ГЛАВА 10: НОЧНЫЕ ТЕНИ И УТРЕННЯЯ ЛОЖЬ

Сон Дэна был тяжёлым, похожим на падение в тёмный колодец. Тело, опустошённое нечеловеческим напряжением и диким выбросом страсти, требовало забытья. Но даже в забытьи что-то тлело. Какая-то часть сознания, примитивная и голодная, не спала. Она отслеживала тепло рядом, мягкое дыхание, запах её кожи — смесь шампуня, женского пота и чего-то сладковатого, женского непонятного..

Он проснулся не от звука, а от ощущения. От знакомой, тупой, налитой кровью мужской тяжести внизу живота. Его стояк был железным, болезненным, будто тело, не удовлетворившись одним разом, копило новую ярость. И ещё одно ощущение — тепло на самом чувствительном месте. Её рука. Её ладонь лежала поверх одеяла, прямо на его вздыбившемся члене, будто случайно, во сне. Но пальцы... пальцы были слегка согнуты, обхватывая его форму через ткань боксёров.

Дэн не открыл глаз. Не шевельнулся. Дышал ровно, как спящий. Он чувствовал, как её пальцы непроизвольно дрогнули, как будто во сне она что-то искала. Потом движение стало осознаннее. Кончики её пальцев провели по всей длине, от основания к головке, лениво, сонно, но уже не случайно. Она ворочалась, её дыхание сбилось. Одеяло сползло, и он краем полуоткрытых глаз увидел в тусклом свете из окна — её грудь. Совсем голая. Кофта и лифчик были скинуты на пол ещё вечером. Свет падал на округлые, тяжёлые холмы её груди, на тёмные, налитые соски, которые даже во сне, казалось, были твёрдыми, будто ждали прикосновения.

Её рука сжала его чуть сильнее. Он замер, боясь спугнуть этот странный, сомнамбулический момент. Она прошептала что-то невнятное — не имя, просто звук, полный неудовлетворённости. Её бёдра совершили лёгкий, круговой толчок в пустоту. Она была возбуждена. Даже во сне. Тело, отравленное зельем и собственным падением, требовало продолжения.

Дэн чувствовал, как его собственная кровь стучит в висках в такт пульсации в паху. Он мог бы развернуться, накрыть и войти в неё, пока она в полудрёме, пока сопротивление спит. Но он не сделал этого. Он лежал и принимал этот странный, интимный подарок — её спящую руку на своей самой уязвимой части, её обнажённую грудь в двух сантиметрах от его лица. Это было больше, чем секс. Это было обладание на клеточном уровне. Он снова заснул с этой мыслью, с этим ощущением, с её пальцами, которые к утру разжались, но остались лежать на нём.

Таня проснулась от сухости во рту и странного, липкого чувства между ног. Голова была тяжёлой, мысли путались. Она осторожно приподнялась, оглядываясь. Дэн спал на спине, его лицо в предрассветных сумерках казалось спокойным, почти невинным. Она хотела пить. Воды в кувшине не было.

Накинув на голые плечи его большую флисовую толстовку, которая валялась на стуле и пахла — табаком, лесом, мужчиной — она босиком, крадясь, вышла в коридор.

Дом спал мёртвым, скрипучим сном. Каждая ступенька лестницы издавала приглушённый стон под её ногой. На первом этаже царил полумрак, нарушаемый только тусклым ночником у входа в гостиную.

И именно оттуда, из гостиной, доносились звуки. Не такие, как в прошлый раз. Более... отчаянные. Более жадные.

Таня замерла у края дверного проёма, прижавшись к холодной стене. Сердце забилось где-то в горле.

В свете того же торшера, что и прошлой ночью, она увидела их. Анфиса сидела на краю старого дивана, откинув голову назад. Её лицо было искажено гримасой, в которой смешалась боль, наслаждение и какое-то дикое торжество. Она была в одной короткой ночнушке, которая съехала к самому низу живота. Её ноги были широко раскинуты.

А перед ней, на коленях на ковре, был Саша. Но не тот застенчивый, робкий Саша. Его очки валялись рядом, и без них его лицо казалось чужим, ожесточённым от желания. Его руки, обычно неуклюжие, теперь с силой впились в её бёдра, прижимая их к дивану. И он... он не сосал. Он ел её. Его лицо было погружено в неё с такой яростной, животной преданностью, что у Тани перехватило дыхание. Звуки были откровеннее, влажнее — чавкающие, хлюпающие, прерываемые сдавленными стонами Анфисы и его тяжёлым, сопящим дыханием.

Анфиса одной рукой вцепилась в его волосы, таская его голову, дирижируя им, а другой сжимала собственную грудь через тонкую ткань, щипая сосок. Её глаза, полузакрытые, вдруг метнулись в сторону и на секунду встретились с глазами Тани, застывшей в тени.

Взгляд Анфисы не выразил ни ужаса, ни стыда. В нём было что-то другое. Вызов. Смотри, — словно говорили её глаза. — Смотри, какая я порочная. Смотри и завидуй.

Таня отпрянула, как от удара током. Она отшатнулась от двери и, почти бегом, понеслась обратно по лестнице, не чувствуя холода. В ушах стоял влажный звук из гостиной, в глазах — картина этого грубого, отчаянного поедания, по-другому это было не назвать. И её собственное тело, предательски, откликнулось на это зрелище немедленной, постыдной волной жары. Между ног всё сжалось, стало влажным и пульсирующим. Она вбежала в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

Дэн спал. Спокойно, глубоко. Его мощный силуэт под одеялом дышал ровно.

Таня стояла, дрожа от холода и внутреннего пожара. Зрелище внизу, воспоминания о вечере, её собственная пустота и желание — всё смешалось в один клубок, который душил её. Она не думала. Она уже не могла думать. Она действовала на чистом, животном инстинкте.

Она сбросила с себя его толстовку, подошла к кровати и залезла под одеяло. Не на свой край. К нему. Его тело было огромным источником тепла. Она прижалась к нему спиной, чувствуя его тепло через майку. Но этого было мало. Ей было холодно снаружи и невыносимо жарко внутри.

