному на диване, к моим задранным ногам, к тому, что сейчас должно было начаться. Ката, выпустив член изо рта на секунду, облизала губы и улыбнулась мне. Каролина помахала пальцами, с которых капала слюна. Моника что-то шепнула Марии, и они обе засмеялись. Я почувствовала себя актрисой на сцене, и это заводило ещё сильнее.

Я вернула взгляд к парням. Том держал в руке тюбик с гелем. Я слышала, как щёлкнула крышка тюбика, как выдавилась прозрачная, прохладная жидкость. Он нанёс гель на пальцы — я видела, как его пальцы блестят, как он растирает гель, разогревая. Потом он нанёс на свой член — провёл рукой по всей длине, от основания до головки, сжимая, распределяя. Презерватив он уже надел — я не заметила когда, может, до этого.

Я почувствовала, как его прохладные, скользкие пальцы коснулись моего ануса. Сначала просто коснулись, обвели кругами. Я сжалась на секунду — рефлекс, но тут же расслабилась, заставив мышцы подчиниться. Гель был холодным, и на разгорячённой коже это ощущалось как укол. Потом один палец вошёл — медленно, аккуратно, по фаланге. Я выдохнула, чувствуя, как мышцы сопротивляются, но гель помогает. Он замер на секунду, потом двинул глубже. Второй палец — растягивал, массировал. Я закусила губу, чувствуя, как гель холодит, как мышцы привыкают, как внутри становится странно, ново, остро.

Том убрал пальцы. Я почувствовала головку его члена у входа — твёрдую, горячую, скользкую от геля. Он нажал. Я замерла, не дыша. Головка медленно вошла. Я была подготовлена, гель делал своё дело. Тугое кольцо ануса раздвинулось, приняло её. Я выдохнула, расслабляя мышцы. Он продвинулся дальше — ствол скользнул внутрь, растягивая меня, наполняя. Когда он вошёл почти до конца, я выгнулась, застонала. Было тесно, жарко, до лёгкой щипоты, но боль уже превратилась в сладкое, тягучее давление.

Том начал двигаться. Медленно, плавно, не выходя до конца. Я чувствовала, как его член скользит в анусе, как гель облегчает трение, как каждое движение отдаётся в животе, в позвоночнике, в кончиках пальцев. Я смотрела на потолок, на тени, и слушала, как влажные шлепки его бёдер о мои ягодицы смешиваются с потрескиванием камина и тихой музыкой.

Хосе и Кен стояли рядом, глядя на нас. Их взгляды были жадными, тяжёлыми. Кен помогал Тому — одной рукой он держал мои ноги, сжимая щиколотки и прижимая мои ступни к своей груди, а другой поглаживал свой член. Я смотрела на его лицо — он смотрел на то место, где член Тома входил в меня, и его рука на члене двигалась быстрее. Я снова взглянула на девушек. Они всё ещё ласкали Кико. Ката взяла его член глубоко, почти до горла, её щёки втянулись. Каролина лизала его яйца. Моника и Мария целовали его в губы. Но их взгляды всё равно скользили по мне. Я чувствовала себя выставленной напоказ, и это подстёгивало, заставляло сжиматься вокруг члена Тома.

Том ускорился. Его бёдра зашлёпали быстрее, ритмичнее. Я стонала, не сдерживаясь. Оргазм подбирался медленно.

ом вышел, медленно, с влажным звуком. Я почувствовала, как его член скользит по стенкам, как презерватив выходит. Кен тут же занял его место — уже в презервативе. Его член был толще, чем у Тома. Он вошёл осторожнее, давая привыкнуть, но я уже была готова. Анус растянулся, принял его. Я почувствовала, как он заполняет меня — плотнее, шире. Он замер на секунду, потом начал двигаться. Быстрее, жёстче, чем Том. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам с влажным, ритмичным звуком. Я кричала, вцепившись в диван, чувствуя, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике.

Девушки замерли на секунду, глядя на нас. Кико застонал — Ката снова взяла его в рот, и они продолжили. Но их взгляды всё равно были на мне. Я чувствовала их — на своей коже, на своём лице, на своих грудях, которые колыхались при каждом толчке Кена.

Кен вышел. Хосе встал на его место. Его член был длинным, изогнутым. Он вошёл, и я застонала, чувствуя, как головка в презервативе касается чего-то глубоко внутри, задевает то самое место, от которого перехватывает дыхание. Это было остро, почти до боли, но боль ушла, оставив только полноту и жар. Он задвигался ритмично, не торопясь.

Они менялись. Том — Кен — Хосе. Хосе — Том — Кен. Каждый член приносил новые ощущения — разную глубину, разную толщину, разный угол. Я потеряла счёт, сколько раз они менялись. Мои ноги дрожали на их плечах. Я чувствовала только их движение, их пульсацию, их жар.

