Выражаю благодарность двоим моим друзьям-помощникам, за направленную сюжетную линию!

Если бы я знал, к чему всё это приведёт, может и не стал бы каждый раз, влезать в их разборки. Но Маша — моя младшая сестрёнка. Та самая, которую я таскал на плечах, когда ей было пять, а мне тринадцать. Та, что плакала у меня на кухне после первой неудачной любви. Та, что всегда звонила, когда ей было плохо. И я всегда отвечал. Всегда приезжал! Всегда вытаскивал...

А Димка… Димка появился три года назад. Сначала казался нормальным — шумный, весёлый, с дурацкими татуировками и вечной ухмылкой. Маша светилась рядом с ним, как будто наконец-то нашла того, кто её поймёт. Я радовался за неё. Думал — ну вот, наконец-то у девчонки всё наладится.

А потом начались эти их «споры на желание».

Сначала всё выглядело безобидно. Проиграла в карты — целует его в щёку на улице при всех. Проиграла в «правда или действие» — танцует стриптиз в гостиной под его любимый трек. Я тогда ещё посмеивался: молодёжь, дурь в голове, пройдёт.

Но оно не проходило. Наоборот — становилось жёстче. Димка каждый раз придумывал что-то новенькое, а Маша… Маша соглашалась. Всегда. Потому что «иначе он обидится», «иначе он скажет, что я скучная», «иначе он уйдёт к другой». Я слышал эти фразы из её уст десятки раз — тихо, почти шёпотом, когда она курила на балконе и смотрела в темноту.

Первый раз я влез случайно.

Иду по улице в марте, ещё холодно, ветер в лицо. Смотрю — стоит Машка. Мини-юбка, которая ей едва до середины бедра, чёрные сетчатые колготки в крупную дыру, туфли на шпильке, ярко-красная помада размазана по щеке и так красной, от ветра. Макияж кричащий, как будто она готовилась к съёмкам низкобюджетного порно. Руки скрещены на груди, смотрит в одну точку.

Я подошёл ближе.

— Маш, тебя что, из ларька выгнали и ты решила перейти на древнейшую профессию?

Она вздрогнула, повернулась. Глаза красные — то ли от холода, то ли от слёз.

— Проспорила Димке желание, — сказала она тихо, почти без эмоций. — Он загадал: час вот так, вдоль дома ходить. А он из окна таймер засекает и ржёт. Сейчас сидит, пялится, урод.

Я посмотрел вверх. В их окне действительно шевелилась занавеска. Кто-то курил, подсвечивая силуэт красным огоньком сигареты. Сердце кольнуло так, что аж дыхание перехватило.

— Сколько ещё осталось?

— Минут сорок, — прошептала она.

— Ну давай я с тобой похожу, а то беды не оберёшься.

Она посмотрела на меня — сначала недоверчиво, потом глаза заблестели. Вцепилась в мою руку так крепко, что ногти впились сквозь куртку.

Мы ходили молча. Она иногда шипела в сторону окна: «Смотри, сука, сколько тебе ещё». Когда час кончился, она вдруг остановилась, обняла меня за шею и уткнулась носом в воротник. Плечи дрожали.

— Спасибо, Лёх… Ты единственный нормальный человек вокруг.

Я гладил её по спине, чувствуя, как она вся ледяная.

— Пошли домой. Я тебя отведу.

Она покачала головой.

— Нет… он ждёт исполнения. Если я сейчас уйду — скажет, что я не выполнила желание… и опять начнёт.

Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Но кивнул.

— Ладно. Тогда я подожду внизу. Позвони, когда закончишь.

Она кивнула и пошла к подъезду — мелко, на каблуках, как будто боялась упасть.

Через три дня она позвонила ночью в два часа.

— Лёх… можно я приеду?

Как я мог отказать любимой "малышке"...

Приехала в моей старой толстовке, которую когда-то забрала у меня. Села на кухне, закурила. Руки тряслись.

— Он опять выиграл спор, — сказала она, глядя в стол. — Теперь я должна выйти на балкон в одном переднике. Задом наперёд. И «поприветствовать» соседей.

Я молчал. В голове крутилось одно: «убью гада».

— Когда?

— Завтра вечером.

— Я приеду.

Она подняла глаза.

— Зачем?

— Потому что ты моя сестра. И я не дам тебя в обиду. 