Она медленно, очень медленно развернулась к нему лицом. Его дыхание пахло сном и мужчиной. Она протянула руку. Не дрожащую уже, а твёрдую, уверенную. Её пальцы нашли под одеялом выпуклость его боксёров. Нащупали твёрдый, горячий валик плоти внутри. Он был всё ещё возбуждён, даже во сне.

Она обхватила его через ткань. Сжала. Он вздохнул во сне, глубже, и его член дрогнул у неё в руке, будто отозвался на приветствие.

Таня приподнялась на локте. Её рыжие волосы спадали на лицо. Она смотрела на его спящее лицо, на сильную линию челюсти, губы. И она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, физиологической потребности. Потребности в этом. В нём. В его теле, силе и разврате, который теперь стал и её развратом.

Она спустила с него одеяло. Отодвинула резинку его боксёров. Его член вывалился наружу, уже наполовину возбуждённый, тяжёлый, величественный даже в полусне. Она наклонилась.

Первый раз она сделала это из жалости, под давлением. Теперь она делала это потому, что хотела. Потому что её рот вспоминал его вкус. Потому что её тело требовало хоть какого-то участия в этом ночном пиршестве плоти, свидетелем которого она стала.

Её губы коснулись кончика. Она облизала его, как будто пробуя что-то запретное и сладкое. Потом взяла в рот. Глубже, чем вчера. Увереннее. Она работала губами и языком, одной рукой придерживая его у основания, другой лаская мошонку. Она сосала медленно, смачно, погружаясь в ритм, в ощущения, в чистый, бессмысленный физиологический акт.

Дэн застонал во сне. Его тело напряглось. Его рука, лежавшая на одеяле, поднялась и легла ей на голову. Не давила. Просто легла, как хозяин кладёт руку на голову преданной собаки.

Это прикосновение, это немое одобрение, заставило её двигаться быстрее, жадно, с каким-то отчаянием. Она хотела забыть. Забыть всё. Муж, который вернётся. Стыд. Своё отражение в окне. Картину в гостиной. Она хотела утонуть в этом, в его плоти, запахе, стонах, которые становились всё громче, всё менее сонными.

Она сама оголила грудь, прижимаясь ею к его бедру, чувствуя, как её соски трутся об него, заставляя новые волны возбуждения бить в самый низ живота. Она была мокрая насквозь, её трусики промокли, и каждое движение бёдер о простыню было мучительным и сладким напоминанием.

Он не кончил. Она не дала. Она довела его до самого края, чувствуя, как его тело каменеет, как пальцы в её волосах сжимаются, и... остановилась. Отпрянула. Вытерла рот. Улеглась рядом, прижавшись лицом к его плечу, вдыхая его запах.

Дэн тяжело дышал, его глаза были закрыты, но он уже не спал. Он лежал, позволив ей всё, приняв её ночную исповедь, высказанную губами и языком.

Так они и лежали, пока за окном не посветлело, пока первый луч не пробился сквозь щель в шторах и не упал на её рыжие волосы, рассыпавшиеся по его груди. И только тогда, когда вдалеке прозвучал первый удар будильника на чьём-то телефоне, Таня тихо, как тень, отодвинулась на свой край кровати, натянула на себя пижаму и закрыла глаза, делая вид, что только что проснулась.

Антон вернулся ближе к восьми вечера. Его старый седан, покрытый слоем дорожной грязи и соли, подкатил к дому, когда сумерки уже сгущались в синюю, холодную мглу. Он вышел из машины усталый, помятый, с тёмными кругами под глазами, но с облегчением на лице.

Таня, увидев его из окна, почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она стояла в их комнате, глядя, как он тянет сумку из багажника, и её охватила странная смесь — дикое облегчение, что этот кошмар закончился, и леденящий ужас от того, что он сейчас поднимется, коснётся её, поцелует.

Она насильно заставила себя сбежать вниз, встречать его в прихожей. Он, увидев её, бросил сумку и широко шагнул к ней, обхватив её в объятия, прижав к своему пахнущему дорогой и бензином свитеру.

— Тань — простонал он, зарываясь лицом в её шею. — Боже, как же я соскучился.

Его губы нашли её. Поцелуй был долгим, жаждущим, полным тоски и любви. Таня целовала его в ответ, закрыв глаза, стараясь не думать о том, что эти самые губы несколько часов назад обхватывали другой член, что её язык знает другой вкус. Она вложила в поцелуй всю свою вину, весь свой страх, всю свою показную нежность.

Антон оторвался, держа её за лицо, вглядываясь в глаза.

— Ты... ты в порядке? Что-то... ты какая-то другая.

— Просто тоже соскучилась — быстро сказала она, улыбаясь, чувствуя, как эта улыбка натянута, как маска. — И устала тут. От этой атмосферы.

Он кивнул, но в его глазах промелькнула тень. Лёгкая, почти неуловимая тень сомнения. Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Губы какие-то... припухшие. Не заболела?

— Нет — она отстранилась, делая вид, что поправляет волосы. — Просто... наверное, аллергия на пыль. В библиотеке работали.

Он смотрел на неё. Молча. Смотрел так, будто пытался прочитать что-то между строк, за фасадом её глаз. Его взгляд скользнул по её шее, по открытому вороту блузки, и она невольно подумала — не осталось ли следов? От его пальцев? От поцелуев?

— Ладно — наконец сказал он, отпуская её, но его рука осталась лежать у неё на пояснице, властно, ревниво. — Пойдём, представлю отчёт. А потом... нам нужно поговорить. Наедине.

Сердце Тани упало. «Наедине». Эти слова прозвучали как приговор.