Я снова взглянула на девушек. Кико, кажется, кончил — Ката вытерла губы, Каролина облизала пальцы. Моника и Мария откинулись на спинку дивана. Все они смотрели на меня. Ката подмигнула. Я выгнулась, принимая очередной член — чей, уже не помнила.

Хосе вышел из моего ануса. Том лёг на спину на диван, вытянулся во весь рост, его член стоял твёрдо, розовая головка блестела в свете камина, из уретры выступила прозрачная капелька. Кожа дивана была прохладной под его спиной, а его тело — горячим, я видела, как напряжены мышцы живота.

Меня приподняли — Кен взял за талию, его пальцы впились в мою кожу, чуть выше тазовых костей. Я почувствовала, как мои ноги раздвинулись шире, и меня опустили на Тома. Он уже снял презерватив, его член был голым, влажным, пульсирующим. Я нависла над ним, мои колени упёрлись в диван по бокам от его бёдер. Его член оказался прямо подо мной. Я взялась рукой за основание, навела головку на вход — там всё было мокрым, пульсирующим, готовым. Я опустилась. Медленно, но не слишком — я была разогрета до предела. Головка раздвинула складки, ствол скользнул внутрь, наполняя меня. Он вошёл глубоко, до упора, и я выдохнула, выгнувшись, запрокинув голову. Мои груди подпрыгнули, волосы упали на лицо.

Том застонал снизу, его руки легли на мои бёдра, пальцы сжали кожу. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри влагалища, как он упирается в шейку матки. Я начала двигаться — сначала плавно, приподнимаясь почти до головки и снова опускаясь. Но Кен не дал мне разогнаться. Он встал сзади, я почувствовала его бёдра снаружи своих. Его пальцы раздвинули мои ягодицы, и я ощутила, как его член — толстый, скользкий от геля, с натянутым презервативом — упёрся в мой анус. Головка нажала. Я замерла, не дыша. Он вошёл медленно, но я была уже готова — анус растянулся, принял его. Тугая мышца раздвинулась, и я почувствовала, как член заполняет меня сзади. Было тесно, жарко, до лёгкой грани между напряжением и удовольствием, но боль уже превратилась в глубокое, тягучее ощущение полноты.

Два члена одновременно во мне. Я чувствовала их через тонкую перегородку, они касались друг друга, пульсировали. Кен начал двигаться — медленно, глубоко, его бёдра бились о мои ягодицы. Том тоже задвигался снизу, в такт или вразнобой — я не различала. Моё тело качалось между ними, как маятник.

Хосе подошёл спереди. Я видела его краем глаза — он встал на колени перед диваном, его лицо оказалось на уровне моего. Я слышала, как он снял презерватив — резина соскользнула с влажным шорохом. Его член был уже без резины, твёрдый, блестящий, пахнущий гелем и мной. Он взял меня за подбородок, приподнял лицо, и я посмотрела в его глаза — в них плясали отблески камина. Он приставил головку к моим губам, и я открыла рот. Член скользнул внутрь — солоноватый, горячий, пульсирующий. Я обхватила его губами, провела языком по головке, вбирая глубже. Его рука легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах, но не давили, только гладили.

Три члена — в киске, в анусе, во рту. Я была полна. Каждый из них двигался в своём ритме: Том снизу, Кен сзади, Хосе спереди. Я не могла дышать — только стонала, вибрация отдавалась в члене Хосе. Слюна смешивалась с его смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, почти до горла. Мои груди колыхались, соски касались его брюк. Влага текла по бёдрам, смешиваясь с гелем. Я чувствовала пульсацию каждого из них, их жар, их напряжение.

Кен ускорился сзади, его бёдра зашлёпали быстрее. Том подстроился. Хосе тоже ускорился в моём рту. Я потеряла счёт времени. Камин горел, тени плясали. Я смотрела на огонь, чувствуя, как напряжение внутри растёт, как тело сжимается в ожидании. Я закрыла глаза и отдалась этому. Три члена внутри, три пульсации, три источника жара. Я была центром. И мне это нравилось. Больше всего на свете.

Внутри нарастало. Сначала — лёгкое покалывание внизу живота, потом жар, поднимающийся к груди, потом напряжение, которое скручивало мышцы в тугой узел. Я чувствовала, как каждый член пульсирует в своём ритме: Кен толкался в киске ритмично, глубоко; Том в анусе двигался плавно, с паузами; Хосе во рту ускорялся, когда я сосала. Они были разными, но их пульсация сливалась в одну — горячую, живую, которая заполняла меня целиком.

— Я сейчас, — простонала я, выпустив член Хосе на секунду.