Осталась досыпать у меня и уехала только к обеду. Этим же вечером, я пришёл «просто проведать». Димка сидел в комнате, орал в телефон: «Давай, детка, покажи класс!» Маша вышла на балкон — в одном переднике, задом наперёд, как и было велено. Соседи внизу замерли, кто-то засвистел. Я стоял рядом с ней, делал вид, что мы просто курим. Закрывал её собой, насколько мог.

Когда она вернулась в квартиру, Димка встретил её смехом и поцелуем в щёку.

— Молодец, моя хорошая. Горжусь!

Маша улыбнулась натянуто, как маска. А потом ушла на кухню и долго стояла у окна, курила и не смотрела на меня. Я вскоре уехал. Ночью она мне написала:

«Лёх, прости, что втягиваю тебя. Но… спасибо. Без тебя я бы, наверное, уже сломалась».

Я ответил:

«Ты не сломаешься. А если он ещё раз перегнёт — скажи мне. Я приеду».

Она прислала только один смайлик — сердечко. Маленькое, красное.

А потом был третий раз.

Уже сама Маша позвонила.

— Лёх… давай мы его разыграем? Скажу, что проспорила тебе стриптиз на камеру. Посмеёмся вместе.

Я согласился. Приехал с бутылкой пива. Мы сняли дурацкое видео: я в семейных трусах с дурацкими сердечками, она в моей старой футболке, вертелась, хихикала, дурачилась, сверкала трусиками... Отправили Димке.

Он взбесился. Орал в трубку:

— Ты что, совсем охренела?! С братом?! Ты больная?!

Маша сидела на диване, слушала его крики в динамике. Потом тихо сказала:

— Это была шутка, Дим. Просто шутка.

Он бросил трубку. Через час пришёл домой. Обнял её, поцеловал в висок.

— Ладно, прощаю. Но в следующий раз без моего разрешения не играй, поняла?

Она кивнула. А потом посмотрела на меня — виновато, устало.

— Прости, Лёх… я не хотела, чтобы ты слышал.

Я пожал плечами, ели сдержался, не зарядив ему в "табло".

— Ничего. Главное — ты в порядке.

Но она уже не была в порядке. Я это видел. Видел по тому, как она сутулилась, когда думала, что никто не смотрит. По тому, как вздрагивала, когда Димка повышал голос. По тому, как её глаза тускнели каждый раз, когда он говорил: «Ты же меня любишь? Тогда докажи».

Я любил её всегда. Просто как сестру. Без условий. Без доказательств.

А Димка… Димка любил только игру.

И однажды эта игра вышла из-под контроля.

В тот вечер я шёл к Маше без всякого предупреждения. Просто захотелось пива, дурацкого разговора и чтобы кто-то посмеялся над моей очередной историей про начальника-идиота, который опять заставил переделывать отчёт три раза за день. Подъезд встретил непривычным запахом свежего ремонта и не совсем высохшей краски. Лампочка на площадке мигала, как в дешёвом триллере. Я уже занёс ногу на первую ступеньку, когда дверь тамбура хлопнула так резко, что эхо разнеслось по всему подъезду.

Мне навстречу вылетела Маша.

Короткая кожаная куртка нараспашку, под ней — только чёрный кружевной лиф, который едва сдерживал грудь. Джинсы расстёгнуты на две пуговицы, ремень болтается, волосы мокрые, словно от дождя, прилипли к щекам и шее. Она бежала вниз, не глядя, и чуть не врезалась в меня всей грудью. Я инстинктивно выставил руки, поймал её за плечи. Она замерла. Подняла голову. Секунду смотрела на меня, как на галлюцинацию. Глаза огромные, зрачки расширены. Потом тихо, почти шёпотом:

— …ты?

— Я, — глупо ответил, всё ещё держа её за плечи.

Она вдруг хихикнула — коротко, истерично, как будто внутри что-то надорвалось. Смех перешёл в нервный всхлип. Она схватила меня за рукав так сильно, что ткань куртки затрещала.

— Пошли домой. Быстро...

Мы поднимались молча. Её каблуки стучали по ступенькам, дыхание было сбивчивым. Я чувствовал, как она дрожит не от холода, а от чего-то другого. Когда дошли до двери, она долго возилась с ключами, пальцы не слушались. Наконец замок щёлкнул. Она втолкнула меня внутрь, захлопнула дверь и повернула оба замка — верхний и нижний. Только после этого выдохнула, будто весь воздух из лёгких разом вышел.