Она шла за ним наверх, чувствуя на спине его руку, и думала только об одном: он что-то чувствует. Он ещё не знает, но уже подозревает. Игра стала ещё опаснее. Потому что теперь в ней был не только Дэн, не только тётя Маша, не только её собственная распаляющаяся похоть. Теперь в ней был её муж. Тот, кто знал её лучше всех. И тот, чью любовь она, заливаясь стыдом и возбуждением, только что предала самым грязным способом, который только можно представить. И конец этой игры уже угадывался где-то впереди — кровавый, жестокий и неумолимый.

ГЛАВА 11: ИГРА В ПОДЖИГАТЕЛЕЙ

Антон так и не догадался. Он видел только фасад: усталую, но улыбающуюся жену, друга, который хлопал его по плечу и спрашивал про ремонт, про дорогу. Он видел чистые, почти стерильные декорации их лжи. Но под тонкой плёнкой приличий уже клокотала грязная лава, и он, с его ревностью, лишь ходил по растрескавшейся корке, не ведая, что под ногами.

Вечер был тихим и натянутым. За ужином тётя Маша наблюдала за ними с тем же ледяным, аналитическим взглядом, делая пометки в своей вечной тетради. Анфиса избегала взглядов всех подряд, особенно Саши, который, бледный и взъерошенный, уставился в тарелку, будто надеясь в ней провалиться. Кирилл пил вино большими глотками, не обращая внимания на жену. Тётя Катя что-то шептала Виктору на ухо, и он кивал, не отрывая взгляда от хрустальной рюмки. Когда все разошлись и они остались втроем, Антон сказал:

— Ну что, я пойду. В своей берлоге высплюсь как человек. — Он обнял Таню за плечи, поцеловал в висок. Его губы были тёплыми, знакомыми, и от их прикосновения у неё внутри всё обмерло. — Спокойной ночи, любимая.

Он посмотрел на Дэна. Тот сидел, развалившись на стуле, с безразличным видом.

— Ты, Дэн, на полу сегодня, да? Не замерзни.

Дэн хмыкнул.

— Не беспокойся, друг. Я как сыч, приспособлюсь.

Антон кивнул, но в его глазах мелькнула та самая, едва уловимая тень — смесь вины, ревности и усталости от всей этой комедии. Он повернулся и ушёл, его шаги тяжело отдавались на лестнице.

Таня сидела, не двигаясь, пока звук его шагов не затих в коридоре второго этажа, а потом не послышался выше — в мезонин, в его комнату. В доме воцарилась та густая, звенящая тишина, которая бывает только в старых домах ночью.

Она подняла глаза. Дэн смотрел на неё через стол. Не ухмылялся. Не подмигивал. Просто смотрел. И в этом взгляде была та же усталость, что и у Антона, но замешанная на чём-то тёмном, терпеливом и неминуемом, как прилив.

Они молча поднялись в свою комнату. Дэн, войдя, скинул куртку, потянулся и, без лишних слов, взял своё одеяло и подушку с кровати. Он разложил их на полу, у самой двери, с таким видом, будто собирается ночевать в собачьей конуре.

Таня стояла посреди комнаты, раздетая до майки и трусиков, и смотрела на его широкую спину, на то, как мышцы играют под тонкой тканью футболки, когда он стелет одеяло. Она видела, как он нарочито тяжело вздыхает, делая вид, что ему неудобно, холодно, что он — мученик их общей аферы.

— Ну что ты там лёг — сказала она наконец, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Хрипло, почти шёпотом. — Замёрзнешь же. Пол ледяной.

Он обернулся, приподнявшись на локте. Его лицо было в тени.

— А что? Место отличное. Тётя Маша, если заглянет, оценит мою жертвенность.

— Дурак — она сделала шаг к кровати, откинула одеяло. — Иди ко мне. Места хватит.

Он не двигался секунду, две. Потом медленно, не спеша, поднялся. Его движения были плавными, как у большого хищника, которому надоело притворяться ручным. Он подошёл к кровати, откинул своё одеяло на пол и лёг рядом с ней. Пружины жалобно скрипнули под его весом.

Они лежали на боку, спина к спине, глядя в потолок. От него пахло днём, холодным воздухом и тем самым, чисто мужским запахом, который теперь въелся ей в подкорку, стал частью её внутреннего пейзажа.

— Спишь? — тихо спросил он через несколько минут.

— Нет

Он повернулся на бок, лицом к ней. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла ей на живот поверх майки. Пальцы растопырились, захватывая её талию. Это уже не было случайностью или необходимостью. Это был жест привычки. Права. Владения.

— Холодно? — спросил он, и его губы почти коснулись её уха.

Она покачала головой. Не холодно. Внутри горело. С того самого момента, как Антон ушёл, оставив её одну в этой комнате с ним, что-то в ней снова начало тлеть, разгораться. Зелье тёти Маши давно выветрилось, но на его месте остался другой наркотик — память тела. Память о его вкусе во рту, о его руках на её коже, о той дикой, животной близости, в которой не было места мыслям, только ощущениям.

Его рука медленно поползла вверх по её животу, к рёбрам, а потом плавно сместилась в сторону и накрыла её грудь. Не сжимая. Просто накрыла, как накрывают что-то дорогое, чтобы согреть. Его большой палец нашёл сосок через тонкую ткань майки. Он был твёрдым, чувствительным, будто ждал этого. Палец начал водить по нему кругами — медленно, лениво, почти нежно.

Таня зажмурилась. Дыхание у неё сбилось. Она почувствовала, как её тело тут же откликается — между ног стало тепло и влажно. Она прижалась к нему спиной, и он тут же приспособился, обняв её сзади, прижавшись всем телом. Его бёдра упёрлись в её ягодицы, и она почувствовала его. Твёрдого, огромного, готового. Он упирался ей в поясницу, и каждый его вдох заставлял этот живой, горячий камень двигаться, тереться о неё через слои ткани.

Она лежала, прислушиваясь к его дыханию у себя над ухом, к стуку собственного сердца, к тому, как нарастает знакомое, сладкое и постыдное давление внизу живота.

— Дэн — выдохнула она, и её голос прозвучал чужим, низким, пропитанным желанием. — Тебе... помочь?

Его дыхание на секунду прервалось. Пальцы на её соске замерли.