Кен ускорился. Его бёдра зашлёпали по моим ягодицам чаще, жёстче. Том подстроился. Хосе снова вошёл мне в рот, я взяла его глубже, почти до горла. И меня накрыло.

Оргазм ударил горячей волной — от макушки до пяток. Я замычала, выгнувшись дугой, пульсируя вокруг их членов, сжимая их, выжимая. Моё тело содрогалось, кончая долго, бесконечно. Я чувствовала, как каждый член внутри напрягся, замер, но они не кончали — ждали, давая мне пройти пик. Оргазм стихал медленно, волнами, каждая следующая меньше предыдущей. Я обмякла, тяжело дыша.

Парни медленно вышли — сначала Хосе изо рта, потом Том из ануса, потом Кен из киски. Пустота наступила мгновенно, зияющая, влажная. Мои мышцы сжались, пытаясь удержать тепло, но его уже не было.

Меня уложили на спину. Мои волосы разметались по дивану, влажные, спутанные, прилипли к щекам. Я смотрела в потолок, на котором плясали тени от камина — большие, чёрные, живые. Камин горел ровно, дрова потрескивали. Пахло сексом, гелем, дымом и их возбуждением.

Парни встали надо мной полукругом — Хосе, Кен, Том. Их члены были твёрдыми, мокрыми, блестели в оранжевом свете. Я видела, как у каждого на головке сочилась влага — сперма, уже готовая вырваться. Пахло от них остро, терпко, пряно — как мускус и гель для душа. Я закрыла глаза.

Горячая, густая струя ударила мне на щёку — как растопленный воск, она растеклась по скуле, потекла к уху, затекла за мочку. Я вздрогнула от неожиданности, но не открыла глаза. Следующая попала на губы, на подбородок — я рефлекторно приоткрыла рот шире, и немного спермы попало на язык: солоновато, горьковато, с металлическим оттенком. Я проглотила. Ещё одна струя легла на лоб, в волосы — горячая капля застыла на корнях, липнула, стягивала кожу.

Потом они водили членами по моему лицу, заливая меня с макушки до подбородка, не спеша, чередуясь, иногда в два ствола сразу. Сперма попадала на веки — я зажмурилась сильнее; на нос, на переносицу; снова на губы, на уголок рта. Я не уворачивалась. Я лежала, чувствуя, как сперма стекает по щекам, затекает в уголки губ, капает на шею, на ключицы, в ложбинку между грудями. Она была тёплой, почти горячей, пахла остро, терпко. На моём лице смешивалась сперма троих, стекала, пересекалась, засыхала, стягивала кожу.

Ресницы слиплись, веки стали тяжёлыми. Я слышала, как парни тяжело дышат, как их дыхание сбивается, как кто-то тихо стонет. Кто-то выругался сквозь зубы. Потом всё стихло. Сперма перестала литься. Я с трудом попыталась открыть глаза — передо мной плыли тени камина, лица парней, раскрасневшиеся, мокрые от пота, счастливые. Я облизала губы. Солоновато, горьковато — и уже привычно.

С дивана, где сидели девушки и Кико, раздались аплодисменты. Ката улыбалась, хлопая. Каролина присвистнула. Моника и Мария засмеялись. Кико кивнул, одобрительно.

— Браво, — сказала Ката.

Я улыбнулась. Вся в сперме, липкая, мокрая, счастливая. Сперма стекала по моему лицу, капала на шею, на грудь. Пахло остро, терпко. Я облизала губы, собирая остатки. Вкус был солоноватым, горьковатым, уже привычным.

Я лежала и думала: это было то, ради чего мы собирались. И это удалось. Камин догорал. За окном серел рассвет. Я была пустой и полной одновременно. И счастливой. Как никогда.

***

Такси остановилось у ворот колледжа, и мы вышли, я выдохнула.

— Ну как ты? — спросила Ката, когда мы пошли по дорожке к нашему крылу. — Не жалеешь?

— Нет, — ответила я. — Ни капли.

Она усмехнулась.

— А твоя толерантность? Негров не было, как же так?

Я повернулась к ней.

— Ты права. Чисто европейская оргия. Нарушили толерантность.

Ката засмеялась, толкнула меня плечом.

— Не переживай. Будет тебе негр. Жан из Франции задержался, но скоро приедет. Я его знаю, он... ну, ты поймёшь.

Я вздохнула, улыбнувшись.

— Вот так, папочка. Хотел меня в монашку превратить? Не вышло.

Ката хлопнула меня по спине.

— Отдыхай. Завтра лекции. А там — новая пятница.

Я пошла в свою комнату, закрыла дверь и рухнула на кровать, не раздеваясь. Учёба, библиотека, скучные ужины по четвергам. И пятницы. Я знала — это только начало. И папа может быть спокоен: его план по воспитанию скромной девочки провалился окончательно.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026