В квартире пахло её духами — сладкими, тяжёлыми, с ноткой ванили и чего-то мускусного. Ещё сигаретами и лёгким потом. Маша сбросила куртку прямо на пол — она упала мокрым комком. Осталась в одном лифчике и расстёгнутых джинсах. Грудь поднималась и опускалась часто, соски проступали сквозь тонкое кружево. Она кивнула в сторону кухни.

— Чай будешь? Или сразу водку?

— Чай, — сказал я, хотя уже понимал, что чай тут никто пить не собирается.

Она прошла на кухню босиком — туфли остались в коридоре. Налила воду в чайник, включила. Движения были резкими, механическими. Потом села напротив меня, обхватила себя руками, будто пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу...

— Сегодня игра называется «Первый встречный», — начала она быстро, глядя куда-то в сторону. — Правила придумал Димка полгода назад. Мы поссорились… ну, как обычно. Я сказала, что мне скучно. Что мы только смотрим сериалы и трахаемся по расписанию. Он обиделся. Сказал: «Если тебе скучно — давай поиграем». И придумал «Первого встречного»...

Она подняла глаза — кротко, будто боялась, что я отвернусь.

— Правила простые. Выходишь на улицу. Одежда… ну, ты видел. Или вообще почти без... Находишь первого мужика, который не убежит и не начнёт орать «полицию». Договариваешься. И… делаешь всё по желанию. Чтобы потом, конечно, можно было доказать. Фото. Видео. Крупняк. Член во рту. В киске. В жопе, по возможности... Кончить на лицо. Всё по списку, как в порно-чек-листе.

Она усмехнулась — криво, безрадостно.

— Сначала я думала — прикол. Один раз попробуем, поржём, забудем. Но ему понравилось. Очень... Он сидел дома, ждал видео, как ребёнок подарок под ёлкой. Когда я присылала,  становился ласковым. Когда я возвращалась, обнимал. Говорил, что любит. Что я самая смелая. Самая его родная!

Маша замолчала. Пальцы сильнее сжали кружку.

— А когда я отказывалась… он менял тон. Начинал молчать. По три-четыре дня. Потом говорил: «Ты меня не любишь по-настоящему. Иначе бы сделала». Потом исчезал на вечер. Возвращался с запахом чужих духов. И всегда одно и то же: «Это ты меня довела. Ты скучная. Ты не хочешь меня радовать». И я… опять соглашалась. Потому что боялась, что однажды он не вернётся...

Я чувствовал, как в груди нарастает что-то тяжёлое, горячее. Хотелось встать, пойти к нему домой и просто вмазать. Но я сидел. Слушал.

— Сколько раз ты это делала? — спросил я тихо.

Она пожала плечами.

— Не считала. Может, семь. Может, десять. Каждый раз думала — последний. Каждый раз обещала себе — больше никогда. А потом опять… звонок: «Детка, давай поиграем. Я соскучился по твоей смелости»...

Маша наконец оторвала взгляд от кружки. Посмотрела прямо на меня.

— Сегодня я вышла. Думала — ну ладно, один разок, быстро, без лишних слов. Главное — чтобы он отстал. Прошла квартал. Никто даже не подошёл. Уже радовалась — пронесёт. Зашла в подъезд, размышляя: вернуться, или продолжить...  А потом увидела тебя на лестнице и внутри всё оборвалось.

Она сглотнула и глубоко вздохнула.

— Потому что с тобой… это уже не игра. Это… я не знаю, как назвать. Это слишком настоящее. Слишком близко. И я… я не знаю, что хуже: пойти дальше и сделать это с тобой… или вернуться к нему и сказать, что не смогла. И опять слушать, как он меня «не любит»...

Голос у неё дрогнул на последнем слове. Она быстро отвернулась, вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони. Я протянул руку через стол. Накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё были ледяные.

— Маша… ты не обязана ничего доказывать. Ни ему. Ни мне. Ни кому.

Она покачала головой — резко.

— Нет. Я уже вышла. Уже оделась. Уже по правилам. Если не сделаю — он опять начнёт. А я… я устала, Лёх. Устала притворяться, что мне нравится быть его игрушкой. Но ещё больше устала бояться, что он уйдёт.

Она повернула ладонь вверх, переплела свои пальцы с моими. Посмотрела на меня — долго, внимательно.

— Ты же не побежишь маме жаловаться?