— Помочь? — он прошептал, и в его шёпоте была не насмешка, а что-то вроде... надежды. Голодной, нетерпеливой надежды.

— Ну... — она повернула голову, её губы почти коснулись его губ. — Только по-дружески. И чуть-чуть. А то... а то он услышит. И тётя Маша... она же должна стоны слышать.

Он молчал секунду. Потом кивнул. Один раз. Тяжело.

Таня отодвинулась, села на кровати. Дэн лёг на спину, закинув руки за голову, смотря на неё снизу-вверх. Его глаза в полумраке блестели, как у волка, попавшего в свет фар.

Она, не отводя взгляда, стянула с себя майку. Грудь, тяжёлая и бледная в лунном свете, вывалилась наружу. Соски, уже возбуждённые от его прикосновений, были тёмно-розовыми, налитыми. Она сжала одну грудь ладонью, потом другую, и тихий стон вырвался из её губ — не для него, а для себя, от этого ощущения.

Потом она развернулась, встав на кровати на колени. Она наклонилась, упираясь руками в изголовье, и её спина выгнулась, а ягодицы в тонких шёлковых трусиках приподнялись.

— Стони — приказала она ему шёпотом. — Громко. Чтобы за стеной слышали.

И, не дожидаясь ответа, она опустила голову между его ног и взяла в рот его член который уже весь пульсировал. Она делала это уже не как неофитка. Она делала это как та, кто знает, что хочет. Её губы обхватили его без предварительных ласк, глубоко, до самого основания. Она взяла его весь, чувствуя, как он заполняет её рот, как напрягается у неё в горле. И потом она начала двигаться. Медленно, сначала. Потом быстрее. Ритмично, смачно, без суеты. Её язык работал, как отдельный инструмент — он обвивал ствол, ласкал головку, играл с уздечкой. Слюна текла обильно, смешиваясь с его соками, создавая те самые, откровенно влажные, чавкающие звуки, которые в тишине комнаты казались оглушительными.

Дэн застонал. Не тихо, а громко, с надрывом, как будто его действительно доводили до исступления. Он стонал так убедительно, что на секунду Таня поверила, что это правда. Она сжала грудь руками, лаская соски, выгибая спину ещё сильнее, представляя, что это его руки, его пальцы. Картина, которую он видел — её обнажённая спина, её ягодицы в шёлке, её рыжие волосы, рассыпавшиеся по его бёдрам, и её голова, движущаяся в такт его стонам — была настолько откровенной, что у него перехватило дыхание.

— Да... Таня... Боже... — выкрикивал он, и в его криках была не только симуляция. Была настоящая, дикая страсть, прорывающаяся сквозь театральность. Его руки вцепились в простыни, его бёдра приподнялись навстречу её губам.

Антон, за стеной в мезонине, слышал всё. Он лежал в своей кровати, сжав кулаки, слушал и думал: «Хорошо играют. Чёртов Дэн, хороший актёр. И Таня... Боже, как она стонет, будто по-настоящему...»

И его ревность, тлеющая, как уголёк под пеплом, разгоралась, обжигая ему душу. Но он верил. Верил в договор. Верил в деньги. И заставлял себя верить, что эти стоны — лишь часть спектакля.

А внизу, в своей каморке под лестницей, Саша не спал. Он лежал на узкой койке, прислушиваясь к тем же звукам, что доносились сверху — приглушённые, но узнаваемые стоны мужчины и тихие, влажные хлюпающие звуки. Его комната была рядом с котельной, и вентиляция донесла до него эти звуки с кристальной, мучительной ясностью.

После ночи с Анфисой его тело было воспалено, разбужено. Его застенчивость сгорела в огне её отчаянной, почти злой страсти. Теперь в его голове жил только один образ: Таня. Её рыжие волосы. Её большие, испуганные глаза. Её грудь, которую он видел лишь мельком, но которая теперь в его фантазиях была детализирована до каждой веснушки.

Он представил, что это он там, наверху. Что это его член во рту у этой богини. Что её губы, такие пухлые и невинные, обхватывают его. Его рука сама потянулась вниз, под одеяло. Он был возбуждён, как никогда. Стыд и желание смешались в один клубок. Он дрочил, закусив губу, чтобы не застонать, представляя её лицо, грудь, губы. Он хотел её. Тихо, отчаянно, с той болезненной страстью, на которую способны только юноши, впервые познавшие плоть. И он клялся себе в темноте, что добьётся своего. Что-нибудь придумает. Увидит её одну. Скажет... что? Не знал. Но хотел. Чтобы никто не узнал.

В комнате на втором этаже Таня чувствовала, как Дэн приближается к кульминации. Его стоны стали прерывистыми, хриплыми. Его пальцы впились в её волосы, уже не для симуляции, а по-настоящему, направляя, ускоряя.

— Таня... сейчас... — прохрипел он.

Но она снова остановилась с членом во рту. Отпрянула. Вытерла губы. Она посмотрела на его лицо, искажённое мукой неудовлетворённого желания, и что-то тёплое, почти нежное, шевельнулось в ней.

— Достаточно — прошептала она, лёжа рядом. — Для тёти Маши хватит. И для Антона... тоже.

Дэн тяжело дышал, его тело было покрыто лёгкой испариной. Он повернулся к ней, обнял, прижал к себе. Его член, всё ещё твёрдый и влажный, упирался ей в живот.

— Чёрт — выдохнул он. — Ты... ты дьявол.

Она не ответила. Она прижалась к его груди, слушая, как бешено бьётся его сердце. Она сама была на грани, её тело дрожало от возбуждения, которое так и не нашло разрядки. Но в этом была своя, извращённая сладость. Она контролировала. Она решала, когда начать и когда закончить. Она была не просто жертвой и актрисой. Она была соучастницей. И это знание грело её изнутри сильнее любого оргазма.

Они так и заснули — сплетённые, липкие от слюны и пота, предательски близкие в холодной комнате, где каждый скрип половицы, каждый шёпот вентиляции был наполнен чужими тайнами и чужими желаниями. А дом, старый и мудрый, хранил их все, готовясь к тому моменту, когда эти тайны вырвутся наружу и сожгут всех до тла.

ГЛАВА 12: ТАЙНЫ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ И ШЁПОТЫ НА ЧЕРДАКЕ

Таня проснулась от странного ощущения тяжести и тепла. Не своей. Чужой. Она лежала не на своей половине кровати, а поперёк, её голова уткнулась в подушку, а всё тело — вбок, на что-то твёрдое и живое. Она открыла глаза, и первое, что увидела в тусклом утреннем свете, был рельеф мышц мужского живота под тонкой серой тканью майки. Она лежала на Дэне. Её щека прилипла к его груди, рука бессильно свесилась через его бок, а нога закинулась на его бедро.

И ещё кое-что. Давление. Твёрдое, горячее, неумолимое давление ей в живот, чуть ниже пупка. Она медленно, ещё не до конца проснувшись, отвела взгляд вниз. Его утренний стояк был воистину монументальным. Он выпирал под тканью боксёров огромным, чётко очерченным бугром, упираясь прямо в её мягкое тело. Даже во сне его тело не забывало о ней.

Таня замерла, не смея пошевелиться. Она чувствовала ровное, глубокое дыхание Дэна под собой, чувствовала биение его сердца. И чувствовала тот самый горячий камень, который будто пульсировал в такт. Стыд должен был бы охватить её. Паника. Но было только странное, сонное любопытство и... тепло, разливающееся по низу её собственного живота. Она лежала так несколько минут, пока её сознание не прояснилось окончательно и она не вспомнила всё — ночь, стоны, член во рту, свою власть и своё падение. Она осторожно, как вор, отползла от него на свой край кровати и встала, стараясь не смотреть на него.

За завтраком тётя Маша была особенно оживлённа. Её ледяные глаза скользили по ним, словно скальпель, вскрывающий гнойники.

—Сегодня — объявила она, отпивая чай — работа для укрепления... семейных связей. Денис и Анфиса — в погреб. Там нужно перебрать старые банки, проветрить. Холодно и темно, так что не расслабляйтесь.

Дэн, разливавший себе кофе, лишь поднял бровь. Анфиса, сидевшая рядом с мрачным Кириллом, резко подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее азарт.

—Татьяна, — продолжила тётя Маша, переводя взгляд на Таню, — ты поможешь Саше на чердаке. Там архивы, пыль, паутина. Нужны молодые глаза и аккуратность.

Таня кивнула, не глядя на Сашу, который сидел в самом углу и краснел, уставившись в свою тарелку. Антон, сидевший рядом с ней, нахмурился.

—А я? — спросил он.

—Ты, Антон, поможешь мне с дровами для каминов. Надо подготовить дом к вечерним холодам.

Разделение было очевидно и намеренно. Тётя Маша раскалывала пары, сталкивала не тех людей, заставляя их танцевать под свою дьявольскую дудку.

Погреб оказался ледяным царством теней и запаха сырой земли, старого дерева и забродившего вина. Единственная лампочка под низким потолком мигала, отбрасывая прыгающие тени на стеллажи, заставленные пыльными банками и бутылками.

Анфиса сразу сбросила с себя толстую куртку, оставшись в облегающем тонком свитере. Её грудь, действительно большая и пышная, отчётливо выпирала под тканью. Она не взяла тряпку, а села на ящик, закурила, глядя на Дэна, который молча начал смахивать паутину.

—Скучно — протянула она, выпуская струйку дыма. — Кирилл опять с утра бухтел, что денег нет, что всё зря. Надоел.

—Делай вид, что не надоел — буркнул Дэн, не оборачиваясь. — Ради денег.

—А ты разве только ради денег? — её голос прозвучал игриво, с намёком. Она встала, подошла к нему сзади. —Я вижу, как ты на ту свою «невесту» смотришь. У тебя же на неё конкретный зуб. И не только зуб.

Дэн обернулся. Они стояли близко в тесном проходе между стеллажами.

—Не лезь не в своё дело, Анфис.

—А что, своё? — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то испорченное, родственное ему. — Мы же родня. Можем... делиться секретами.

Её рука легла ему на грудь, пальцы провели по мышцам.

—Или чем-то ещё.

Он схватил её за запястье, не сильно, но твёрдо.

—Прекрати.

—Боишься? — она вырвала руку, её глаза блестели в полумраке. — Или просто... уже занят?

Он не ответил, отвернулся, продолжил работу. Но напряжение между ними висело в сыром воздухе, густое, как туман.

Позже ночью, когда дом затих, Анфиса нашла его в маленькой кладовой-баре на первом этаже. Он сидел в одиночестве, потягивая коньяк из бокала. Она пришла без стука, в одном шелковом халатике, накинутом на явно голое тело.

—Не спится — сказала она, беря со стола вторую рюмку и наливая себе. — Кирилл храпит. Можно к тебе?

Он кивнул, не глядя. Они пили молча. Коньяк был старым, обжигающим. Анфиса выпила быстрее, её щёки зарумянились.

—Знаешь — сказала она, глядя на него через край бокала, — ты всегда был самым красивым. Из всех. Даже папа в молодости, на фото... не такой.

—Пьянеешь — констатировал он.

—Может быть — она встала, подошла к нему, встала между его коленями. Халат распахнулся, и он увидел, что под ним только тонкая, почти прозрачная ночнушка. Её грудь под ней были полной, тяжёлой, с тёмными сосками, отчётливо видными через ткань. — Но я трезвая настолько, чтобы знать, что хочу. И что ты хочешь. Ты же не святой.

Он смотрел на неё, его лицо было каменным, но в глазах плескалось что-то тёмное, опасное. Родная кровь, смешанная с чем-то запретным.

—Трогать нельзя? — она взяла его руку и прижала к своей груди. Её сосок был твёрдым, как пуговица. — Никто не увидит. Тётя спит. Кирилл — тоже. Твоя Таня... наверное, со своим мужем.