Это был почти шёпот. В нём было всё: страх, надежда, отчаяние и что-то ещё — тёплое, запретное.

— Нет, конечно. — ответил я. Голос вышел хриплым.

Маша медленно выдохнула. Уголки губ дрогнули — почти улыбка.

— Тогда давай... сделаем это!

Она встала. Подошла ко мне вплотную. Запах её тела — дождь, духи, возбуждение — ударил в нос так сильно, что голова закружилась. Пальцы её скользнули по моей щеке, потом вниз — по шее, по груди, по животу. Остановились на ремне.

— Докажем Димке, что я хорошая девочка, — сказала она тихо, почти ласково.

Опустилась на колени, прямо на холодный кухонный линолеум.

Я смотрел на неё сверху — на мокрые волосы, на дрожащие плечи, на глаза, в которых уже не было истерики. Только тихая, почти нежная решимость. Прохладный пол холодил кожу через материю, но она даже не поморщилась. Просто расстегнула мою ширинку медленно, будто распаковывала подарок, который давно ждала.

— Ну что, братик, — шепнула она с лёгкой усмешкой, глядя вверх, — поможем Димке убедиться, что я всё ещё «хорошая девочка»?

Пальцы её были прохладными от волнения, но уверенными. Она стянула трусы вниз одним движением, и член вырвался наружу — уже твёрдый, тяжёлый, пульсирующий. Маша тихо ахнула — не от шока, а от какого-то внезапного, почти детского восторга.

— Ого… — протянула она, облизнув губы. — А я-то думала, что Димка у меня чемпион по размерам... Ошибочка вышла!

Она взяла меня в ладонь — нежно, но крепко, провела пальцами по всей длине, будто изучая. Потом наклонилась и просто поцеловала головку — мягко, почти невесомо, как будто здоровалась. Я невольно выдохнул сквозь нос.

— Расслабься, Лёх, — хихикнула она, глядя мне в глаза. — Это же всего лишь игра. Самая дурацкая из всех, в которые мы с тобой когда-либо играли.

И взяла моего "малыша" в рот.

Медленно. Глубоко. Губы плотно обхватили ствол, язык закружился вокруг, обводя каждую венку и щекоча навершие головки. Она не торопилась — двигалась циклично, то заглатывая почти до основания, то отстраняясь, чтобы посмотреть на меня снизу вверх с этой своей полуулыбкой-полу-укоризной. Слюна стекала по стволу, капала на пол, она посасывала, играла языком с уздечкой, иногда просто держала меня во рту, слегка вибрируя горлом и от этого звука, у меня ноги подкашивались.

Я запустил пальцы в её влажные волосы — не давил, просто держал. Она застонала — глухо, низко, и вибрация прошла по всему члену электричеством. Минуты тянулись: она то ускорялась, то замедлялась, то просто лизала по всей длине, как мороженое, которое не хочешь есть слишком быстро, потому что потом не останется. Наконец она отстранилась — губы блестели, подбородок был мокрым, щёки раскраснелись.

— Ну как? — спросила она с лукавой улыбкой. — Докажем Димке, что я умею глотать глубже, чем он думает?

Я только кивнул — говорить уже не мог.

Маша встала, стянула джинсы вместе с трусиками одним рывком. Бросила их в угол. Лифчик тоже полетел следом. Грудь качнулась — полная, тяжёлая, соски тёмные и торчащие. Она подошла вплотную, прижалась ко мне всем телом — горячая кожа, мокрые волосы, запах дождя и возбуждения.

— Идём в комнату, — шепнула она. — На кухне слишком холодно для хорошего кино.

Мы переместились,  она вела меня за руку, как ребёнка. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Маша легла на спину, раздвинула ноги широко, приглашающе. Я увидел её — гладкую, уже блестящую, губы набухшие, клитор торчал маленьким бугорком.

Она сама взяла меня за член, провела головкой по своим складочкам — вверх-вниз, размазывая влагу. Каждый раз, когда головка касалась клитора, она вздрагивала и тихо постанывала.

— Войди уже… медленно… хочу почувствовать каждый сантиметр, — прошептала она.