Его пальцы непроизвольно сжали её плоть. Она была мягкой, упругой, другой, чем у Тани, но... желанной в этой порочной, пьяной близости. Он почувствовал, как его тело отвечает, кровь приливает.

—Видишь? — она прошептала, её дыхание пахло коньяком. — Ты же живой. А я... я сейчас вся горю.

Её рука опустилась, ладонью накрыла его пах. Он застыл. Она сжала его через джинсы, ощущая, как он набухает, каменеет под её пальцами.

—Анфиса... — его голос был хриплым. — Это...

—Ничего — перебила она, опускаясь перед ним на колени на старый ковёр. Её глаза горели. — Ничего страшного. Просто... сестра хочет порадовать брата. Он же так напряжён.

Она расстегнула его ширинку. Выпустила член на свободу. Он был огромным, напряжённым, готовым. Она смотрела на него с каким-то благоговейным ужасом и восторгом, а потом наклонилась и провела языком по всей длине члена, от основания до самой головки. Медленно, смачно, как дегустатор.

Дэн закинул голову на спинку кресла, стиснув зубы. Это было неправильно. Греховно. Но тело, разбуженное Таней, жаждало продолжения, а разум был затуманен коньяком и её наглостью.

—Да... — прошептала она, обхватывая его губами. — Вот такой...

Она взяла его член в рот неглубоко, играя головкой, лаская языком уздечку. Её рука сжимала и отпускала ствол, создавая двойную стимуляцию. Он стонал, его пальцы впились в подлокотники кресла. Она ускорилась, её движения стали жадными, ненасытными. Всё её существо было сосредоточено на этом — на власти над его телом, на этом запретном плоде.

Именно в этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Громко. Как будто кто-то наступил неосторожно. Потом ещё одна.

Анфиса отпрянула, как ошпаренная. Дэн мгновенно втянул член, застегнул джинсы. Они сидели, затаив дыхание, слушая. Шаги удалились. В коридоре кто-то прошёл.

—Чёрт, — выдохнула Анфиса, её лицо было бледным от испуга и возбуждения. Она быстро поднялась, запахнула халат. — Надо идти.

Она выскользнула из бара, как призрак. Дэн остался сидеть в темноте, с трясущимися руками и членом, который ныл от неудовлетворённости и стыда.

Чердак был другим миром — царством пыли, забвения и старых секретов. Воздух пах старым деревом, сухими травами и мышиным помётом. Саша, в своих очках и старом свитере, возился у старого дубового стола, заваленного папками и книгами.

Таня старалась держаться от него подальше, но чердак был тесным. Она вытирала пыль с сундуков, чувствуя на себе его взгляд. Он не смотрел открыто. Он крался взглядом, как вор.

—Татьяна... — наконец сказал он тихо, не поднимая головы от бумаг. — Я... я кое-что нашёл.

Таня обернулась.

—Что?

Он поднял на неё глаза. Без очков они казались больше, голубее. И очень испуганными.

—Я... роясь в старых бумагах отца... нашел кое-какие справки. И... погуглил.

Он потянулся к своему старому ноутбуку, открыл его. На экране была страница социальной сети. Профиль. Её профиль. И рядом — профиль Антона. Фотографии. Вместе. С подписями: «Мой любимый муж», «5 лет вместе», «Моя жена».

Таня почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она схватилась за край сундука.

—Ты... — прошептала она. — Ты никому...

—Нет! — он резко закрыл ноутбук. — Я никому не сказал. Не собираюсь.

Она смотрела на него, пытаясь понять. Страх сжимал её горло.

—Что ты хочешь? Денег?»

Он покачал головой, покраснев ещё сильнее. Его взгляд упал на её грудь, а потом отскочил, будто обжёгшись. Он глотнул.

—Я... я хочу...

—Чего? — её голос прозвучал резко.

—Тебя — выдохнул он, и слово повисло в пыльном воздухе, неприличное и жалкое. — Твои... сиськи. Хочу... потрогать. Посмотреть. Хоть раз.

Таня отшатнулась, будто он ударил её.

—Ты с ума сошёл.

—Я никому не скажу — быстро затараторил он, его голос дрожал. — Никогда. Я буду молчать. Но... но ты должна. Иначе... иначе я расскажу тёте. И всем.

Он был жалок. Но в его жалкости была смертельная опасность. Таня стояла, глядя на этого застенчивого, дрожащего юношу, который только что шантажировал её же телом.. И она понимала — он сделает это. От отчаяния, от желания, от обиды на весь мир.

—Я... подумаю — выдавила она и, развернувшись, почти побежала к лестнице, спотыкаясь о старый хлам.

Вечером, после ужина, Таня решила смыть с себя весь этот день — грязь погреба, пыль чердака, прикосновение чужих глаз. Большая душевая на первом этаже была старой, с массивной чугунной ванной, но водой она снабжалась исправно. Она долго стояла под почти кипятком, стараясь отмыться, стереть с кожи ощущение Сашиного взгляда, память о вчерашней ночи с Дэном.

Когда она вышла, закутанная в большой банный халат, с полотенцем на мокрых волосах, в коридоре было темно и пусто. Она почти дошла до лестницы, когда из тени ниши возле кладовой выступила фигура.Саша.

Он стоял, загородив ей путь к лестнице. Без очков, в растянутой футболке. Он казался выше, чем днём. И опаснее.

—Таня — сказал он тихо. — Мы не договорили.

—Отстань, Саша — попыталась пройти мимо она, но он шагнул в сторону, преграждая путь.

—Я подожду — сказал он, и в его голосе появились металлические нотки. — Но недолго. Завтра. Завтра вечером. Здесь. Или я иду к тёте.

Он посмотрел на неё, его взгляд упал на вырез халата, на влажную кожу груди, на намокшие рыжие пряди. В его глазах было не только желание. Была ненависть. Ненависть к её красоте, недоступности, ко всему миру, который ему не принадлежал.

—Хорошо — прошептала Таня, чувствуя, как её сердце замирает. — Завтра.

Он кивнул и расступился, пропуская её. Она прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине, на мокрых пятнах на халате, на голых ногах. Она поднялась наверх, в свою комнату, где Дэн уже лежал, читая какую-то книгу. Он посмотрел на её бледное, испуганное лицо.

—Что случилось?

—Ничего — сказала она, срывая с себя халат и забираясь под одеяло. — Просто... устала.

Он положил книгу, выключил свет и повернулся к ней. Его рука легла на её талию, как всегда. Но сегодня это прикосновение не согревало. Оно напоминало ей, что опасностей в этом доме стало ещё больше. Теперь их было двое. Дэн с его безудержной, разрушительной страстью. И Саша с его тихим, ядовитым шантажом. И она, зажатая между ними, уже не знала, какую цену придётся заплатить за эти миллионы, и останется ли от неё самой что-то живое, когда всё это закончится.

ГЛАВА 13: ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Дэн спал после Анфисы тяжело, как после драки. Не физической — душевной. В снах мелькали обрывки: коньяк, её шелковый халат, взгляд, полный братской похоти, её губы, скользящие по его члену... и скрип ступеньки, оборвавший всё. Он проснулся посреди ночи с сухостью во рту и чудовищной, неразрешенной эрекцией, которая пульсировала в такт стуку в висках.

Он лежал на спине, а рядом, отвернувшись к стене, спала Таня. Её дыхание было неглубоким, прерывистым — она тоже не спала по-настоящему. Дэн повернулся к ней, прижался всем телом к её спине. Его рука, почти автоматически, нашла под пижамой её грудь. Он обхватил её целиком, почувствовав под ладонью знакомую тяжесть, упругость, твёрдый сосок. Он прижался к ней сильнее, придавив её мягкую плоть к своей ладони, как бы утверждая: Это моё. Хотя бы сейчас, в этой темноте, моё.

Таня не шевельнулась. Она не оттолкнула его руку. Она лежала и думала. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки: Антон, спящий этажом выше, ничего не подозревающий, но уже ревнующий каждым нервом. Саша, этот тихий, страшный юноша с его ультиматумом. Его пальцы, которые завтра коснутся её там, где уже привыкли быть пальцы Дэна. И этот член, что сейчас упирался ей в ягодицы через два слоя ткани — твердый, требовательный, живое доказательство того, во что она ввязалась.

И она приняла решение. Странное, тихое, отчаянное решение. Она никому не скажет. Не скажет Антону о Дэне. Не скажет Дэну о Саше. Не скажет тёте Маше правды. Она будет нести это всё внутри, как грешница, собирающая свои грехи в копилку, зная, что однажды она лопнет. Но не сегодня.

Она медленно развернулась к Дэну лицом. В темноте его глаза блестели, он не спал. Она не сказала ни слова. Просто прижалась к нему всем телом. Её рука скользнула вниз, под одеяло, нашла его боксеры, проникла внутрь. Её пальцы обхватили его член — горячий, влажный от предвозбуждения, пульсирующий. Она не стала ничего делать. Просто держала его, чувствуя, как он замирает в её руке, как его дыхание срывается.

Она прижалась лбом к его груди и закрыла глаза. Они лежали так — он сжимая её грудь, она держа в руке его член — два сообщника, два грешника, два острова в холодном море лжи. И за стеной, в своей комнате в мезонине, Антон ворочался во сне, его лицо искажала гримаса, и он бормотал что-то невнятное — её имя или имя друга, он и сам уже не знал.

На следующее утро тётя Маша за завтраком улыбалась своей тонкой, беззубой улыбкой. Казалось, она чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, и питалась им.

—Сегодня — продолжение вчерашнего, — объявила она, ломая хлеб. — Работа показала свою... эффективность для сплочения. Денис и Анфиса — в погреб, доделать. Татьяна и Саша — на чердак, привести в порядок архивы. Антон поможете Виктору чинить забор у сарая.

Распределение было тем же. Как приговор. Антон мрачно ковырял вилкой в тарелке, бросая тяжёлые взгляды на Дэна. Таня потупила взгляд, чувствуя, как по её спине ползёт ледяной пот. Саша, сидевший напротив, не поднимал глаз, но уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, нервной ухмылке.

Чердак встретил их той же пылью и молчанием. Саша на этот раз был спокоен, почти деловит. Он молча указал ей на стопки папок у дальней стены.

—Там — сказал он коротко. — Нужно перебрать, выбросить моль.

Она кивнула и принялась за работу, стараясь не смотреть на него. Но чувствовала его взгляд на себе каждую секунду. Он ждал. Выжидал момент. Прошёл час. Два. Солнце через маленькое окно проползло по полу, осветив облако пыли.

—Ну что — тихо сказал Саша, отложив книгу. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала запах его пота, мыла и чего-то молодого, острого. — Решила?

Таня обернулась. Его лицо было бледным, но решительным. Она увидела в его глазах ту же смесь страха, желания и ненависти, что и вчера.

—Никто не должен узнать о том, что Антон мой любимый мужчина, для всех я невеста Дэна — прошептала она, и её голос звучал хрипло, чужим. — Никогда.

—Никто — поклялся он, и его рука дрожа, но уверенно потянулась к пуговицам её блузки. — Я буду молчать. Но ты должна. Всё.

Она не сопротивлялась. Она стояла, как истукан, пока его тонкие, холодные пальцы расстёгивали одну пуговицу за другой. Блузка расстегнулась. Под ней был простой хлопковый лифчик. Он смотрел на него, глотая слюну, как будто видел святыню.

—Сними — приказал он, но в его голосе слышалась мольба.

Таня, механически, как во сне, расстегнула лифчик спереди. Он упал, и её груди, тяжёлая, бледная, с тёмно-розовыми сосками, предстала перед ним. Она видела, как его глаза расширяются, как его дыхание сбивается.

—Боже... — выдохнул он. — Она... она даже лучше, чем я представлял.