Я навис над ней, опёрся на руки. Она направила меня внутрь. Головка раздвинула её лепестки, вошла — горячо, влажно, тесно. Маша выгнулась, вцепилась ногтями в мои плечи, простонала громко, почти крикнула:

— О-о-ох… Лёха… ты… большой… блин, как хорошо то…

Я вошёл до конца, одним долгим погружением. Она задрожала всем телом, глаза закатились. Внутри было так тесно, так горячо — каждый миллиметр её стенок обнимал меня, пульсировал. Я начал двигаться — медленно, чувствуя, как она сжимается при каждом выходе, раскрывается при входе. Маша стонала в такт, подмахивала бёдрами, грудь колыхалась подо мной, соски тёрлись о мою кожу груди. Она вдруг засмеялась — тихо, прерывисто.

— Представляешь… Димка сейчас сидит и ждёт видео… а я тут… с тобой… и мне… ох… так классно…

Я наклонился, взял сосок в рот — пососал, прикусил слегка. Она вскрикнула, вцепилась в мои волосы, прижала мою голову сильнее. Другая рука скользнула между нами,  она начала тереть клитор быстрыми круговыми движениями.

— Быстрее… Лёх… трахай меня… как будто это не игра… как будто это… настоящее!..

Я ускорился — толчки стали глубже, резче. Кровать скрипела, её стоны перешли в прерывистые вскрики:

— Да… вот так… сильнее… не останавливайся… о боже… я… я сейчас…

Она кончила первой — резко, всем телом. Влагалище сжалось спазмами, она зарылась лицом мне в шею, прикусила кожу, задрожала крупной дрожью. Я чувствовал, как её соки текут по моим яйцам, как она пульсирует внутри. Маша открыла глаза — блестящие, счастливые.

— Теперь… рачком… хочу, чтобы ты видел мою попу… и чтобы Димка, если увидит когда-нибудь… обосрался от зависти.

Она перевернулась на живот, прогнулась в пояснице, выставила ягодицы кверху. Раздвинула их руками сама — маленькое тугое колечко ануса и блестящая киска ниже.

— Попробуем в попу, ему это очень нравится? — хихикнула она. — У Димки шляпка меньше… а у тебя… ну… "грибок" знатный. Но я хочу попробовать. С тобой...

Я провёл головкой по её промежности, собрал влагу, приставил к дырочке ануса. Она напряглась, но тут же расслабилась, выдохнула:

— Медленно… очень медленно… прошу тебя... если будет больно, я скажу…

Я нажал. Сфинктер сначала сопротивлялся, потом медленно поддался — головка вошла, очень туго. Я замер. Маша ахнула, вцепилась в простыню:

— А-а-ах… подожди… дай привыкнуть…

Я не двигался. Она была такой тугой — горячей, узкой, но в тоже время  скользкой. Через минуту начала покачиваться навстречу — чуть-чуть, потом сильнее.

— Можно… теперь можно… глубже…

Я вошёл медленно, почти до упора. Она застонала томно, протяжно. Я начал двигаться — осторожно, но постепенно ускоряясь. Маша уже подмахивала, просила:

— Быстрее… сильнее… братик… трахай мою попку… как будто она твоя…

Она кончила снова первой — быстро, резко, закричала в подушку, тело затряслось. Я не выдержал — наслаждение стало невыносимым. Маша соскочила с члена, повернулась, встала на колени передо мной:

— На лицо… кончи мне на лицо… и снимай… пусть Димка увидит, как выглядит настоящая... хорошая девочка!

Я взял телефон дрожащей рукой. Она смотрела в камеру, облизывала губы, потом закрыла глаза и приоткрыла рот. Я кончил — мощно, струями. Первая попала на щёку, вторая на губы, третья на подбородок. Сперма стекала по её лицу, она улыбнулась — тихо, почти нежно, слизнула каплю языком.

— Ну что… — прошептала она, всё ещё тяжело дыша. — Думаешь, Димка оценит ракурс?

Я только усмехнулся.

— Думаю, он обосрётся... от ревности.

Маша засмеялась — уже не нервно, а искренне, легко.

— Тогда давай посмотрим, что у нас получилось.

Мы лежали на смятой простыне — мокрые, горячие, тяжело дышащие. В комнате пахло сексом, дождём с её волос и моим потом. Маша прижималась ко мне боком, положив голову мне на грудь. Её дыхание постепенно выравнивалось, пальцы лениво чертили круги на моей коже — там, где ещё оставались следы её ногтей. Телефон лежал между нами — экран всё ещё светился галереей. Последнее видео было открыто: крупный план её лица, блестящего от моей спермы, улыбка, язык, слизывающий каплю с губы. Она смотрела на это молча, долго. Потом тихо засмеялась — не истерично, как в подъезде, а устало, почти горько.

— Смотри, Лёх… — прошептала она, поворачивая экран ко мне. — Это лучшее, что у меня было за последние два года. Правда.

Я повернул голову. В её глазах не было больше той пустоты, которую я видел последние месяцы. Там было что-то новое — живое, тёплое, немного испуганное...

— Ты серьёзно? — спросил я хрипло.

— Абсолютно. У тебя… он большой. И ты не торопишься, как будто боишься меня потерять. И ты… — она замолчала, провела пальцем по моей щеке, — ты не Димка.

Последние слова она сказала почти шёпотом, будто боялась, что они разобьют тишину.

Мы ещё долго лежали — просто дышали в унисон. Её грудь поднималась и опускалась на моей коже, соски всё ещё твёрдые, тёрлись о меня при каждом вдохе. Я гладил её по спине — медленно, от лопаток до поясницы, чувствуя, как она расслабляется под моей ладонью.

Потом она вдруг приподнялась на локте. Посмотрела на меня сверху вниз — глаза блестели в полумраке.

— Знаешь… я, наверное, не буду ему ничего отправлять.

Я замер.

— Почему?

Она не ответила сразу. Просто потянулась к телефону, взяла его в руку. Пролистала галерею: видео, фото, скриншоты. Всё, что мы сняли за последний час. Её палец замер над кнопкой «выделить всё».

— Мне надоело его развлекать, — сказала она тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Он думает, что это какая-то забава. Невинное развлечение. «Подумаешь, это же шутка». А в реальности… я каждый раз чувствую себя никчёмной. Пустой. Как будто я — не человек, а просто набор дыр и кнопок, которые он нажимает, когда ему скучно.

Она сглотнула. Голос дрогнул, но не сорвался.

— Никакая это не шутка. Когда я отказываюсь — он молчит по три дня, потом изменяет и говорит, что это я его довела. Когда соглашаюсь — он на день-два становится ласковым, а потом опять придумывает новую «игру». И так по кругу. А я… я уже не могу. Не хочу больше быть его клоуном в постели. Не хочу, чтобы он видел, как я выгляжу, когда мне действительно хорошо. Когда меня… не используют, а просто хотят.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, настоящие, без красивых обёрток.

Маша нажала «выделить». Потом — «удалить». Экран мигнул: «Подтвердить удаление 12 элементов?»

Она не колебалась! Нажала «Да»... Файлы исчезли — один за другим, как будто их никогда и не было. Телефон потух. В комнате стало совсем тихо — только дождь стучал по подоконнику.

Маша положила телефон на тумбочку, повернулась ко мне. Улыбнулась — уже не той нервной, вымученной улыбкой, а спокойно, почти нежно. Глаза были влажные, но не от слёз — от облегчения.

— Всё, — шепнула она. — Больше никаких доказательств. Никаких таймеров. Никаких «покажи, что любишь».

Я притянул её к себе. Она уткнулась носом мне в шею, обняла крепко, как будто боялась, что я сейчас исчезну.

— Останешься до утра? — спросила она тихо.

— Останусь, — ответил я, целуя её в макушку. — И завтра. И послезавтра. Сколько захочешь.

Она засмеялась — тихо, счастливо.

— Тогда давай просто полежим. Без камер. Без отчётов. Просто ты и я.

Мы лежали так долго — обнявшись, молча. Её дыхание стало ровным, глубоким. Я думал, что она уже уснула, но вдруг услышал шёпот:

— Лёх…

— Мм?

— Спасибо. За то, что пришёл сегодня. И за то, что… не отвернулся.

Я поцеловал её в висок.

— Я всегда прихожу, Маш. Когда тебе плохо — всегда.

Она прижалась ещё сильнее.

— А теперь… теперь мне хорошо. Очень!..

И в этот момент я понял: перелом случился не в тот миг, когда она удалила файлы. Перелом случился раньше — когда она увидела меня на лестнице и вместо паники почувствовала облегчение. Когда вместо «первого встречного» увидела просто меня. Своего брата. Который никогда не заставлял её доказывать, что она хорошая. Который просто любил её, какая она есть. Без условий. Без таймера. Без видео.

А Димка…

Димка так и не дождался ни одного фото в тот вечер.

И никогда больше, не дождался Маши. Она теперь счастлива со мной! А я, со своей любимой "малышкой!