Его руки поднялись. Он боялся прикоснуться, будто боялся, что образ рассыплется. Потом коснулся. Сначала кончиками пальцев. Потом всей ладонью. Он сжал её грудь, нежно, почти с благоговением, потом сильнее. Его большой палец провёл по соску, и она невольно вздрогнула. Это заставило его взглянуть на её лицо. Увидев её закрытые глаза, сжатые губы, он вдруг ожесточился.

—Не закрывай глаза! — прошипел он. — Смотри! Смотри, как я трогаю то, что твой муж и твой любовник считают своим!

Он наклонился и прижался губами к её груди. Сначала неумело, потом, найдя сосок, взял его в рот. Он сосал жадно, его зубы слегка задевали нежную кожу. Одной рукой он мял вторую грудь, сжимая её так, что было больно. Другую руку он запустил ей под юбку, нащупал трусики, протёр пальцем влажное пятно на ткани.

—Ты... ты мокрая, — пробормотал он в её кожу, и в его голосе было изумление и торжество. — От меня.

Это была неправда. Она была мокра от страха, отвращения, от всего этого кошмара. Но она не стала спорить. Она стояла, позволяя ему ласкать и мять её грудь, целовать ее, кусать, пока он, тяжело дыша, не оторвался.

—Сегодня вечером, — сказал он, вытирая губы. — Здесь. Ты придёшь. И мы продолжим. Иначе...

—Я приду, — прошептала она, застёгивая блузку дрожащими пальцами. — Теперь отстань.

Он отошёл, удовлетворённый. Таня отвернулась к окну, глядя на пыльную паутину, и чувствовала, как её грудь горит от его прикосновений, а душа покрывается ледяной коркой.

В погребе царило другое молчание — тяжёлое, наэлектризованное. Дэн и Анфиса сначала работали, не глядя друг на друга. Воздух был густ от несказанного. От того, что было. И от того, что могло быть.

—Ты никому не скажешь — наконец, не выдержав, сказала Анфиса, оборачиваясь к нему. Она стояла у стеллажа, её свитер снова подчеркивал каждую линию её тела.

—Ты тоже— отрезал Дэн, не поднимая головы. — Это была... ошибка. Пьяная тупость.

—Ошибка? — она фыркнула. — Ты кончил бы мне в рот, если бы нас не спугнули. Это не ошибка. Это... желание.

Он посмотрел на неё. Её глаза горели. Она была возбуждена не меньше его. Этот запретный, грязный флирт, эта игра на краю пропасти, разожгла в ней что-то дикое.

—Забудь, — сказал он, но в его голосе не было убедительности.

—Не могу — она подошла ближе. В погребе было холодно, но от неё исходил жар. — И ты не можешь. Я видела, как ты на меня смотрел утром. Ты вспоминал.

Он молчал. Она была права. Его тело вспоминало. И сейчас, глядя на её полные губы, грудь, он снова чувствовал, как кровь приливает.

—Доведём до конца — прошептала она, положив руку ему на пах. Он вздрогнул, но не оттолкнул. — Здесь темно. Холодно. Никто не придёт. Кирилл думает, что я в библиотеке. Твоя Таня на чердаке с моим жалким братишкой.

Её пальцы нашли ширинку, расстегнули её. Он не сопротивлялся. Казалось, всё сопротивление было потрачено вчера. Он был уставшим, раздражённым, разгорячённым воспоминаниями и её настойчивостью. И он хотел. Чёрт возьми, как он хотел.

Она опустилась на колени на холодный земляной пол. Не было ковра, не было удобного кресла. Только сырая земля и холод. Но её это, казалось, заводило ещё больше. Она вытащила его член, уже наполовину возбуждённый, и без прелюдий взяла его в рот.

На этот раз она не играла. Она работала. Её губы сжались вокруг него тугой, влажной петлёй. Её голова двигалась быстро, ритмично, с профессиональной, почти пугающей уверенностью. Одна рука сжимала основание, другая ласкала его яйца. Она издавала при этом тихие, чавкающие звуки, смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было вызов и торжество.

Дэн прислонился к стеллажу, его голова запрокинулась. Он стонал, низко, глубоко, не в силах сдержаться. Это было другое, чем с Таней. С Таней была близость, жгучая страсть, смешанная с ненавистью и жалостью. Здесь было что-то примитивное, грязное, родственное. И от этого — ещё более возбуждающее. Его пальцы вцепились в полку над головой, банки звенели.

Анфиса ускорилась, её движения стали почти яростными. Она хотела, что бы он кончил. Хотела почувствовать его соль у себя во рту, доказать ему и себе, что он её, хоть на секунду.

И именно в этот момент, когда Дэн уже был на грани, когда его тело напряглось как тетива, в кармане куртки Анфисы, брошенной на ящик, заиграла навязчивая, громкая мелодия. Телефон. Кирилл.

Звонок прозвучал как выстрел в тишине погреба. Анфиса отпрянула, медленно вынимая член из ротика, вытирая губы. Её глаза были дикими, испуганными. Дэн, с трудом приходя в себя, быстро застегнул джинсы.

—Блять — выдохнула она, хватая телефон. — Алло? Да, я... я в погребе. Что? Ищешь? Я... я скоро.

Она бросила на Дэна взгляд, полный ярости и разочарования.

—Надо идти. Он что-то заподозрил.

Она накинула куртку и, не оглядываясь, выбежала из погреба. Дэн остался один в полумраке, с членом, всё ещё жаждущим разрядки, с головой, полной стыда, желания и предчувствия, что эта цепная реакция греха уже не остановится. И что следующий взрыв будет ещё страшнее.

Продолжение следует..

Для особых читателей, полностью уже ждет в тг и на бусти

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

Я создала новую страничку на Бусти для тех, кому не нравится Телеграмм: boosty.to/tvoyamesti2.

А также подписывайся на мой Telegram-канал, там иногда интересно (помогу вам с ВПН):

https://t.me/tvoyamesti_club.

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com.

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск).