Глава 5

Бип-бип-бип.

Среда. Для меня среда означала одно: физкультура. Чёртова физра. С тех пор как у Джарвиса случился этот адский скачок роста, он превратил мои уроки физры в ад, но я всегда мог дать отпор — либо кулаками, либо языком. Конечно, теперь об этом можно было забыть. Теперь я полностью в его власти. От одной мысли по спине пробегал холодок. Он полный идиот, но огромный, и уже доказал, что его тупость способна уничтожить чужую жизнь навсегда.

И почему, скажите на милость, физра у нас смешанная? Чья это была гениальная идея?

Я тихо застонала и скатилась с кровати, потом поплелась в ванную как зомби. Быстро приняла душ, стараясь не намочить волосы — это оказалось сложнее, чем звучит. Высушить длинные чёрные волосы за оставшиеся минуты было нереально, так что выбор был невелик. Как и ожидалось, мама уже кричала снизу, чтобы я спускалась на завтрак, хотя вода даже не успела стать горячей.

С неохотой вылезла из душа. Мама продолжала пилить меня снизу, как обычно, поэтому я быстро вытерлась и натянула то, что выбрала Меган. У меня не было времени выбирать одежду, а по словам Меган у меня вообще не было вкуса, так что, наверное, это было к лучшему.

Я уже собиралась бежать вниз, но поймала в зеркале своё отражение. Волосы — полный кошмар. Даже хуже. Будто я родилась и выросла в канаве. Вздохнула, достала щётку. Краситься и укладывать волосы я не собиралась — смысла не видела, и без этого выглядела нормально. Но хотя бы минимальный порядок навести надо, поэтому принялась распутывать колтуны.

Пока расчёсывала, в голове мелькнула мысль: вчера я ведь так и не поиграла ни во что? Не могу вспомнить, когда в последний раз проводила целый день без игр… хотя нет, правильнее: не могу вспомнить когда в последний раз Меган просто проводила со мной время. Казалось, весь мир перевернулся за два дня.

Перед тем как спуститься, ещё раз глянула в зеркало, скорчила пару глупых рож. Белая шапочка и шарф смотрелись очень даже ничего. Я не удержалась и улыбнулась.

Улыбка сползла, когда я начала надевать ботинки, которые выбрала Меган. Они доходили почти до колен, но это было не так страшно, как маленький каблучок. Потренировалась немного ходить по комнате. Сначала нервничала, ставила одну ногу впереди другой с опаской, затаив дыхание. Но справилась — не спотыкалась. Шагала в обычном темпе, ботинки оказались неожиданно удобными и плотно сидели. День переживу.

Ещё раз посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась и беззвучно произнесла: «Привет, я Джоанна». Улыбка медленно угасла — ни звука.

Как бы звучал мой голос, если бы я могла говорить? Наверное, мило и весело.

Закрыла глаза. Каким был мой голос в те несколько секунд перед последним желанием Джарвиса? Еле-еле вспоминалось. Память уже уходила, хотя прошло всего пару дней. Видимо, в голове и без того слишком много всего. Покачала головой, аккуратно, как черепаха спустилась, но весьма элегантно, по лестнице в ботинках на каблуке.

— Доброе утро, милая, — крикнула мама из кухни. — Тебе сегодня повезло! Сестра встала рано и помогла мне напечь блинчиков специально для тебя. Знаешь, пора бы и тебе начать готовить завтраки.

Я тихо застонала и закатила глаза. Классика мамы. Сначала сравнить меня с Меган не в мою пользу, потом завернуть туда лёгкий намёк на лень. Но впервые она прямо попросила, чтобы я помогала готовить. Спасибо, — беззвучно произнесла я, шмыгнув носом. Мама не смотрела на губы, так что, скорее всего, даже не заметила. Вздохнула, села и принялась за блинчик, щедро политый сиропом.

— Завтра разбужу тебя, будем вместе готовить, и чтобы без лени, договорились? — мама посмотрела на меня в ожидании ответа. Я только нахмурилась и отвернулась. Никакого желания помогать ей готовить. У меня куча дел поважнее… хотя, если подумать… может, и нет. Но готовить всё равно не хочу.

Напротив меня Меган не сдержала смешок.

— Ой, какая ты милашка, когда дуешься. Бедняжка.

За это она получила взгляд, полный убийственного презрения. К сожалению, это только заставило её смеяться ещё громче. Я не привыкла, чтобы меня дразнили, а я не могла ответить. Чёрт, я никогда больше не смогу ответить — ни словами, ни кулаками. Я слабая и беззащитная почти по всем пунктам. Никогда больше не смогу нормально разговаривать. Даже на уроках участвовать не могу. Как я поступлю в колледж? Как найду работу? Как проживу нормальную жизнь? От этих мыслей глаза защипало, я быстро вытерла слёзы рукавом, но вместо этого уткнулась лицом в локоть куртки и разревелась. И поняла, что мои всхлипы всё-таки слышны. Отлично. Единственный звук, который я могу издать ртом или носом, это когда плачу. От этой мысли заплакала ещё сильнее.

— Эй-эй-эй. Не грусти. Быть милой это не так уж плохо, — сказала Меган тоном, в котором читалось «ну и чего ты». Ей вообще было не всё равно или я для неё просто игрушка? Пока она говорила, я почувствовала на плечах чьи-то руки — наверное, мамины — оберегающие.

— О чём вы только что говорили? — мама прошипела на Меган строгим тоном, не терпящим возражений. — Ты её… её старшая сестра. Хотя бы постарайся, чтобы ей было комфортно.

— Прости, — пробормотала Меган. — Откуда мне было знать, что она так воспримет? Большинство бы радовались…

Я устало выдохнула, подняла взгляд на них обеих — слезки еще текут, носиком своим шмыгнула, глаза, наверное, опухли.

Это не из-за этого, — беззвучно сказала я, качая головой.

— Где? — спросила мама. Она так сильно не поняла, что я даже не знала, как её поправить.

Это не из-за этого!

— Там… кошка? — попробовала Меган, убирая прядь волос за ухо.

ЭТО. НЕ. ИЗ-ЗА. ЭТОГО! — беззвучно закричала я. Челюсть дрожала, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы унять злость. Ничто в моей жизни больше не будет просто.

— Это не из-за… того? — наконец спросила мама.

Я кивнула, обречённо. Почти попала. Хотя бы общее направление поняла.

— Тогда в чём дело, милая? Что у тебя на душе? — спросила мама.

Всё, — ответила я с отчаянием. Покачала головой, борясь с желанием зарычать.

Мамин голос стал успокаивающим, почти шёпотом:

— Я даже представить не могу, через что ты проходишь. — Она сделала паузу, видимо, переглянулась с Меган. — Мы обе не понимаем, что ты чувствуешь, но я знаю о тебе кое-что, солнышко. Ты умная, ты сильная и… ты можешь быть очень доброй. Ты справишься. Поверь мне. День за днём — и всё станет легче.

Не знаю, её ли слова или глубокий массаж плеч, но напряжение и злость ушли за несколько секунд. Что я вообще делаю? Сижу тут, дусь, злюсь. Я и Джозефом так себя вела почти всегда. Но хочу ли я и дальше быть таким человеком? Есть ли у меня выбор? Когда после… изменений я пыталась быть дружелюбной с Меган и мамой — это была настоящая я? Или доброта — просто маска, которую я иногда надевала, чтобы спрятать своё настоящее, уродливое «я»? Я не знала. Но хуже от того, чтобы пытаться быть лучше, точно не будет.

Я неуверенно кивнула и начала собираться с мыслями. Как всегда, мама была права. Не нужно зацикливаться на плохом. Позитивные мысли, Джоанна. Думай о хорошем. Даже если внутри я всё ещё та самая злая задница — придётся стараться улыбаться. В каком-то смысле мне невероятно повезло. У меня есть семья, которая меня любит, и вся жизнь впереди, хотя иногда об этом легко забывать.

Я чуть не затряслась, когда шла к раздевалке на физре. В голове промелькнула детская мысль: «Хочу, чтобы папа был со мной». Глупо, конечно, но мне так страшно. Физкультура. То есть неизбежная встреча с парнем, который тяжелее меня больше чем на пятьдесят килограммов и ненавидит меня...

К счастью, школа разрешила мне переодеваться в женской раздевалке. Логичнее, чем заставлять меня переодеваться с мальчиками. Даже думать страшно, каково было бы переодеваться в мужской с таким телом. В горле встал ком от одной мысли.

Но стоило зайти в женскую раздевалку и все мои представления рухнули. Здесь меня точно не ждали с распростёртыми объятиями.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросила блондинка, особенно выделив «хр».

Её звали Тина. Как и Джарвис, она училась со мной в младшей школе. Тогда у неё были жуткие брекеты с головной тягой, из-за которых все слова выходили с присвистом. Я любил над ней издеваться — однажды приклеил её школьное фото к словарному определению «ботан». Одноклассники были в восторге. Но многое изменилось. Брекеты сняли, уши стали нормальными, Тина превратилась в одну из относительно популярных девчонок и завела свою маленькую свиту.

Как, чёрт возьми, такие, как она, поднимаются наверх, а я теряю всех старых друзей?

С девятого класса Тина стала настоящей стервой. Мы почти не общались, но когда общались — она вела себя так, будто слова «нет» в её жизни не существовало. Она и её подружки наверняка были бы чирлидершами, если бы чирлидинг не требовал дисциплины и обязательств. По крайней мере, так утверждала Меган, пока везла меня утром в школу. Она ещё предлагала посмотреть тренировку чирлидерш, но я отказалась. У меня были дела поважнее, чем смотреть, как девчонки прыгают в коротких юбках, тем более что они меня больше не заводили. Это было как соль на рану.

Не зная, как реагировать на злобный выпад Тины, я просто пожала плечами и попыталась обойти её. Сегодня мне точно не хотелось разборок. Да и вообще никогда, если я теперь слабак без голоса. Сердце заколотилось от паники, когда я осознала её слова и её рост. Она не такая уж высокая, но всё равно возвышалась надо мной, и мне было страшно. Две её подружки встали по бокам — совершенно лишнее. Я не сомневалась, что Тина справится со мной и без них.

Как и боялась, она не дала мне пройти к своему шкафчику, а прижала к чужому. Я тихо ахнула, она локтем прижала меня в поясницу. Попыталась вырваться — бесполезно. Хотела крикнуть о помощи, когда она двумя пальцами надавила мне на живот со всей силы... Никогда не думала, что два пальца в живот могут быть такими болезненными. Она давила всё сильнее, пока слёзы не выступили на глаза.

— Ты это заслужила, — прошептала Тина мне на ухо. Надавила ещё сильнее, я стиснула зубы. — Даже больше, чем это.

Пожалуйста, хватит, — беззвучно сказала я.

В отчаянии огляделась — вокруг собралось много девчонок, но никто не спешил помогать.

— Оставь её, не будь задирой,  Тина, — услышала я от пары девчонок, но никто не вмешался. Большинство просто смотрели с неуверенностью или жалостью, будто сомневались, имею ли я право вообще находиться в их раздевалке. С их точки зрения я была каким-то извращенцем, который сам этого захотел. От этой мысли слёзы покатились по щекам свободно. Я же не хотела этого! — беззвучно кричала я, пока Тина продолжала тыкать мне в живот.

— Что тут происходит? — раздался властный голос тренера Тиллера, тренера мужской баскетбольной команды. Он растолкал толпу и подошёл к нам. Видимо, одна из добрых девчонок сбегала за ним. Коричневые волосы прятались под бейсболкой, которую он почти всегда носил, длинные тёмные бакенбарды свисали по бокам. Под козырьком — вечная хмурая гримаса. Вся школа знала: с Тиллером лучше не связываться. Хотя он имел полное право находиться в женской раздевалке, чтобы разнять драку, было видно, что ему не по себе. Это не его территория, и он старался смотреть только на нас с Тиной. К счастью, никто из остальных не переодевался. Все внимание обращено было к нам.

— Чёртова уродина, — прошептала Тина мне на ухо, отпуская и убирая палец.

— Ничего, просто болтали, — весело ответила Тина тренеру, сверкая хитрыми глазами. На лице самая невинная улыбка, на которую она была способна.

— По-моему, это выглядело совсем не так, — тренер повернулся ко мне. Суровое лицо, золотистая от загара кожа, морщинки вокруг глаз. Устало вздохнул, прищурился, глядя на планшет в руке, пытаясь разобрать собственный почерк. — …Джоанна Ларсен?

Даже когда я была Джозефом, сомневаюсь, что он знал моё имя. Он не выглядел сентиментальным и явно не любил возиться с учениками, которые не его спортсмены. Его страсть — баскетбол, а не присмотр за такими, как я. Чёрт, я вообще не хотел ходить на физру, и только дурацкие школьные правила заставляли нас пересекаться. Видимо, школа обязывала тренеров вести несколько уроков. Уверена, Тиллер бы с радостью отказался от физры, будь у него возможность преподавать что-то ещё.

Я медленно кивнула, всё ещё дрожа. Да, меня действительно зовут Джоанна Ларсен. Папа обо всём позаботился, когда оформлял кучу бумаг на днях. Я не знала, что там требовалось, но то, что я почти не видела его последние дни, наводило на мысль, что он был занят именно этим. Или… или он просто не хотел меня видеть.

— Вы правда «просто болтали»? — спросил тренер Тиллер, нахмурив брови и явно не веря Тине.

Я покачала головой: нет. Обычно я не стучала, но с Тиной и её бандой я точно не справлюсь одна. Мне нужен кто-то на моей стороне. Кто-то, кто заставит всех таких мразей, как Тина, оставить меня в покое. Как только тренер повернулся к Тине с презрением, я поняла — решение правильное. Сердце взлетело, я еле сдержала улыбку. Сейчас будет справедливость. Быстрая и жёсткая.

— Так я и думал. Тина, неделю проведёшь в отработке, — объявил тренер. Его слова упали в раздевалку как удар молотка, и моя улыбка стала шире.

— Вы уверены, что хотите это сделать, тренер? — Тина поджала губы и подняла светлую бровь. — Вы же знаете, мой папа играет в гольф с мистером Дунканом. Будет очень жаль, если вы потеряете работу из-за одной глупой… ошибки. — Последнее слово она произнесла, глядя на меня с презрением. Отлично. Ещё одна мразь под одеялом неприкосновенности Джарвиса.

Глаза тренера расширились от страха при одном упоминании «мистера Дункана», и моя улыбка сменилась злым взглядом.

Серьёзно? Он правда сейчас прогнётся?

— Знаете, это очень грубо — просто врываться и смотреть, как мы переодеваемся. Мистер Дункан был бы очень недоволен, узнав об этом. — Она театрально вздохнула и посмотрела на меня сверху вниз, будто я таракан. — Поверьте, вы не захотите потерять работу, защищая… эту штуку.

Штуку. Она назвала меня штукой, и в голосе не было ни капли нежности. Только горечь, от которой по рукам побежали мурашки.

— Переодевайтесь обе, — сказал тренер Тиллер, развернулся и ушёл. Я стиснула челюсти.

Что не так с людьми в этом проклятом городе? Желание Джарвиса правда настолько сильное? Я никогда не считала Тиллера бесхребетным.

Я старалась не смотреть на Тину и не замечать её торжествующей ухмылки, пока бежала в дальний угол раздевалки и начинала переодеваться. Все девчонки наверняка пялились на меня, поэтому я старалась делать всё максимально быстро. Наверное, гадали, настоящая ли я девочка. Все ли они ненавидят меня, как Тина, или это только она? В любом случае — все смотрели. Вся эта чёртова школа.

Форма для физры у девчонок была похожа на мужскую, но мои зелёные шорты оказались заметно короче и теснее обычного. Вздохнула, покачала головой. Это будет сущий ад.

Когда я вышла на баскетбольную площадку, почти забыла, что Джарвис тоже в этом классе… пока огромная ладонь не хлопнула меня по плечу.

Я подпрыгнула, беззвучно взвизгнула, развернулась и увидела его тупую ухмылку.

— Мне ты такая больше нравишься, — медленно произнёс он. Потом притянул меня в огромные, долгие объятия. Его громоздкое тело сделало меня муравьём, я задыхалась.

Отпусти! — требовала я, колотя его по животу. Бесполезно. Моя голова была у него на уровне груди — он даже не видел моих губ.

— Знаешь, я не специально загадывал желания, но я рад, что так вышло. Ты была реально злой.

Я нахмурилась, топнула ему по ноге. Он даже не заметил.

Он отпустил меня, я сделала несколько нервных шагов назад. Скрестила руки под грудью и поняла, что всё тело дрожит.

— Помнишь, как ты называл меня «Пискля»? — спросил он, потом глупо и медленно захохотал. Пискля? Это было сто лет назад… минимум три года, и это даже не было чем-то серьёзным. Какое это вообще имеет значение? Честно, я удивилась, что у Джарвиса память вообще так далеко тянется. — Теперь-то ты Пискля по-настоящему, если бы могла пищать. Ты такая крошечная.

Его тупость только сильнее меня злила. Я — Джозеф… Джоанна… чёртова Ларсен. Считала себя гением, а в итоге меня полностью уничтожил самый тупой человек, которого я встречала. Горькая ирония, от которой ныло в душе.

К счастью, пронзительный свисток тренера Тиллера отвлёк Джарвиса от меня.

Мы все сбились в кучу, и я была одновременно зла и унижена, когда поняла, что ни одна девчонка не встала рядом со мной. Боялись испортить отношения с Тиной?

Кстати о Тине... Она тут же подскочила к Джарвису и повисла на нём, как суккуб. Да, суккуб — идеальное сравнение. Я бы не удивилась, если бы под светлыми волосами у неё были острые как бритва зубы. Хотя нет, это невозможно. Тина недостаточно красива для суккуба. Она не уродина, но я её затмеваю по внешности в разы. Может, у неё просто тяжёлый случай зависти. Надеюсь, она не считает меня конкуренткой за внимание Джарвиса.

Откуда вообще такая мысль? Может, Джарвис где-то обо мне говорил… Меня затошнило от одной мысли.

Пока я пыталась читать мысли Тины, Тиллер велел разбиться на команды для быстрого баскетбольного турнира на четыре команды. Несколько парней недовольно застонали. Тиллер почти каждый урок заставлял играть в баскетбол, видимо, потому что это единственный вид спорта, который он знал. Он жил баскетболом, дышал им и считал, что все остальные должны тоже. Для меня это был не самый худший вариант. Я и раньше был паршивым баскетболистом, а теперь потерял больше пятнадцати сантиметров роста и всю мышечную массу. Я всё ещё была выше многих девчонок в классе, но думаю, что меня выберут одной из последних.

Капитанами стали две девчонки и два парня, которых я не знала. Я обалдела, когда один из парней выбрал меня второй. Он что, с ума сошёл? Хотя… я заметила закономерность. Парни-капитаны в основном выбирали симпатичных девчонок, а девчонки-капитаны — спортсменов.

То есть меня выбрали как украшение? Прекрасно. Всё же лучше, чем считать меня не-человеком. Жаловаться особо не на что.

Джарвис, конечно же, стал первым среди выбранных и выглядел очень довольным собой. Капитан, наверное, выбрал его только из страха перед последствиями. Страх читался в глазах всех, кто смотрел на Джарвиса. Кроме Тины. У неё в глазах блестел хищный огонёк возможности. Глядя на них двоих, я поняла — первое впечатление было верным: Тина издевалась надо мной в раздевалке только чтобы подлизаться к Джарвису...

Впрочем, я была рада, что Джарвис не в моей команде, и совсем не хотела играть против него. Не понимала, ненавидит ли он меня или я краш для него, но очень надеюсь, что второе — неправда. Но обнимать кого-то так, как он обнял меня, — точно ненормально.

Как и ожидалось, я играла отвратительно. Мяч казался огромным, координация сильно пострадала. С трудом вела мяч. Приходилось вкладывать всю силу, чтобы кинуть хоть какой-то слабый бросок. Чувствовала вину, когда нашу команду рвали в клочья матч за матчем. Внутри ёкало каждый раз, когда мяч оказывался у меня, но быстро выяснилось, что соперники старались играть со мной мягко. Мяч отбирали почти всегда, но кости мне никто не ломал. К счастью, наша команда была настолько отстойной, что мы так и не сыграли против команды Джарвиса — они выиграли все матчи.

Не всё так плохо... Лучик солнца в темном царстве...

На обеде Меган помахала мне, и я пошла садиться рядом с ней. Шла максимально аккуратно. В этих ботинках на маленьком каблуке хватит одного неверного шага и поднос улетит. Если это случится, я никогда не отмоюсь. Навсегда останусь той девчонкой, которая не может нормально ходить, не опозорившись.

Все подружки Меган сидели вокруг неё, ели тюремную еду и весело болтали. Кажется, все они чирлидерши, в основном одиннадцати- и двенадцатиклассницы, поэтому я немного занервничала, когда поставила поднос на стол.

— Это моя сестра Джоанна, — представила меня Меган с осторожным взглядом, будто не была уверена, что я не опозорю её. По её глазам было видно — она всё ещё считает меня позором, несмотря на тёплые слова прошлым вечером. Она не упомянула, что я не говорю, но они наверняка и так всё знали. Думаю, вчера обо мне говорили очень много.

Я неуверенно помахала девчонкам и уткнулась в еду. Сидеть одной было ужасно, но и здесь было не намного лучше среди совершенно незнакомых людей. Если честно, я просто хотела стать невидимкой.

Аппетит был уже не тот, да и безвкусный комок, который выдавали за еду, стал ещё хуже обычного. В итоге я просто ковыряла его вилкой, молясь, чтобы обед скорее закончился.

— Привет, я Сара… кажется, мы уже виделись. Как дела? — неловко спросила девчонка рядом. Кажется, она капитан чирлидерш. Выглядела идеально: прыгающие светлые волосы, улыбка, способная очаровать гадюку. Подруга Меган уже много лет, но я почти не разговаривала с ней. Для них я была просто раздражающим младшим братом, которого обходили стороной. До сих пор помню, как несколько лет назад на ночёвке они с Меган врубили музыку на всю, а когда я попытался выключить стерео,  выгнали из комнаты.

Я выдавила осторожную улыбку, потом полезла в рюкзак, достала белую доску. Плохо, — аккуратно написала маркером. Почерк улучшался быстро, и грудь распирала гордость, когда я посмотрела на результат. Я быстро училась, когда дело было важным, а быть понятой — очень важное дело.

Сара заглянула через моё плечо.

— Сочувствую, — сказала она и тут же покраснела, поняв, что «сочувствую» здесь звучит странно. — Ну… ты поняла… просто сочувствую. Каково это — сменить команду и всё такое? — спросила она быстро, будто давно готовилась задать этот вопрос.

По-разному. Кое-что нравится. Не всё, — я разозлилась, когда доска закончилась, а предложение не дописалось. Надо работать над этим.

Саре, видимо, показалось это милым, потому что она звонко засмеялась заразительно и ярко. Я невольно улыбнулась по-настоящему. У неё был такой смех… Она просто… идеальная. Я восхищаюсь ею. Но не в сексуальном смысле. Я пыталась заставить себя считать её привлекательной, пытался разжечь в себе вожделение — не вышло. Моё восхищение всегда было из серии «хочу, чтобы моя жизнь была такой же лёгкой, как у неё».

Чёрт.

Мне нравятся парни. Всегда нравились, даже когда была парнем... И притворяться дальше бессмысленно. Я пережила слишком много дерьма, чтобы это скрывать. По сравнению с остальным это даже не самая страшная новость. Влечение к мужчинам — не подарок, но, как бы я ни отрицала, оно теперь часть меня. Я давила его под слоем злости, а теперь оно казалось такой мелочью. Самая маленькая ноша из всех. Чёрт, я, наверное, никогда не буду в отношениях, так что моя ориентация вообще не имеет значения. Кто захочет встречаться с немой?

— Меган сказала, ты хочешь в выходные пойти с нами по магазинам?

Я поморщилась, потом кивнула. Хуже или лучше, но я действительно согласилась на предложение Меган.

— У тебя уши не проколоты, да? — она хитро улыбнулась, оглядела стол. Я только сейчас заметила, что все остальные девчонки прислушивались к нашему разговору.

Я покачала головой: нет, убрала волосы за ухо и нервно прикусила губу.

Чирлидерши захихикали.

— Ты не говорила, что она такая милашка, — сказала одна из них Меган, будто я не могла услышать. — Прямо котёнок!

Я не знала, как реагировать на это, поэтому просто сделала вид, что не слышала.

Математика прошла нормально, но мысли всё время уносились к себе, к своей жизни и к тому, что ждёт меня впереди. Я больше не могла участвовать в обсуждениях или отвечать на вопросы — и это бесило. Раньше я поднимала руку на каждом уроке по любому вопросу — даже если не была уверена в ответе. Я считала, что мои предположения всё равно лучше, чем у большинства, и мне просто необходимо было всех обставить. Никогда раньше не думала об этом, но теперь начинала понимать: я делала это из неуверенности. Так сильно хотела подтвердить свою значимость, что казалась эгоистичным придурком. Я обижала людей — и словами, и руками.

Но это же не настоящая я… правда?

После нескольких уроков без права голоса я начала замечать, что остальные ученики не такие уж тупые, как я думала. Просто я никогда не давала себе труда их послушать. Вместо этого зарывалась головой в песок, как страус, и обращалась с людьми как с дерьмом.

Покачала головой и мысленно поклялась: больше никогда так не буду делать. Даже если каким-то чудом найду Камень Лораса и верну голос — не вернусь обратно в ту яму. Буду слушать других. Или хотя бы постараюсь изо всех сил.

А хочу ли вернуть голос, если найду Камень Лораса? Наверное, да… Использовать его, чтобы отменить два других желания, казалось бы расточительством. Найти Камень Лораса — это и так почти фантастика, глупо даже мечтать… но остаток урока математики я провела, размышляя, какое из трёх желаний я бы отменила.

К звонку решение созрело. Однозначно голос. Если захочу избежать последствий третьего желания Джарвиса — всегда можно уехать из города после школы. А быть девушкой… на самом деле не так ужасно, как я думала сначала. Если не считать того, что на меня пялятся и называют уродиной, — некоторые вещи мне даже начинали нравиться. Расчёсывать длинные волосы — странно успокаивает. Больше не нужно бриться над губой. Игровые навыки от пола не пострадали, а это, честно говоря, было одним из самых важных пунктов. Я не в восторге, не собираюсь краситься и носить гиперженственные шмотки, но ненавидеть это тело я не стала.

Смириться можно.

Когда я вошла в кабинет истории, в воздухе висело возбуждение. Все радовались отменённому тесту и с нетерпением ждали распределения ролей для показательного суда над Чингисханом. Похоже, показательные суды сейчас в моде — третий за время старшей школы. Обычно это весело, хотя этот обещал быть жёстким. Целую неделю занятий посвятили этому шоу, а у миссис Петерсон и без того уроки — сплошной ад.

— Итак! — миссис Петерсон вошла бодрой походкой, рыжеватые волосы подпрыгивали, как спутанный стог сена. — Список ролей и имён у меня. Всё рандомно, менять нельзя, торговаться нельзя, шалости запрещены. Оценка будет по тому, насколько хорошо вы отыграете свою роль по критериям.

Она говорила и одновременно вручила стопку белых листов первому ряду. Листы пошли по рукам,  это и был рубрикатор оценок, разбитый по ролям. Сердце заколотилось, когда я увидела: почти все пункты связаны с публичными выступлениями. Единственная роль без разговоров — присяжные. «Костюмы приветствуются, креативность, сильные аргументы и историческая точность тоже. Обвинение будет доказывать, что Чингисхан принёс миру больше вреда, чем пользы, защита — обратное».

Сначала она зачитала присяжных — самая лёгкая роль. Я скрестила пальцы: пусть будет я. Тогда мне придётся только проголосовать и написать пару эссе. Вставать перед классом не нужно. Конечно, меня не выбрали.

Потом свидетели обвинения, свидетели защиты, судья. Я нервничала всё сильнее — моё имя всё не звучало. Уже называли адвокатов обвинения, и я надеялась, что дальше будет ещё категория. Может, она забыла про меня и задним числом запишет в присяжные. Конечно, это были розовые мечты.

— Адвокаты защиты: Кларк и… Джоанна, — закончила она неуверенно. Несколько самых незрелых одноклассников хихикнули. В очередной раз карма жестоко посмеялась надо мной: я получила самую неподходящую роль. В глубине души я этого ждала. Хотя процесс якобы «случайный», я бросила на миссис Петерсон самый ядовитый взгляд, на который была способна. Она виновато моргнула, сделала вдох — явно размышляла, не перевести ли меня, — но в итоге решила не менять.

Защита — явно самая сложная сторона — будет представлена чёртовым спортсменом и мной, всеобщей любимицей-немой. Это было настолько комично трагично... Мне предстояло помогать защищать человека, убившего миллионы, в живом суде, без права говорить, и за это меня будут оценивать. Прекрасно.

Я глубоко вдохнула, чтобы унять сердцебиение, и начала нервно тереть ластиком по парте, стирая тёмное пятно на светлом дереве. С детства, когда в школе было тяжело, я успокаивалась именно ластиками. В них было что-то терапевтическое. Ритмичное трение отвлекало от очередной жизненной фрустрации. Когда пятно исчезло, я продолжила водить ластиком туда-сюда, крепко зажмурив глаза.

— Хорошо, остаток урока на стратегию и исследования. К концу недели свидетели должны знать, кого они играют, с полной биографией. Присяжные и судья,  пишете эссе на три страницы о влиянии монголов и вашем мнении об их завоеваниях — сдаёте в понедельник. Плюс обзор суда на пять страниц в конце следующей недели, — сказала Петерсон.

Все, кто не попал в присяжные или судьи, мысленно отпраздновали. Зря радуются, роли непростые. Рубрикатор они явно читали невнимательно.

— Эй, — раздался голос спереди. Я открыла глаза. — Что делаешь?

Кларк, спортсмен и мой напарник по защите, развернул стул ко мне лицом. Он кивнул на мой розовый ластик, который я всё ещё тёрла о парту. К этому моменту от него осталась уже половина — тупой огрызок. Я не часто так делала… только когда стресс зашкаливал.

Я слегка покраснела, бросила ластик, будто он горел, и стряхнула крошки с руки.

Ничего, — беззвучно сказала я, надеясь, что он поймёт. Привет, — добавила с быстрым взмахом руки и лёгкой улыбкой.

— Ты в порядке? — спросил он с тревогой, снова глянув на ластик.

Отлично. Теперь он думает, что я какая-то странная из-за привычки к ластикам. Это же не так уж странно… правда?

Я постаралась не бросить на него злой взгляд и просто кивнула. Все вокруг считают меня фриком. Лузером, извращенкой, куском дерьма, одержимым ластиками.

Зачем сопротивляться? Я всё равно не выиграю. Может, они правы… может, со мной правда что-то сильно не так.

Кларк смотрел мне в глаза чуть дольше, чем следовало, будто впал в транс. Мне было странно от его близости — стул придвинут, мы делили одну парту. После превращения я не была так близко к другому парню… ну, кроме Джарвиса. Лицо скривилось от одной мысли об этом гигантском придурке.

Кларк тихо кашлянул, разрывая напряжение:

— Ладно, давай погружаться. Чингисхан, может, и не самый лучший человек… но посмотрим, что мы сможем сделать.

Он мило улыбнулся, и я не удержалась — беззвучно засмеялась. Его улыбка стала ещё шире. Шутка-то была не такая уж смешная.

Почему я засмеялась? Теперь он точно будет строчить ещё более тупые шутки.

— Думаю, единственный способ выиграть — взять очень широкий взгляд и доказать, что его действия хоть и не самые приятные, но в итоге пошли на благо. Сосредоточимся на распространении технологий, религиозной свободе и других побочных эффектах.

Его глаза загорелись, а моя челюсть чуть отвисла. Я думала точно то же самое. И не ожидала услышать такие слова от типичного спортсмена.

Я смотрела на него с открытым ртом, совершенно потеряв дар речи,  хотя его у меня и так нет. Он красивый, умный, спортивный… во всём лучше меня. Я всю жизнь гордилась своим умом, а он кажется таким же проницательным… и во всём остальном явно превосходит. Я не знала, как к этому относиться. Я бесполезна? Может, мой интеллект был средним, а я этого не замечала, потому что никогда не слушала других? Неосознанно я снова взяла ластик и начала водить им по парте.

Горячая тёлка. Что, чёрт возьми, не так с Джарвисом? Нормальный человек такого бы не сказал. Это укладывается только в его горошину-мозг.

— Ты точно в порядке? — спросил он снова, подняв бровь.

Я медленно кивнула. Бросила ластик, дрожащими руками достала доску. Закрыла глаза, глубоко вдохнула, прогоняя тёмные мысли. Я не бесполезна. Точно не бесполезна. Нельзя так думать. Как песок в часах — мысли постепенно ушли. Пока Кларк молча ждал и внимательно наблюдал, я начала писать.

Мелкими буквами: Они будут вытаскивать все жуткие убийства и страшные цифры. Нам нужны свои цифры — прогресс технологий, чтобы контратаковать.

Всё уместилось идеально, без единого свободного миллиметра. Я не смогла сдержать маленькую гордую улыбку.

— Точно. Хочешь взять на себя исследования? Я тогда… поговорю… и всё такое.

Он сглотнул и отвёл взгляд, будто боялся меня обидеть.

Я снова кивнула, улыбка стала грустнее, но не исчезла. Честно говоря, мне слишком горько и грустно, чтобы сейчас обижаться.

Кларк тихо выдохнул с облегчением, видя что ничем не обидел или разозлил меня.

— Окей, давай распишем, как вставить это в показания свидетелей.

Я кивнула ещё раз — чувствовала себя болванчиком. После обеда с подругами Меган я поняла: писать всё на доске ломает ритм разговора. Это неудобно. Поэтому я старалась использовать доску как можно реже и в итоге кивала больше, чем хотелось.

— Может, ключевой аргумент — проекция, сколько людей умерло бы без медицинских достижений, если бы не Чингисхан. Сравним...

Кларк резко замолчал, увидев мои поджатые губы.

— Нет, тебе не нравится? Слишком оторвано от реальности?

Я взяла маркер, размышляя, как сформулировать возражения, но он опередил:

— Думаешь, слишком много домыслов? Люди просто отмахнутся — мол, выдуманные цифры?

Глаза у меня расширились, я энергично закивала и подарила ему шокированную улыбку.

Откуда он знает?

— Ладно, тогда начнём с чего-то менее гипотетического…

Остаток урока мы с Кларком составили довольно приличный план ключевого аргумента и того, как его доказывать. Я делала набросок, старалась красиво оформить — рисовала рамочки по краям, — а Кларк говорил, записывал наши общие мысли и предлагал длинные варианты. Он раз за разом меня удивлял. Он совсем не тот тупой спортсмен, за которого я его принимала… Видимо, я просто никогда не давала ему шанса доказать обратное. Я так увлеклась его баритоном и нашим планом, что полностью забыла — мы в классе, вокруг тридцать человек и чокнутая учительница. Мы работали довольно слаженно, но к финальному звонку оставалось ещё очень много дел.

— Хочешь в библиотеку? Составим вступительную речь. Хочу закрыть это сегодня,  у меня очень загруженные выходные.

Пока он говорил, остальные ученики уже рванули из школы наслаждаться коротким зимним светом… хотя день был такой пасмурный, что это даже светом не назовёшь.

Я кивнула, подняла один палец — подожди. Он выглядел растерянным, пока я не достала телефон и не написала Меган и родителям, что вернусь поздно.

Значит, домой в темноте на каблуках… чёрт. Но, наверное, оно того стоит. Почему-то мне нравилось быть рядом с Кларком… я не понимала почему, но слушать его было приятно. Может, потому что, пока он болтал, он ещё и старался читать мои эмоции. И угадывал мысли довольно точно. Я такая предсказуемая или он просто понимает меня на каком-то космическом уровне?

— Окей, — сказал он, когда мы плюхнулись рядышком на мягкий диван в библиотеке. — Как тебе идея начать драматично: история о технологии, которой бы не было без Чингиса…

Кларк продолжал говорить, но я почти не слушала слова. Вместо этого смотрела на его сильную челюсть, светло-зелёные глаза. Очень красивые… и он сидел так близко. Лёгкие волоски на его мускулистой руке едва касались моей, по коже побежали мурашки. Взгляд скользнул на грудь. Наверняка там рельеф… интересно, есть ли пресс. Каково это — провести руками по его кубикам, по груди? Глаза спустились ещё ниже — к ширинке. Выглядит внушительно… точно больше, чем было у меня, но через брюки точно не скажешь…

— Ну, что думаешь? — перебил он мои разглядывания.

Щёки вспыхнули. Я не особо скрывалась, но надеюсь, он не заметил… очень надеюсь.

Я кашлянула беззвучно.

Хорошо.

Что, чёрт возьми, со мной не так? Мне нужно кому-то рассказать об этой проблеме, которая тянется уже давно. Я не могу быть… ну, ты понял. Кому рассказать? Маме? Она вообще воспримет всерьёз? Вздохнула. Знаю, что сказал бы папа: «Не выдумывай, просто перетерпи» или «Мы с мамой любим тебя при любом раскладе» — или что-то в этом духе. А если нет? А если они разочаруются? Осудят? А если я скажу, а потом пойму, что на самом деле… не то?

Я отогнала внутренний спор и посмотрела Кларку в глаза.

Класс. Я так рада, что мы напарники.

Щёки стали ещё краснее, я попыталась спрятать это, притворившись, что чешу щёку. Получилось только хуже,  внимание привлекла ещё сильнее.

— Знаешь, мы раньше почти не разговаривали, и я об этом жалею. Ты кажешься очень крутой, — улыбнулся он.

У него правда красивая улыбка. Такая, какую выдаёт Гугл по запросу «улыбка».

Ты тоже, — беззвучно ответила я неловко и улыбнулась в ответ.

Он на секунду замолчал, будто решал — говорить дальше или нет. Рука слегка дрожала, хотя он старался дышать глубоко и выглядеть расслабленным.

— Знаешь, в пятницу у нас большая игра. Домашняя. Очень хочу, чтобы ты пришла. Потом можем потусить и всё такое. Будет весело.

Я прикусила губу, подумала и кивнула.

Окей, — беззвучно сказала я.

Голова кружилась от мыслей, пока я шла домой.

Это же свидание, правда? По тому, как Кларк сформулировал предложение, звучало именно как приглашение на свидание. Он сказал, что я «крутая», упомянул «потусить» после игры. Что это может значить, кроме свидания? Но почему он вообще меня пригласил? Это точно какая-то подстава…

И почему я согласилась? Он правда кажется мне таким привлекательным? Я представила Кларка… в раздевалке, раздевающегося. Принимающего душ. Да, чёрт возьми. Он однозначно привлекательный.

Я выдохнула долго сдерживаемый воздух и не смогла удержать улыбку. Чтобы отвлечься на что-то более безопасное, огляделась по сторонам.

Солнце давно село, всё вокруг приобрело тёмно-синий оттенок — особенно снег на земле. Холод стоял собачий, и я мысленно благодарила бога за свои розовые шерстяные перчатки. Шапочка — приятный бонус, но щёки она не спасала: через несколько минут они начали неметь. После того как солнце скрылось за горизонтом, наступил настоящий холод. Тот, от которого глаза краснеют, а влага на ресницах замерзает.

Шагая по плотно утоптанному снегу, я чувствовала себя уязвимее, чем когда-либо в жизни. Если кому-то вздумается на меня напасть — справиться с моим хрупким телом будет проще простого. К тому же у меня есть враги. Физически я не выдержу почти никого, да и бежать в этих ботинках не получится. Кричать о помощи — тоже не вариант.

К счастью, на ледяной дороге никаких неприятностей не случилось, и я поспешила в дом, к безопасности. Расслабила плечи, сползла по двери на деревянный пол, прижавшись спиной к входной двери. Наслаждалась домашним теплом. В доме всего-то комнатная температура, но после улицы казалось, будто я шагнула в тёплый камин. Закрыла глаза, выдохнула длинно, а мысли всё равно носились вокруг возможных последствий предложения Кларка.

А если это грандиозная подстава? Встречусь с Кларком после игры, а там все его друзья, чтобы устроить засаду и посмеяться надо мной за то, что я поверила, будто он правда хочет «потусить» с жалкой немой? Как те одноклассники на истории, когда меня заставили читать вслух и все ржали.

Мама вышла навстречу с радостной улыбкой.

— Милая.

Голос любящий, но с ноткой упрёка. Услышав её, папа любопытно высунул голову из кабинета, глянул, что происходит, и сразу скрылся обратно.

— Ты правда должна была попросить сестру заехать за тобой, тем более так поздно. Ты что, всю дорогу одна шла?

Я кивнула, всё ещё глядя в сторону кабинета. Папа не появился снова. Сидела на полу, обхватив колени руками. Мы живём в очень безопасном районе, так что переживать так сильно — немного глупо. Она обращалась со мной как с хрупкой принцессой. Хотя… в чём-то она права. Если случится что-то страшное — я не смогу защититься.

Она протянула руку и подняла меня, будто я ничего не вешу.

— Так почему задержалась?

Я полезла в рюкзак, достала доску. Проект по истории, — написала. Рассказывать про Кларка не стала. Не хотела, чтобы она волновалась ещё сильнее, да и к откровениям о своей ориентации я пока не готова. Я сама во всём этом путалась. Всегда были смутные мысли о том, каково это — быть… с парнем, но никогда так сильно. Это превращение усилило чувства или просто сняло тормоза, которыми я их давила? Не узнать. И что вообще значит «горячая тёлка»? Желание повлияло на разум? Нет. Нельзя об этом думать, свихнусь.

— Почерк у тебя намного аккуратнее, чем я помню, — заметила мама, подняв брови.

Я практиковалась.

— Видно. Знаешь, я тут подумала… Ты в целом ведёшь себя совсем по-другому.

Я пожала плечами. Просто переосмысливаю кое-что, — написала и тут же стёрла рукавом.

— Расскажешь подробнее? — бровь снова вверх.

Я замялась, потом встретила её пристальный взгляд. Никогда раньше не открывалась ей… но вчера она была со мной честной и открытой. Заслужила хоть немного того же в ответ.

У меня теория: я это заслужила.

Она прищурилась, вчитываясь — буквы вышли мелкими. Вздохнула, повела меня к обеденному столу. Меган и папа уже поели, на столе стояла только моя полная тарелка.

— Это глупость. Ты знаешь, как работают камни желаний, и знаешь, что ничего не загадывала. Перестань себя винить. Перестань. Кстати, это был комплимент. Ты ведёшь себя очень… мило.

Мило? — беззвучно повторила три раза, пока она не поняла. От одного этого слова — на фоне моей неспособности нормально говорить — меня аж затрясло. Мило. Я веду себя мило? Это потому что я стараюсь или потому что она больше не слышит мой голос? Я наконец-то делаю то, чего все хотели — просто заткнулась? Если что, её слова только подтвердили мою теорию: я это заслужила.

— Да, мило. Это хорошо! Ты больше не… ну… вы с сестрой ладите. Это всё, что мне важно.

Она подарила самую сладкую улыбку, и я временно отложила самые мрачные мысли. Может, она правда считает, что я стала лучше. Не должна. Я та же задница… но стараюсь.

Ты хотела двух дочерей? — написала я и перевернула доску к ней.

Вопрос застал её врасплох, рот слегка приоткрылся — будто взвешивала, говорить правду или нет.

— Когда узнала, что беременна тобой — да. Я представляла двух девочек, но только потому, что до этого у меня не было сына. Я всегда любила тебя ровно так же сильно, как Меган.

Она замолчала, отвела взгляд — будто сама засомневалась в своих словах. Я тоже засомневалась. Семейные видео почти целиком про Меган и её детство, я там как примечание. Мама всегда могла часами рассказывать подробности рождения Меган и её первых месяцев. А когда я однажды спросила про своё рождение — она даже базовых деталей не вспомнила.

«Ну ты просто родился, и начал расти», — сказала она, будто моя жизнь для неё размытое пятно. Глупо злиться на такое, но я всегда чувствовала себя второсортным ребёнком...

Прочитав моё лицо, она нахмурилась и попробовала снова.

— Я толком не знала, чего хочу, и это не важно. Я никогда бы тебе не соврала.

Папа стыдится меня? — написала дрожащей рукой, подвергая её «никогда не совру» самому жёсткому тесту. Я уже знала ответ.

— Ты наша… ребёнок, и мы оба любим тебя больше слов. Иногда нам не удаётся это показать, но это правда.

Нижняя губа у неё задрожала — слёзы на подходе.

Я слабо улыбнулась. Ладно, — беззвучно сказала, борясь со слезами и принялась за еду. Чувствовала, что она старается быть честной… и всё равно ушла от ответа. Подтвердила мои подозрения.

Могу ли я винить папу за стыд? За то, что избегает меня, держит дистанцию? За то, что я даже не стою второго взгляда?

Закончив домашку, снова взялась за язык жестов. Всё ещё не понимала, зачем. Никто из семьи или друзей его не знает. Друзей. Я уже не была уверена, что такое дружба, но теперь считала Кларка и, может, Сару друзьями. Они нормально со мной разговаривали,  насколько это вообще возможно в моём положении.

С тех пор как умер дедушка, мне тяжело было сближаться с людьми. Сначала дразнила всех в младшей школе, но это продлилось пару лет. Потом открыла видеоигры и всю злость выплёскивала в пиксели, а не в Джарвиса Данкана.

У меня правда есть друзья теперь? Мысль вызвала лёгкую улыбку. Есть люди, которым я небезразлична, даже без кровного родства. Хотя, может, я тороплюсь. Две беседы — это ещё не дружба, верно?

Покачала головой, отложила мысли и снова включила туториалы с тем симпатичным мужчиной-жестом. Не знаю, почему начала так его называть. Увлеклась и потеряла счёт времени. Выучила десятки новых знаков. Даже составляла довольно сложные предложения, хотя движения рук всё ещё были неуклюжими. Когда глянула на часы — полночь. Чёрт, не помню, когда в последний раз тратила столько времени на что-то кроме игр.

Кстати об играх — часик поиграла в Battlefield с ребятами с Западного побережья. Было весело. Проиграли, конечно, но я не зацикливалась. Главное — хорошо провести время. Всё время Шэдоу и Рэппер соревновались, кто сделает самые убедительные звуки животных, — так что я просто расслаблялась и наслаждалась их бесплатным стендапом.

— Какие звуки животных ты можешь, Бэджер? — хихикнул Шэдоу.

Ха-ха. Очень смешно, придурок, — написала в чат.

Пока печатал — снайпер прострелил голову персонажу. Сжал зубы. Первая реакция — написать злую тираду и обвинить Шэдоу в моей смерти. Вместо этого закрыла глаза, два глубоких вдоха.

Не буду больше так. Не буду таким. Это всего лишь игра… дурацкая игра. Все веселятся. Не хочу всё испортить. Не в этот раз.

Наверное, могу рычать как акула, — в итоге написала с тонкой ухмылкой.

— Акулы вообще издают звуки? — скептически спросил Шэдоу.

— Да ну, у них же жабры и всё такое, — захохотал Вишес.

— Брехня. Сколько акул ты обнимался? Откуда знаешь, что они молчат? — парировал Шэдоу.

— Я каждый год смотрю Shark Week, не трынди… Я тебя завалю фактами об акулах, — гордо заявил Вишес.

— Акулы не разговаривают, Шэдоу. Это тебе не «В поисках Немо», — подколол Рэппер.

Шутка была так себе, но я засмеялась до слёз. Иногда так бывает и часто стыдно. На этот раз тоже. Думаю, на самом деле я смеялась потому, что все остальные тоже ржали. Чуть не вывалилась из кресла. Как раз когда слёзы катились по щекам — тяжёлый стук в дверь.

— Ты там? — робкий голос, потом ещё лёгкий стук.

— Я войду, хорошо? — голос папы через щель под дверью.

Я в панике вышла из игры. Папа не фанат моих игр, хотя разрешает, поэтому я всегда старалась приуменьшать, сколько времени провожу онлайн. Годы практики помогли: успела выйти, снять наушники и сесть на кровать к моменту, когда он открыл дверь. Но следы слёз на щеках и растрёпанные волосы от наушников не исправить. В его глазах я, наверное, выглядела полной развалиной.

— Привет, — сказал папа с утешающей улыбкой, заполняя дверной проём. — Как дела?

Он сглотнул после вопроса — явно думал, что я на эмоциональных каруселях. Не так уж ошибался. День был хороший, но в последнее время я через многое прошла. Я не хотела злиться на папу… правда не хотела. Но когда он вошёл с этими расчётливыми бледно-голубыми глазами — злость всё равно вспыхнула. С момента превращения он ни разу не поговорил со мной… ни «привет», ни «как дела?», ни «как прошёл день?». Ничего. Я решила, что он считает меня разочарованием. Подозреваю, всегда считал. Теперь я ещё и позор. Как винить его за то, что не хочет со мной связываться?

Нормально, — беззвучно сказала, глядя вверх, пока он садился рядом на неубранную кровать. Последние дни мы почти не общались — это было в его стиле. До камня желаний он говорил со мной один на один только если я влипла в неприятности. Он занятой человек, я никогда не был приоритетом. Но обычно мы хотя бы здоровались каждый день. С превращения он стал призраком.

— Знаю, я не всегда находил время проверить, как у тебя дела… — начал он.

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. «Проверить, как дела»… интересный способ сказать. По-моему, он вообще игнорировал моё существование, если не собирался отчитывать, наказывать или травить своими папиными шутками.

— Просто хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь прийти ко мне. Если будут проблемы с чем угодно.

Брехня. Никогда не протягивал руку, а теперь вдруг могу приходить с проблемами? Сильно сомневаюсь. Пустые слова.

Он внимательно смотрел после своей речи. Пока он пялился,  я спрыгнула с кровати, покопалась в рюкзаке, нашла доску.

Мама тебя заставила, да? — написала, автоматически положив щёку на тыльную сторону ладони — типичный жест мамы. Осознала, отдёрнула руку, бросила на папу раздражённый взгляд.

— Так очевидно, да? — он поморщился, читая, потом морщина превратилась в улыбку. Будто ждал, что я улыбнусь в ответ. Я не собиралась. — Знаешь, какая она. Считает, что мы мало времени проводим вместе.

Ещё бы. Его слова плюс улыбка, новые слёзы на глазах. Не от смеха на этот раз.

Хотела сказать ему всё, что думаю о его словах, но не могла. Вместо этого дрожащей рукой начала писать. Чувствовала бурю эмоций. Больше всего — предательство. Слёзы капали на доску, но я продолжала.

Не переживай. Твоё камео исправит пятнадцать лет отношения ко мне как к второсортному, ненужному — буквы полезли вкривь и вкось, места не хватило. В итоге не важно: я уронила доску на ковёр в потоке слёз, когда папа успел прочитать. Понял по резкому вдоху и тихому ругательству.

— Эй… — папа обнял меня одной рукой за плечо, лицо исказилось болью. Вдохнул, будто хотел сказать что-то важное, но увидел, что плач не остановить. Вместо этого притянул ближе в односторонних объятиях. — Всё хорошо. Выплачься.

И я выплакалась. Всё — боль утраты, грусть от его отношения, злость на Джарвиса — лилось из глаз. А папа держал меня на коленях, обнимал, будто его не волновало, что я уродина.

В итоге слёзы перестали течь. Дыхание всё ещё сбивалось, почти до истерики, но тёплые объятия успокаивали. Щёки горели после плача. Я злилась на него, но и нуждалась. Он же мой папа. Не могу вечно злиться… правда? Хотела выгнать его из комнаты, но знала, ничего хорошего не выйдет.

Увидев, что я успокоилась, он продолжил.

— Ты права. На сто процентов права. Прости. Я просто… — закрыл глаза, погладил по плечу, морщины на лице углубились. — Мог бы сейчас нагородить кучу оправданий про работу, но правда в том, что я не был лучшим отцом. Прости.

Слова еле вылезали, в его глазах тоже слёзы.

— Знаю, ты была близка с моим отцом. Знаю, любила его, много времени проводила с ним. Никогда не думал, что будет после его смерти. Мы никогда не говорили об этом… я не подхватил его роль. Мне даже в голову не приходило. Мы с тобой никогда по-настоящему не садились и не разговаривали вот так. Я не знал… не знал, что делать.

Голос дрожал, едва выше шёпота.

— А твоё превращение… оно было таким внезапным. Я понятия не имел, что делать, поэтому хватался за всё остальное. Оформил твои бумаги, а потом пытался забыть… всё.

Слёзы покатились по его щекам — впервые видела взрослого мужчину в слезах.

— Я не был рядом. Не был рядом с тобой. Прости меня.

Теперь моя очередь — обняла его, погладила по спине, позволяя его слезам капать мне в волосы.

— О господи, — папа глубоко вдохнул, когда слёзы начали высыхать. — Я не плакал… даже не помню, когда в последний раз. — Посмотрел на меня сверху вниз с меланхоличной улыбкой. Наклонился, поцеловал в лоб — жёсткая щетина с сединой прошлась по коже как тёплая наждачка.

Следующий час мы сидели на кровати и разговаривали. Ну, папа говорил, я в основном слушала. Иногда добавляла что-то беззвучно или на доске, но редко. В основном просто открывала уши. Папе нравилось говорить со мной, и скоро мы оба смеялись. Видимо, есть спрос на тех, кто просто сидит и слушает. Пока он открывался — я впервые за долгое время почувствовала себя нужной.

— Знаешь, когда твоя мама была в твоём возрасте — выглядела почти как ты. Забавно… — голос затих, я вопросительно посмотрела вверх. Он заметил, улыбнулся. — Прости, ты просто напомнила кое-что давнее.

Подняла бровь, продолжая смотреть.

— Ладно, ладно. Расскажу. Когда мы с мамой познакомились, она была самым тихим человеком, какого я знал. Всё время нервничала, не доверяла себе говорить. На нашем первом свидании… — он заметил мой скептический взгляд. — Серьёзно! Не шучу!

Мама? — беззвучно переспросила. Он энергично кивнул.

Вау. Мама — самая уверенная женщина, какую я знала. Смелая, разговорчивая, душа любой компании. Если кто-то её бесил — получал по полной. Сколько раз слышала, как она наезжает по телефону на поставщиков за невыполненные заказы её маленького интернет-магазина. И уж точно никогда не стеснялась орать на меня…

— Серьёзно, — повторил он и продолжил. — На первое свидание она так нервничала, что даже родителям не сказала заранее. Когда я пришёл — её отец стоял в дверях с ружьём, нацеленным мне в голову. Сказал: десять секунд, объясни, зачем пришёл, или стреляю.

Я никогда не встречалась с маминым отцом — он умер молодым, в каком-то происшествии на лыжах. Подробностей не знала.

— Я поднял руки и выдавил: «Мистер Торнсон, я пришёл забрать вашу дочь на свидание». Конечно, сказал это запинаясь и мямля, но мысль донёс. И… остальное — история.

Я посмотрела с недоумением, написала на доске: Как мама справилась с нервозностью?

— Ну, — он улыбнулся утешающе. — Люди меняются. Она хотела победить страхи, стать сильнее и сделала это. Не за ночь, но получилось. Помог дневник. Не обычный… она записывала одну вещь, которую могла бы сделать лучше за день. Обычно пару слов. Типа: «Спросить у кассира, как прошёл день» и такое. Сначала держала в секрете, стеснялась. Однажды я застал её за писаниной — она показала. — Лицо осветилось улыбкой, воспоминания о любви к маме. — Думаю, она до сих пор ведёт. На днях нашёл у прикроватной тумбочки. — Он погладил меня по голове. — Держу пари, половина записей там про тебя.

Правда? — глаза округлились от удивления. Я знала, что мама старается быть хорошей мамой, но чтобы настолько? Раньше так не казалось… хотя я и не особо давала ей поводы.

— Правда. Знаю, я мог бы лучше… быть твоим отцом. Но я исправлюсь, Джоанна. — Ещё погладил по голове, улыбнулся сверху. — Может, сделаем что-нибудь вместе на выходных? Возьмём мороженое перед походом к врачу в воскресенье, как ты всегда делала с дедушкой…

Мороженое? — беззвучно повторила, обхватила себя руками, изображая дрожь. Дедушка всегда водил меня за мороженым летом, не зимой.

Папа понял, засмеялся.

— Тогда горячий шоколад?

Я кивнула, тоже беззвучно засмеялась, обняла его, прежде чем он пожелал спокойной ночи и вышел.

Сердце колотилось от эмоций после такого безумного дня. Я плюхнулась на кровать. Несколько минут пялилась в потолок, ждала утра... Но решила заснуть. С решительной улыбкой завернулась в одеяло как можно плотнее коконом. Не делала так с детства, но сразу почувствовала себя в безопасности и спокойствии. Через пару минут уже спала мирно.

Глава 6 

— Просыпайся, Джо-Джо, — бодрый голос мамы заставляет меня вздрогнуть.

Тихо стону. Я никогда не давала согласия на это прозвище, и оно мне совсем не нравится. Даже когда я была парнем, меня не звали Джо, так что никаких «Джо-Джо» я не потерплю. Чтобы прояснить свою позицию, я бросаю на маму самый суровый взгляд, на который способна, и выкатываюсь из своего уютного кокона.

— Ты обещала помочь с завтраком. Живее, шевели булками!

Мама ухмыляется и бесцеремонно стягивает с меня одеяло. Откуда в ней столько энергии? Солнце еще даже не взошло. Я зеваю, собираюсь с духом и плетусь за ней вниз по лестнице.

На кухне меня ждет горькая ирония: мама купила мне персональный передник. Он такого же ледяного синего цвета, как мои глаза, довольно простой, если не считать рюшей по нижнему краю. Она даже вышила на нем мое имя вычурными буквами. М-да, она всерьез вжилась в роль матери «новообретенной дочери». Возможно, этот подарок — ее способ извиниться за вчерашний напряженный разговор.

— Так, сегодня готовим блинчики с начинкой. Ты когда-нибудь делала что-то подобное?

Я качаю головой и пытаюсь изобразить скепсис. Разумеется, я никогда такого не готовила. Я вообще раньше к плите не подходила, если только бутерброд с арахисовой пастой не считается кулинарным шедевром.

— Не переживай, скоро станешь профи, — подмигивает она.

Я морщу нос.

Как часто она планирует привлекать меня к готовке? Почему я должна учиться кулинарии только потому, что стала девушкой? Отличная борьба с гендерными стереотипами, мам...

Несмотря на мои колебания, мы приступаем. Хотя «готовим» — слово громкое. Процесс в основном состоит из того, что мама командует, заглядывает мне через плечо и проверяет каждый шаг. Сначала она велит мне смазать сковороду маслом. Судя по всему, справляюсь я ужасно: бухнула слишком много. Мама тратит целую минуту, соскребая лишнее, пока я вожусь с тестом. Пропорции мы выверяем вместе, но мешаю я сама. Оказывается, это физически тяжело. Чувствую себя слабачкой — рука быстро становится ватной, и только сила воли заставляет меня продолжать.

— Это самая важная часть. Если тесто будет слишком густым, все получится комковатым и невкусным.

Я понимаю, что она хочет помочь, но это давление только мешает. Впрочем, когда я заканчиваю, тесто выглядит вполне прилично — мама даже не критикует. Пока мы режем овощи, я прячу гордую улыбку. Мне нравится запах шкварчащего теста, нравится ритмичный стук ножа по доске и одобряющие кивки мамы. Но ей об этом знать нельзя. Проведай она, что мне весело, заставит торчать здесь постоянно... хотя, наверное, это было бы не так уж плохо.

— Знаешь, я каждый вечер помогала твоей бабушке с ужином.

Мама опирается на кухонный островок с гранитной столешницей. Ее взгляд затуманивается, она уходит в воспоминания.

Я приподнимаю бровь. Она ведь не думает серьезно, что я буду помогать ей ежедневно?

— У нее всегда была особенная ложка. Старая, обшарпанная, деревянная, она никак не могла с ней расстаться. Обожала эту вещь до безумия. Со временем ложка совсем пришла в негодность, и мама перестала ей пользоваться, отложила в долгий ящик. Но буквально в прошлые выходные я залезла в комод и угадай, что нашла? — мама ласково улыбается. — Все ту же старую чертову ложку. Эта женщина скорее умрет, чем что-то выбросит.

Пока мы продолжаем возиться у плиты, мама заполняет тишину удивительно теплыми историями из своей жизни и семейного прошлого. Я не против, слушаю очень внимательно, раскладывая сыр внутри блинчиков. У нее приятный голос... мой, наверное, звучал бы похоже, если бы я могла говорить. Я тоскливо вздыхаю и прикрываю глаза. Мама ведет себя так, будто я всегда была ее тихой дочкой, и я не совсем понимаю, что по этому поводу чувствовать. По крайней мере, она относится ко мне как к человеку, в отличие от некоторых...

Я испуганно ахаю и широко распахиваю глаза, когда чьи-то сильные руки крепко обхватывают меня за талию.

— Попалась! — смеется отец, отрывая меня от пола и кружа на месте.

Похоже, он умудрился подкрасться сзади, пока я витала в облаках. Как только понимаю, что это он, страх тут же исчезает.

Я борюсь с желанием взвизгнуть от восторга, но проигрываю. К счастью, звука нет, так что никто не слышит моего девчоночьего вскрика. Тем не менее, лицо пылает, когда папа ставит меня на пол и целует в щеку.

— Доброе утро, милая.

Обычно папа уходит на работу либо до того, как я проснусь, либо сразу после, так что утром мы почти не видимся. Неужели он изменил графику ради меня? Сердце замирает от этой мысли... я ему действительно дорога. Может, те приятные слова, что он говорил вчера вечером, не были ложью?

«Доброе утро», — беззвучно шевелю я губами, глупо улыбаясь.

— Что у нас на завтрак? — спрашивает он, шагая к плите и принюхиваясь к блинчикам.

Дождавшись, пока мама подойдет ближе, он заключает в объятия и ее. В отличие от моих, ее визги слышны на весь дом, и я не могу сдержать смешок. Мама добрая, но обычно ведет себя довольно серьезно. Я точно не ожидала, что папа внезапно поцелует ее в губы прежде, чем они разойдутся. Не знаю, как на это реагировать, поэтому просто отворачиваюсь, стараясь не чувствовать неловкости. Странно видеть родителей такими... я и не припомню, когда они в последний раз проявляли нежность друг к другу.

Что на них нашло? Почему папа в таком хорошем настроении? Неужели из-за нашего разговора? Сердце трепещет. Неужели я хоть раз сделала что-то правильно?

Через пятнадцать минут болтовни и ожидания мы видим плоды своих трудов: четыре аппетитных блинчика. К моему удивлению, готовить с мамой было весело. С ней приятно проводить время, а я всегда люблю узнавать что-то новое, особенно если это пригодится в будущем. Моя семья довольно консервативна, и у меня есть предчувствие, что теперь, когда я стала девушкой, от меня будут ждать помощи с семейными ужинами. Это глупо и бесит, но иногда проще плыть по течению. Знание кулинарных азов точно облегчит мне жизнь по воскресеньям.

— Привет, — Каролина (?) здоровается со мной, когда я сажусь рядом перед уроком геологии.

На данном этапе спрашивать имя уже поздно — будет слишком неловко.

Я коротко улыбаюсь и поправляю шарф. Шарфы стали моим любимым предметом гардероба. Понятия не имею, как я жила без них раньше. В такой холод это просто спасение... к тому же этот мне очень идет. Он с сине-серым узором, из чего-то очень мягкого.

— Как дела? — в ее голосе слышится нервозность.

Интересно, она считает меня опасной? Я тихонько хихикаю про себя. Бояться меня просто невозможно — во мне и пятидесяти килограммов не наберется, даже если промокну до нитки. Точного веса я не знаю: весов дома нет, а до врача я еще не дошла. Видимо, это станет «приключением на выходные», которого я совсем не жду.

«Физкультуры сегодня нет, так что все отлично», — пишу я на своей доске.

— Я тоже не особо люблю физру, — она слабо улыбается. — По-моему, тренер Тиллер меня недолюбливает.

«Жаль. А я просто не сильна в спорте».

Пока я пишу, она нетерпеливо заглядывает мне через плечо, и я чувствую укол совести. Ей приходится прилагать столько усилий, чтобы просто поговорить со мной... должно быть, для нее это в тягость.

— Ой, — она тревожно смеется. — Я тоже не профи. Кажется, все атлетические гены достались брату. Мне ничего не перепало.

Я улыбаюсь в ответ.

«Такова жизнь», — пишу я, а затем добавляю, когда звенит звонок: «Спасибо, что общаешься со мной».

Когда она читает надпись, на ее лице проскальзывает сочувствие, брови сдвигаются. Я не хочу давить на жалость и заставлять ее чувствовать себя неловко, но, кажется, именно это я и сделала. Черт. Почему я вечно так поступаю? Потирая висок одной рукой, я другой лениво вожу ластиком по парте.

Голос мистера Брэдли врывается в класс сразу за звонком, заставляя мой ластик замереть:

— Итак, класс! Сегодня мы обсудим Луну и, прежде всего, ее горные породы и геологическое строение. Как вы все знаете, первым человеком, ступившим на Луну, был британец Бенджамин Астер в 1966 году...

Урок тянется вяло, пока нас наконец не отпускают на обед. Брэдли, в своем репертуаре, задержал нас на пару минут «ради знаний». Типичный Брэдли.

На выходе Каролина говорит, что всегда обедает с братом, и предлагает мне сесть с ними. Я соглашаюсь с настороженным кивком. Честно говоря, я удивлена, что она все еще хочет со мной тусоваться. Но перед столовой мне нужно заглянуть в дамскую комнату. Я стараюсь жестами объяснить это Каролине, и, кажется, она понимает. Мы расходимся в разные стороны, и я замечаю, что походка у нее стала какой-то прыгающей, радостной. Это вызывает у меня слабую улыбку. Я бы все отдала, чтобы быть такой же счастливой. Как людям удается постоянно пребывать в таком настроении? Для меня это полная загадка.

Я иду по почти пустому коридору, когда чья-то рука злобно и крепко хватает меня за плечо. Разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Тиной и двумя ее прихвостнями. Быстрый взгляд по сторонам подтверждает худшее: в этом крыле мы одни, других учеников не видно. Все спешат занять места в столовой.

— Смотрите, девочки, мы нашли мелкую сопливую сучку. Знакомые слова? Сопливая. Мелкая. Сучка?

Слова и правда знакомые. Так я прозвала Тину еще в средней школе, когда она настучала на меня за то, что я высмеивала ее брекеты.

— Ой, простите... ссыкливую мелкую тварь, которая бежит плакаться тренеру, если я задела ее нежные чувства.

Губы Тины кривятся в улыбке. Она толкает меня, и из-за веса рюкзака я чуть не валюсь с ног. К счастью, удается удержать равновесие. Не знаю, чем я заслужила такое отношение, но я сыта по горло.

— Что, сейчас разревёшься? — спрашивает она. Моя челюсть начинает мелко дрожать. — Что не так? Жалеешь, что родилась уродиной? Каково это? — ее голос срывается. — Каково это, черт возьми? Не очень приятно, да?

Нет, я не собираюсь плакать. Только не сегодня. Я знаю, как работают издевательства, получше многих. Если я не дам отпор, она никогда не остановится. Глубоко вдохнув, я собираю всю свою смелость и сбрасываю лямки рюкзака на пол. Тина выше меня на несколько сантиметров и весит килограммов на двадцать больше, но я рискну. Я не буду чьей-то боксерской грушей.

Не давая ей опомниться, я бросаюсь вперед и со всей силы всаживаю кулак ей в живот. Мне не кажется, что удар вышел мощным, но я чувствую, как ее мягкий живот проминается под моим кулаком. Это чертовски приятное ощущение — будто молот ударяет по губке. А резкий вскрик боли, вырвавшийся у нее, доставляет еще большее удовольствие. Этот звук возвращает меня в прошлое.

Она мгновенно сгибается пополам, падает на холодный пол и судорожно ловит ртом воздух. Короткая, решительная схватка. Пока она катается по белому кафелю и скулит, я понимаю: урок усвоен. Она понимает только силу, и я только что показала, что со мной все еще стоит считаться.

Сердце распирает от гордости и уверенности. Я перевожу взгляд на двух ее подружек. Они тоже полезут в драку? Вступятся за свою или они тут просто для мебели? Одна опустилась на колени помочь Тине, но вторая стоит в шоке и пялится на меня. Нет, не на меня... ее полные страха глаза смотрят куда-то мне за спину, будто там возникло нечто ужасное.

— Мисс Ларсен!

Властный голос гремит за моей спиной. Я замираю, слыша отчетливый стук приближающихся туфель-дерби. Это может быть только директор Моррис. Волоски на затылке встают дыбом, по рукам бегут мурашки.

— Вы только что заработали себе место в престижной программе «Ученик после уроков», — произносит Моррис со своим южным акцентом. Человек он эксцентричный и при этом знатный сухарь. Сочувствия к ученикам у него ноль — кажется, он ценит нас гораздо меньше, чем футбольную команду Обернского университета. Он почти каждый день носит мерч «Оберна», и ходят слухи, что он не пропустил ни одной их игры за тридцать лет. Пока он говорит, Тина все еще на полу, корчится и стонет от боли. Я едва не закатываю глаза от этой мелодрамы. Случайный прохожий мог бы подумать, что ее пырнули ножом.

— Вы понимаете, что это значит? — продолжает Моррис. Его голос разносится по коридору, как в акустическом зале.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Он всегда был высоким, но сейчас кажется настоящим великаном. Поднимаю взгляд и на мгновение встречаюсь с его разочарованными карими глазами. Сердце все еще колотится от адреналина. Сжав челюсть, я едва заметно киваю.

Все в этой школе знают, что такое «Ученик после уроков»: это продленка. Два часа кромешной скуки. Просто его изящный способ назвать наказание. Я не попадала на продленку со средней школы и виделась с этим грозным лысым мужчиной всего пару раз... хотя «виделась» — не совсем верное слово, учитывая мое состояние. Само собой, диалог получается односторонним, и у меня нет ни шанса оправдаться.

— Хорошо. Советую быть вовремя, ни секундой позже. Опоздаете — окажетесь на вершине горы Ревью на лыжах. И вам настанет полный лыж-дец. Ясно?

Своей правой рукой, затянутой в тонкую белую латексную перчатку, он достает тот самый серый бланк. Перчатка попискивает, пока он быстро набрасывает на нем пару слов и протягивает листок мне. Сверху размашисто написано: «Форма наказания, Имя: Джоана Ларсен». Даже имя правильно написать не смог, отмечаю я с горечью.

Я подавляю стон и снова киваю. Отлично. Просто блеск. Продленка с этим чудиком. Хочется свернуться клубочком и разрыдаться, но я держусь. Это так несправедливо. Если бы он видел все с самого начала! Почему мир всегда так предвзят? Тине позволено превращать мою жизнь в ад, но стоит мне ответить, как я тут же становлюсь злодейкой. Какого черта?

— А ты, — он указывает на Тину, все еще страдающую на полу. — Вставай, тебя на премию не выдвигали.

— О чем вы? — спрашивает она, внезапно исцелившись от смертельных ран и поднимаясь на ноги.

— О том, что шансы на «Оскар» у тебя ничтожны! А теперь все — брысь отсюда.

Он цокает языком, глядя на Тину, и недовольно качает головой. Затем, все еще сверля меня взглядом, полным ярости и разочарования, добавляет:

— И чтобы я больше не видел тебя рядом с этой троицей, Ларсен. Понятно?

Я снова киваю. Это условие я готова выполнить с радостью, хотя сомневаюсь, что они дадут мне такую возможность. Судя по мстительному взгляду Тины, эту стычку она забудет нескоро.

Когда он меня отпускает, я продолжаю путь к уборной, поминутно оглядываясь: не идет ли Тина следом ради быстрой мести. К счастью, горизонт чист. Я заскакиваю в туалет и опускаюсь на крышку. Глубокий вздох облегчения. Столько времени терпела...

Мне не кажется странным писать сидя. Честно говоря, я и будучи парнем делал это так в большинстве случаев из чистого удобства.

Закончив дела, я смотрю на себя в зеркало. Выгляжу так же, как и утром. Никакой косметики, никаких изысков, просто маленькая девочка с волосами цвета воронова крыла и светло-голубыми глазами, в поношенной одежде и уютном шарфе. Взгляд падает на мой крошечный кулак. Тот самый кулак, что уложил Тину на лопатки. Меня распирает от гордости, на губах играет улыбка.

Я пробую нанести пару ударов по воздуху перед зеркалом, но это выглядит глупо, безобидно и неуклюже. Вряд ли я смогу повторить тот же самый удар... но я надрала ей задницу! А выражение ее лица... такая растерянность, такое крушение надежд. Она думала, что может безнаказанно мучить меня только потому, что стала больше и сильнее, но я преподала ей урок. Напомнила, почему со мной лучше не связываться.

Моя улыбка на миг гаснет. У нее был такой полный надежды вид, когда она меня увидела. Такой жаждущий мести. Могу ли я винить ее за желание меня избить? Окажись я на ее месте, я бы тоже хотела себя побить.

К тому времени как я добираюсь до столовой, там уже ожидаемо яблоку негде упасть. Я беру порцию этой гадкой кашицеобразной еды и высматриваю в толпе яркие светлые волосы Каролины. Через пару секунд замечаю ее — она машет мне рукой. Я спешу к ней, все еще не в силах стереть улыбку с лица. Чуть не поскальзываюсь на мокром участке пола, но удерживаю равновесие, избежав позора. Мокрые полы и зима — неразлучная парочка. Впрочем, этот казус меня не задевает. Я все еще прокручиваю драку в голове, сердце колотится от остатков адреналина.

— Отчего у тебя такое хорошее настроение? — Каролина ухмыляется как-то по-особенному. Так улыбаются, когда смотрят на играющих крольчат.

Я жму плечами. Сама я не смеюсь и не хохочу, но улыбаюсь я, видимо, достаточно редко, чтобы это вызывало вопросы. Достаю бланк наказания и показываю ей.

— За удар другого ученика? — Каролина оглядывает меня с ног до головы и фыркает. — И кого же ты ударила?

Я обвожу взглядом зал и указываю на Тину. Та сидит через несколько столов, прижимая пакет со льдом к животу и испепеляя меня взглядом. Несмотря на остатки вины, это зрелище заставляет меня прыснуть от смеха. Я ставлю поднос на стол и сажусь. Тина как всегда — королева драмы.

— Боже мой, — Каролина начинает хохотать вместе со мной. — Это просто дико. Хотя она наверняка заслужила. Возомнила себя такой крутой и могущественной, будто она норвежка какая-нибудь.

Норвегия, само собой, была сильнейшей страной на планете. Казалось, каждая крупная технологическая компания родом из этой скандинавской страны, а их ВВП заставлял все остальные государства выглядеть карликами. Норвежские поп-звезды выступали на всех мировых событиях, а такие неудачницы, как Тина, носили футболки с норвежским флагом.

Папа тоже был своего рода фанатом Норвегии. Он настоял, чтобы я каждый год посещала уроки норвежского. Это мировой лингва-франка, аргументировал он, и язык пригодится, если я захочу путешествовать. Полагаю, теперь это бессмысленно... в смысле, как я могу путешествовать, если не могу говорить? Это будет в разы сложнее.

— Кстати, ты уже знакома с моим братом? — Каролина указывает на парня, сидящего рядом со мной. До этого момента он был поглощен беседой с симпатичной брюнеткой.

— Кларк, — она тянется через мою спину и хлопает его по плечу.

Сердце уходит в пятки. Кларк — ее брат?

Кларк отвлекается от разговора, и его брови удивленно взлетают вверх, когда он видит меня. Это несомненно он: то же красивое лицо, те же чудесные глаза. Его великолепное телосложение... мой взгляд начинает невольно блуждать.

— Привет, Джоанна, — смеется он. — Похоже, ты та самая новая загадочная подруга моей сестры.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами, слегка машу ему рукой. Сердце трепещет. Черт, он так привлекателен.

Достаю свою доску.

«Вы близнецы?»

Мне стыдно, что я не подумала об этом раньше — они ведь так похожи. Золотистые волосы, одинаковые глаза, схожие черты лица. Однако Черан — огромная школа, это могло оказаться и совпадением.

— Ага. Каролина старше на несколько минут. По ее словам, это делает ее моей «старшей сестрой», — отвечает Кларк, бросая на Каролину ехидный взгляд.

Я киваю и беззвучно произношу: «Круто». Значит, я не ошиблась с именем — ее действительно зовут Каролина! И мне даже не пришлось позориться, выясняя это.

— А вы откуда друг друга знаете? — спрашивает она нас обоих, явно удивленная нашей встрече.

— Мы вместе работаем над проектом по истории. Оба играем адвокатов в учебном суде, — объясняет Кларк за меня.

— А-а, так это та самая девушка, о которой ты мне говорил. В которую ты втрескался.

Судя по коварной улыбке, расплывающейся на лице Каролины, она прекрасно понимает, что только что натворила.

Мы с Кларком оба густо краснеем и отводим взгляды. Я принимаюсь за свою «тюремную» еду, щеки горят.

Я ему нравлюсь? Значит, я была права: предложение «потусоваться» в пятницу на самом деле было приглашением на свидание... О боже, я иду на свидание. С парнем. С чертовски красивым парнем. Все тело покалывает, и я инстинктивно облизываю губы. Это происходит наяву, и мне... мне это нравится.

Я вырываю страницу из блокнота и каллиграфически пишу на ней. Улучив момент, когда Каролина отвлекается, я складываю бумагу в аккуратный квадратик и незаметно передаю Кларку. Он разворачивает его, стараясь не помять, и читает мое послание:

«Ты мне тоже нравишься».

Его лицо озаряется светом, как только он видит текст, и мы обмениваемся молчаливыми улыбками. Мы сидим рядом, пока вокруг шумят другие ученики. В моем сердце и голове кружится миллион эмоций, но я не могу облечь их в слова. Думаю, он чувствует то же самое — его зеленые глаза встречаются с моими. В какой-то момент звенит звонок, школьники вскакивают и разлетаются по следующим урокам. Они проносятся мимо на бешеной скорости, но мне плевать. Я в совсем другом мире, где есть только я и Кларк... и мне там хорошо. Я ему нравлюсь... я действительно ему нравлюсь.

Глава 7 Тишина в классе наказаний

— Никакой Э-лектроники, — продолжает директор Моррис, делая ненужное ударение на букве «Э». Он расхаживает между рядами, как мотивационный оратор, зачитывая правила продленки, хотя в классе всего четверо учеников.

На руках у Морриса плотно сидят белые перчатки, как и всегда. Такие обычно носят медсестры в больницах — эластичные и облегающие. Ходят слухи, что он гермофоб или до смерти боится подхватить какую-нибудь заразу. Некоторые ученики смеются у него за спиной и шутят, что перчатки нужны ему, чтобы не оставлять улик после жутких преступлений. Но он человек скрытный, и я подозреваю, что никто на самом деле не знает, в чем там дело.

— Если вам нужно в туалет, сначала спрашиваете разрешение. Если вас не будет дольше десяти минут, вы официально переходите в статус без вести пропавших, и мы начинаем поисково-спасательную операцию. Это понятно? Трудно разобрать, говорит он серьезно или паясничает. С ним всегда так. Однако суть ясна: он не хочет, чтобы мы тратили лишнее время на перерывы.

— За работу, — завершает он свою отрепетированную речь и щелкает секундомером. Два часа. К несчастью, мама с папой ушли на какой-то пафосный ужин по его работе, а сестра воспользовалась случаем и укатила к своему парню в Миннеаполис. В итоге я осталась без транспорта... а температура на улице должна упасть ниже нуля по Фаренгейту (ниже -18°C). Как ни крути, вечер предстоит паршивый.

Тихо вздохнув, я достаю учебники и «принимаюсь за работу». Математика, английский, геология и листок с заданиями по норвежскому. Последнее почти бессмысленно: шансы, что я научусь говорить по-норвежски в классе, равны точному нулю. Заполнять пропуски и зубрить слова полезно в теории, но мне и раньше-то было трудно поддерживать разговор на этом языке. Я морщусь от этой мысли. Само собой, теперь я вообще ни на каком языке поговорить не смогу. Бедная я несчастная. Поморщив нос, я отгоняю эти мысли и сосредотачиваюсь на домашке.

Время летит незаметно. Когда я выглядываю в окно, солнце уже давно скрылось. Сделав все уроки и умирая от скуки, я оглядываю других горе-учеников. Угрюмая рыжая девчонка с татуировками на обеих руках и трое парней потрепанного вида. Вместе мы, наверное, похожи на малобюджетных косплееров «Клуба „Завтрак“», которые сам фильм в глаза не видели. Один из парней неловко встречается со мной взглядом, и мы обмениваемся измученными, пустыми взглядами. Очевидно, что никто здесь не в восторге. Но в этом ведь и смысл наказания.

От нечего делать я начинаю наблюдать за директором Моррисом, пока тот выводит что-то в документе удивительно четким почерком. В последнее время я столько тренировалась в письме, что могу закрыть глаза и в точности представить изгиб каждой его буквы, просто глядя на то, как он держит ручку и двигает кистью. На руках все те же тесные перчатки.

Неужели ему удобно писать в них?

Раньше я никогда особо не задумывалась о его перчатках. Я была слишком зациклена на собственных проблемах и почти ничего не замечала вокруг. Один из плюсов потери голоса — новообретенная способность слушать и наблюдать. Я изучаю его повадки, ставя под сомнение школьные слухи.

За все время продленки директор Моррис кашляет ровно два раза, и каждый раз он предусмотрительно зарывается лицом в сгиб локтя. Каждый раз, когда кашляет кто-то из учеников, Моррис заметно вздрагивает, и его рука с ручкой замирает. В его глазах в такие моменты читается какая-то глубокая, пробирающая до костей печаль. Глядя на него, я осознаю: его одержимость перчатками — это не причуда и не странность.

Возможно, у него серьезные проблемы с иммунитетом, и перчатки — лишь попытка защититься. Он постоянно протирает стол антисептиком не потому, что ему это нравится или из-за иррационального страха. Он буквально в одном чихе от смерти. Я вижу это в его глазах, и меня накрывает волной сочувствия и вины. Я не так уж часто над ним подшучивала, но отчетливо помню, как говорила о нем гадости год назад. Тогда я пыталась влиться в компанию старшеклассников и думала, что они впечатлятся, если я буду оскорблять директора за его спиной. Тогда это сработало, я почти завела новых друзей, но сейчас меня душит раскаяние.

Что со мной, черт возьми, не так?

Биииип. Секундомер Морриса наконец подает сигнал. — Вы знаете, что это значит. Все свободны. Чтобы я больше никого из вас здесь не видел. Я ясно выразился? Риторический вопрос директора тонет в тишине. — Я задал вопрос: вы меня поняли? — повторяет он, и его голос бьет по каждому слову, как молот по наковальне.

На этот раз мы бормочем нестройное «Да». Я, конечно, просто беззвучно шевелю губами, хватаю сумку и пулей лечу к двери.

Оказавшись на улице, я как можно плотнее запахиваю меховую парку. На мне четыре слоя одежды, но холод все равно пробирает до костей. Солнце зашло давно, а темнота принесла с собой тот самый колючий мороз, из-за которого напрочь забываешь, что такое тепло. Вокруг в свете уличных фонарей медленно кружится снег. Это вызывает у меня улыбку. Мне всегда нравился снег.

К счастью, я сегодня не в сапогах на каблуках, так что идти по обледенелому тротуару не так уж трудно. Я набираю в легкие побольше воздуха и смотрю, как он вырывается изо рта густым облаком пара. Фыркаю, завидев вдали огромную вывеску над хоккейной коробкой: «Арена Дункана».

Джарвис все-таки получил все три своих дурацких желания. Ну и ладно.

Сегодня, возможно, лучший день в моей жизни. Ни один другой и рядом не стоял. Я врезала Тине в живот, узнала, что мои друзья на самом деле родственники... и, конечно, что я нравлюсь Кларку! Да, меня оставили после уроков, но в масштабах жизни это сущая мелочь.

Я кружусь на месте прямо на ходу, сияя от восторга. И тут, обернувшись, замечаю силуэт человека в темной одежде. Он в двадцати футах (около 6 метров) от меня, и, кажется, он шел за мной довольно долго. Как олень в свете фар, я замираю. Желудок сводит спазмом, я открываю рот, судорожно хватая воздух. Даже если бы я могла кричать, я не издала бы ни звука. Включается режим выживания: бей или беги. Оглядываюсь по сторонам в поисках помощи, сердце колотит в ушах. Когда фигура подходит ближе, я все-таки пытаюсь закричать, хоть и знаю, что это бесполезно.

Вариантов нет — я разворачиваюсь и даю дёру. Ботинки стучат по заледеневшему асфальту, я мчусь изо всех сил. Но, несмотря на отчаяние и инстинкты, я не такая ловкая и спортивная, как этот преследователь в капюшоне. Нападающему хватает пары секунд, чтобы сбить меня с ног. Я с глухим стуком впечатываюсь в тротуар спиной, затылок больно бьется о лед. Приземление вышло паршивым — меня повалили, как тряпичную куклу. Я лежу, раскинув руки на холодном бетоне, а нападающий возвышается надо мной.

«Пожалуйста», — шепчу я одними губами. «Пожалуйста». Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой. Это ужасно. Постепенно зрение фокусируется, и я узнаю лицо обидчика: Джарвис Дункан.

— Говорят, у правосудия сладкий запах, — хрипит Джарвис. — А ты пахнешь приятно, так что... Его нелепая фраза обрывается. Затем он разражается напыщенным, самодовольным смехом, будто он какой-то гений, раз придумал такой план.

«Нет, нет, нет», — пытаюсь сказать я, но он, очевидно, не слышит. Да ему бы и дела не было. В этот момент я теряю контроль над собой. В голове проносятся мысли о том, что он может со мной сделать, по щекам текут слезы.

— Что, плачешь, сучка мелкая? — спрашивает он издевательским тоном, прямо как в средней школе. — Как я рад, что ты больше не можешь вякать. Зато ты теперь горячая штучка, типа того. Он прижимает подошву сапога к моей шее, давя все сильнее, пока боль не становится невыносимой. — Показывай. Снимай куртку, — командует он.

Куртку? На улице лютый мороз, а под паркой на мне только блузка.

— Помнишь, как ты сказала, что я лишаюсь права на карманные деньги? — рычит он. — Так вот, ты только что лишилась права на куртку. Кто теперь из нас тормоз?

Я размыкаю губы, но выходит лишь облачко пара. События трехлетней давности вспыхивают перед глазами. Маленький Джарвис зажат в углу туалета, прижавшись спиной к плитке. Он дрожит от страха, пока я возвышаюсь над ним. Он был слишком туп, чтобы обхитрить меня, и слишком слаб, чтобы дать отпор, но меня это не остановило. Я была слишком озлоблена, чтобы думать о последствиях своего давления, слишком глупа, чтобы понять, как ранит тупое оскорбление, и слишком самовлюблена, чтобы осознать причину его боли и страха.

Но теперь я все понимаю. Я слишком хорошо знаю этот страх сейчас, когда этот огромный парень стоит надо мной, а его губы кривятся в мстительной ухмылке. Это и есть истинное бессилие.

«Прости меня», — произношу я губами, но Джарвис даже не замечает, что я пытаюсь что-то сказать. «Прости, прости, прости! Пожалуйста, прости!»

Мои слова полны отчаяния, но в них нет лжи. Не знаю, как я не понимала этого раньше, но эти извинения запоздали на годы. Я должна была извиниться еще тогда в раздевалке. Или еще много лет назад. Я травила его. Я никогда не признавалась себе в этом так прямо. Я была агрессором. Я была мерзким эгоистичным мальчишкой, который получал удовольствие от его страданий.

«Прости», — повторяю я, задыхаясь.

Все напрасно. Джарвис наклоняется и срывает с меня парку. Как только она соскальзывает с плеч, я содрогаюсь — и от страха, и от холода.

— Теперь она моя, — ухмыляется он. — Без нее ты выглядишь еще круче, сучка. Голая кожа рук касается заснеженной земли, все тело начинает бить дрожь. Обычно мой вдох слишком тихий для человеческого уха — побочный эффект желания Джарвиса. Но сейчас я слышу его сама — прерывистый и слабый.

— Тебе холодно? «Да», — хочу сказать я, но молчу. Он доказал свою правоту. Он сильнее меня во всех смыслах, и он дает мне то, что я заслужила. Я думала, Джарвис просто идиот или тупой задира, но сейчас... сейчас я понимаю, как ошибалась. Не Джарвис был задирой. Не он был мучителем. Им была я. Желудок сворачивает узлом, пока я прокручиваю в памяти прошлое. В средней школе я превратила его жизнь в ад. Потом перенесла ту же злобу на свою семью, омрачая их жизни, став собственным проклятием.

Зубы уже начинают стучать, руки покрываются мурашками.

— Теперь... — начинает он, будто придумывая новый способ меня унизить. —. ..тебе придется идти домой пешком. На его лице играет безумная ухмылка, а я издаю тихий вздох облегчения. Если он не планирует снова валить меня на землю, значит, я пережила эту встречу. Но заслуживаю ли я этого? Заслуживаю ли я жить дальше после всей той боли, что принесла в этот мир?

Колеблясь, я пытаюсь встать. Что-то глубоко внутри настаивает на том, чтобы я продолжала путь. Инстинкт самосохранения, должно быть, кричал на меня, заставляя подняться с ледяной земли. Я подбираю рюкзак и начинаю свой марш к дому.

Представляю, как Джарвис смотрит мне в спину, сжимая в руках мою парку своими маленькими торжествующими глазками. У него есть полное право злорадствовать. Я не оглядываюсь. Пытаюсь идти как можно быстрее, чтобы не закоченеть окончательно, но ботинки скользят по льду, и приходится сдерживать шаг. До дома всего несколько кварталов, хотя мой побег немного увел меня с привычного маршрута. Я прибавляю ход, кусая холодную губу и заставляя челюсть не дрожать.

Осталось двадцать футов (около 6 метров). Еще двадцать футов, и я буду в безопасности. Я едва держусь на ногах, ползу вперед как улитка, все тело сотрясается от холода. Шаг за шагом.

Десять футов. Мои руки стали серовато-синими, и я не сомневаюсь, что губы такого же цвета. Снег валит сильнее, чем раньше. И нет, он мне больше не нравится. Он больше не красивый. Он пугающий. Всё вокруг пугающее.

3 метра. Я валюсь на бетон, меня тошнит прямо под ноги. Я стою на коленях перед нашим крыльцом. Беспомощно. У меня нет сил двигаться дальше. Я не могу. «Зачем вообще пытаться?» — шепчет голос в глубине сознания.

Сделав судорожный вдох, я все же поднимаюсь и делаю еще один неуверенный шаг. Еще немного..

Опершись о дверь, я отчаянно тянусь рукой в розовой перчатке к ручке. В нашем районе никто не запирает двери на замок, и за этот факт я буду благодарна вечно. Пытаюсь повернуть ручку, но рука слишком сильно дрожит. В отчаянии я хватаюсь за нее обеими руками и поворачиваю изо всех сил.

Дверь распахивается, и меня обдает волной тепла. Обессиленная и полная облегчения, я падаю вперед, прямо в дом, больно приземляясь на бок. Но здесь так тепло, что мне уже все равно.

— Все хорошо. Теперь ты в безопасности, — говорит папа спокойным, уверенным голосом. Глядя на его встревоженное лицо, я больше не сомневаюсь, как сильно он за меня переживает. Он хочет защитить меня. Мне не очень нравится роль «принцессы», которую надо оберегать, но папу сложно винить. Встреча с Джарвисом доказала: я абсолютно беззащитна. Я не могу позвать на помощь, а вешу не больше перышка. В доме великанов я самая крошечная. Папа сейчас выше меня больше чем на фут (30 см).

Я-то возомнила себя супергероем, когда врезала Тине, но это были лишь фантазии. Никогда я им не была. Я — жалкая злодейка, которая только что получила по заслугам... но мне все еще страшно. До смерти страшно. Я была плохим человеком, и я заслужила гнев Джарвиса, но я не заслуживаю того, чтобы меня терроризировали.

Я вздыхаю.

В голове начинает пробиваться горькая мысль: всего этого можно было избежать, если бы мне не пришлось идти домой одной. Почему Меган не предложила меня подбросить? Неужели ее парень важнее меня? Я сжимаю дрожащую челюсть. Чувствую горечь. Преданная собственной сестрой... в каком-то смысле это все ее вина. Почему ее не было рядом?

Мы с мамой и папой сидим в тишине у камина, я пусто смотрю в огонь. Пустота — это именно то, что я чувствую. Как далеко готов зайти Джарвис в своей мести? Будет ли он ломать меня, пока моя жизнь не превратится в руины? Он убьет меня?

Папа относит меня наверх и укладывает в постель. Я плотно закутываюсь в одеяло, как и в прошлый раз. Это успокаивает, дает опору... после случившегося мне нужно любое чувство безопасности — и ментальное, и физическое. Сидя в своем коконе, я перебираю варианты:

Во-первых, я могу извиниться и надеяться на лучшее. Скорее всего, он извинения не примет, и я его не виню. Я обращалась с ним паршиво, когда была сильной. Ужасно обращалась. Если я позволю Джарвису отомстить, есть маленький шанс, что ему станет скучно и он оставит меня в покое. Он ведь меня пока не покалечил... если не считать того броска в стену. А что, если насилие станет сильнее? Что, если он искалечит или убьет меня раньше, чем ему надоест? Нет, вариант так себе. Мне еще два года учиться в этой школе, и шансы против Джарвиса у меня невелики.

Во-вторых, я могла бы уговорить родителей уехать из этого депрессивного ада, в который превратился Сент-Пол. Но этого не случится. Родители любят этот город, у них стабильная работа. Да и переезд — дело долгое, я могу помереть раньше, чем мы все оформим.

В-третьих, я могла бы сбежать, выпросив у родителей денег на первое время. Если не дадут — перебиваться подработками, например, мыть посуду. Понятно, что без голоса на хорошую работу не устроишься. Может, расставлять товары на полках. Или придется опуститься еще ниже. В любом случае, я окажусь на улице или в нищете, но это лучше, чем смерть... верно?

И последнее — попытаться обратиться к властям повыше, чем городская полиция Сент-Пола. Ясно, что здесь Джарвиса никто не тронет, но, может, ФБР или кто-то еще сможет упечь его за решетку... или хотя бы заставить держаться от меня подальше.

Первые три варианта выглядят мрачно, четвертый — как выстрел в небо. Меня не удивит, если влияние семьи Джарвиса делает его неуязвимым и для федералов, прямо как какую-нибудь секту саентологов.

С этими мыслями я медленно встаю и ковыляю к компьютеру. Горю желанием поскорее все закончить. Листаю Amazon, пока не нахожу то, что нужно: крошечную видеокамеру с экспресс-доставкой. Одну из тех, что можно спрятать в одежде. На нее уходят почти все мои скромные сбережения.

Одним кликом я выбираю четвертый план. Надеюсь, мне удастся заснять, как Джарвис творит что-то ужасное, и кто-то где-то сможет привлечь его к ответственности. Не идеальное решение, но лучше, чем ничего. Со вздохом я тащусь обратно в кровать, зеваю и растягиваюсь на простынях. День был выматывающим, адреналин вышел весь до капли.

Раздается легкий стук в дверь. Я не могу сказать «войдите», поэтому дверь просто приоткрывается, и входит мама.

— Привет, милая, — мягко говорит она, присаживаясь на край кровати. Она смотрит на меня с бесконечной любовью, проводя рукой по моим черным волосам. — Я знаю, тебе пришлось нелегко в последнее время.

Я киваю, челюсть все еще мелко дрожит. Не знаю, то ли это остатки адреналина, то ли я еще не прогрелась до нормальной температуры. На мне до сих пор шерстяные носки и старые варежки на случай, если дело в холоде.

— Случаются ужасные вещи и... иногда мы ничего не можем с этим поделать, — она закрывает свои пронзительно-голубые глаза и вздыхает. Я не рассказывала ей, что именно произошло, но когда она вернулась и увидела меня у камина с синими губами и инеем на руках, она все поняла. Поняла, что кто-то украл мою парку. Она умная женщина... я ее люблю. — Это был мальчик Дунканов, верно?

Я медлю, прежде чем снова кивнуть. Я не собираюсь врать маме.

— Я поговорю с его родителями. Знаю, между вами есть старые счеты, но это пора прекратить. Ты больше не должна с ним враждовать. — Она говорит это с той материнской решимостью, которую я видела не раз.

Мои глаза широко распахиваются, я лихорадочно трясу головой. Нет. Если Джарвиса накажут, он станет еще злее. Я и до конца следующей недели не доживу.

— Я не позволю тебе жить в страхе. Я вижу это в твоих глазах, Джоанна. Ты постоянно в ужасе. Родители Джарвиса влиятельные люди, но они не злые. Они поймут, и он их послушает.

Я качаю головой, на этот раз медленнее, и умоляю взглядом. «Пожалуйста», — шепчу я губами. У мамы добрые намерения, но она не понимает Джарвиса... или понимает? Может, я просто всего боюсь? Может, ее дипломатичный подход — действительно лучший выход? Мой нынешний метод — избегание — явно не работает.

Вскочив с кровати, я ищу свою доску и пишу: «Пожалуйста, не надо. Я сама с ним поговорю. Я справлюсь». Я должна хотя бы попытаться уладить все сама. Хуже ведь не будет? К тому же, разговор с ним поможет избавиться от того липкого чувства, которое мучает меня каждый раз, когда я вспоминаю... среднюю школу.

— Ох, солнышко, — говорит она, поглаживая мои длинные волосы, как щенка. — Хорошо. Сделай это. Ты такая милая девочка, иногда. Ты — мой лучик света.

Я отвечаю ей грустной, слабой улыбкой. Часть меня все еще коробит от фразы про «милую девочку», но сейчас это чувство в явном меньшинстве. «Я люблю тебя», — произношу я одними губами.

— И я тебя люблю.

Глава 8

— Категорически нет, юная леди, — отрезает мама. С ней и так-то спорить трудно, а уж когда не можешь вымолвить ни слова — тем более.

Я сердито топаю ногой по ковру. Стираю рукавом надписи с доски и пишу: «Но он единственный, кто добр ко мне, и я уже пообещала, что приду».

Уже вечер пятницы, матч начнется через пару часов. Я весь день провалялась в постели, но подвести Кларка просто не могу. Я согласилась поболеть за него и встретиться после игры, и именно это я и собираюсь сделать.

— Конечно, он добр к тебе! Ты умная, красивая, и этот мальчик был бы сумасшедшим, если бы вел себя иначе. Но все же... Нет. На тебя напали, и ты вчера чуть не замерзла насмерть.

Я складываю руки на груди и бросаю на неё самый колючий взгляд, на который способна. Я не собираюсь сидеть взаперти как жертва, дрожа от одной мысли о Джарвисе Дункане. Этот громила не выходит у меня из головы ни днем, ни ночью; я уже изорвала пять черновиков с извинениями. Не знаю, как облечь свой стыд в слова, и мне отчаянно нужна передышка — от мамы, от ненависти к самой себе и от этой домашней тюрьмы.

К тому же, я быстро иду на поправку и не позволю какой-то дурацкой головной боли подвести Кларка.

— Эти капризные мины тебе не помогут.

Я тут же стараюсь придать лицу нейтральное выражение. Я не «капризничаю», ясно? Я пытаюсь выглядеть сурово, а не дуться как обиженный ребенок. Черт. Я горько шмыгаю носом и убираю прядь черных волос от глаз. Этого бреда вообще бы не случилось, если бы не Меган. Ну... я и сама виновата, но Меган — тоже. Ей приспичило увидеться со своим тупым парнем, и она заставила меня идти домой одну. Как можно быть такой эгоисткой?

«Я знаю, как снять сетку с окна», — предъявляю я надпись на доске. Мама хмурится. На самом деле мне вовсе не хочется сбегать через окно и тащиться по морозу до футбольного поля. Моя угроза — чистой воды блеф.

— Ты еще упрямее, чем я, — качает она головой, пока я готовлю следующее сообщение.

«Обещаю писать тебе каждые двадцать минут».

Мама вздыхает, и я вижу, что она всерьез обдумывает предложение. Когда она беспомощно пожимает плечами, я понимаю: победа за мной. — Каждые пятнадцать минут. И будь осторожна.

Лицо мое расплывается в улыбке, я вскакиваю с кровати и крепко ее обнимаю.

«Спасибо!» — беззвучно визжу я, прижавшись к ее груди.

— Если с тобой что-то случится, я буду худшей матерью в мире.

На трибунах

Мама высаживает меня у замерзшего школьного поля, где каждая травинка оцепенела от холода. На заснеженных трибунах уже порядочно людей, хотя до начала еще полчаса. В глубине души мне хотелось надеть что-то, что привлекло бы внимание Кларка или хотя бы подчеркнуло фигуру, но мама позаботилась о том, чтобы я была закутана как младенец-инуит. Четыре слоя одежды, шерстяные варежки, меховые сапоги, две пары носков и плотная шапка-бини.

Каролина написала, что будет ждать на трибунах, и я без труда ее нахожу. Она сидит с несколькими девчонками, они оживленно болтают.

— Ты пришла! — Каролина заключает меня в объятия. Мы обе так тепло одеты, что это напоминает объятия двух панд.

— Ты раньше бывала на наших матчах? — с энтузиазмом спрашивает она.

Я, конечно, качаю головой и издаю слабый беззвучный смешок. Никогда не была фанаткой футбола. Парни, врезающиеся друг в друга в защите, — не совсем в моем вкусе.

— А ты знаешь правила?

После секундного колебания киваю. Дедушка водил меня на пару матчей «Викингов», когда я была младше, пусть это и было сто лет назад. Основы я знаю: есть мяч в форме яйца, с которым нужно набрать очки. Знаю позиции и базовые правила, но уж точно не эксперт. Спросила бы меня об этом Каролина, будь я до сих пор парнем?

— О, привет, я Оливия, — вклинивается в разговор девушка, сидящая рядом с Каролиной. Должно быть, ее подруга. — Кажется, мы не знакомы, но я видела тебя в столовой. Кстати, у тебя очень милый шарф. Хотела сказать еще тогда, но не представилось случая. Он из Норвегии?

Качаю головой. Нет, не из Норвегии, но мне льстит, что она так подумала. «Спасибо», — беззвучно шепчу я, заливаясь румянцем. Значит, Оливия и есть та самая брюнетка, что болтала с Кларком. Она симпатичная: красивые карие глаза и милая, чуть озорная улыбка. Неужели она моя соперница? Будет ли она ревновать? Может, они с Кларком уже встречаются? Вдруг слова о том, что я ему нравлюсь, были просто сестринским подколом Каролины? Вдруг я ему совсем не интересна? В животе неприятно покалывает.

— Мой парень в команде, так что я не пропускаю ни одной игры, — сладко улыбается Оливия.

«Парень?» — беззвучно переспрашиваю я, вскинув бровь, чтобы было понятно, что это вопрос. Приходится повторить раза четыре, прежде чем она понимает.

— Да, Брэндон. Он лайнбекер. Она краснеет, и я приветливо улыбаюсь в ответ. «Шикарно», — думаю я с облегчением. Оливия — не конкурентка.

Оливия обводит рукой трибуны:

— Вообще, почти все девчонки в этом секторе — либо родня, либо девушки игроков. Вокруг нас человек десять.

«О», — беззвучно произношу я, внезапно почувствовав себя не в своей тарелке. Надеюсь, эти девчонки примут в свою компанию чужака с весьма туманными познаниями в футболе.

Секрет Каролины

За несколько минут до начала трибуны заполняются студентами и выпускниками. Я сижу и слушаю разговор Каролины и Оливии. Без доски под рукой я не могу полноценно участвовать в беседе, так что просто улыбаюсь, киваю и изредка шевелю губами, произнося отдельные слова. К счастью, обсуждают они не меня, а личную жизнь Каролины. Как выясняется, она одинока, и довольно давно.

— А как же тот парень, про которого ты говорила? — спрашивает Оливия, дыша на свои руки в перчатках, чтобы согреться.

— Не сложилось, — Каролина отводит взгляд и бросает на меня печальный боковой взгляд. — Так уж вышло.

Стоп... почему она так на меня посмотрела? В ее глазах что-то есть... будто она хочет мне что-то сказать. Какой-то секрет.

И тут до меня доходит. Я ей нравился, да? Когда я был парнем, она садилась рядом со мной каждый день. Часто смотрела на меня, но, видимо, так и не набралась смелости заговорить. С уколом вины я думаю о том, что если бы она заговорила со мной тогда, то поняла бы, что я не заинтересован и вообще — тот еще козел. Но я уже не тот человек. По крайней мере, я стараюсь им не быть.

Должно быть, она была раздавлена, когда я сменила пол... или нет. В мой первый день после возвращения она сама заговорила со мной, пусть и нервничала. Неужели я все еще ее привлекаю?

Я достаю клочок бумаги, который прихватила с собой, и набрасываю вопросы к ней, пока снежинки пятнают листок. К счастью, мое состояние позволяет мне переписываться, и это не выглядит странно. Оливия наверняка ничего не заподозрила, когда я передала бумажку Каролине.

Я внимательно слежу за лицом Каролины, пока она читает о моих догадках. Ее брови взлетают, губы чуть приоткрываются — сомнений нет: я угадала. Дрожащей рукой в перчатке Каролина пишет ответ:

«Ты казался мне привлекательным, когда был парнем, и сначала мне было очень грустно из-за того, что случилось. Я гетеро, так что таких чувств к тебе больше нет, но теперь ты моя подруга».

Прочитав записку, я слабо улыбаюсь, сдерживая желание ее обнять.

Подруга. Она назвала меня подругой! У меня официально есть друг. Настоящий, живой друг!

— Джоанна, — Каролина переводит наш беззвучный диалог вслух. — Мы с Оливией завтра вечером устраиваем девичник с ночевкой. Не хочешь к нам присоединиться? Может, вы с Кларком как раз поработаете над вашим проектом.

То, как она выделила слова «Кларк» и «проект», — это либо попытка склонить меня к согласию, либо просто подкол. Скорее всего, и то и другое. И это сработало. Я нервно усмехаюсь и несмело киваю.

Ночевка... могу только представить, что там будет. На что я подписываюсь? Я никогда не была на девичниках. Да я вообще не помню, когда в последний раз была в гостях не у родственников. Чем мы будем заниматься? Будет ли это как в кино — красить друг другу ногти и играть в «Правду или действие»? Если так, то... вообще-то, звучит неплохо. Я узнаю Оливию и Каролину получше, а они научат меня паре девчачьих штук. Учиться краситься и все такое — затея пугающая, но женственность — это вызов, с которым мне рано или поздно придется столкнуться.

Матч проходит азартно, но я мало что понимаю, поэтому просто кричу вместе со всеми, когда радуются Каролина и Оливия. На самом деле я знаю о футболе гораздо меньше, чем думала. Почти всю игру я слежу за Кларком, надеясь, что его не покалечат. Он квотербек, и пару раз защитники врезались в него очень жестко. Каждый раз я тихо ахаю, и сердце уходит в пятки.

По ходу дела я признаюсь Оливии, что не совсем понимаю суть происходящего. Она объясняет мне разные моменты игры, и делает это очень вежливо. Раньше я думала, что девчонки ходят на футбол только ради спортсменов и сплетен, но они, оказывается, разбираются в теме — особенно Оливия.

— Видишь желтый флаг, который бросила эта «зебра»? — спрашивает Оливия, внимательно глядя на меня своими красивыми карими глазами и выпуская облачка пара.

«Зебра?» — шевелю я губами.

— Судья. Ну, рефери. Их иногда называют зебрами из-за черно-белых полосатых рубашек.

Я киваю. Облизываю губы и чувствую, что они обветрились и пересохли. Черт. Если мы с Кларком будем «тусоваться» после игры, я должна выглядеть на все сто. Достаю гигиеническую помаду и крашу губы. Пару раз смыкаю их, убирая лишнее кончиком ногтя.

— Этот флаг означает, что кто-то из игроков нападения дернулся до того, как мяч ввели в игру, — объясняет она.

Но почему нельзя двигаться до ввода мяча? Они же как-то занимают свои позиции после того, как расходятся из круга? У меня столько вопросов, но единственный листок бумаги уже исписан личными откровениями. В итоге мне остается только кивать, делая вид, что всё понятно. Оливия не виновата... это просто одно из многих ограничений, наложенных моим проклятием. Мир не всегда справедлив.

Оливия — само очарование. Она учит меня куче вещей: например, почему плохо, когда мяч после удара улетает за зачетную линию, и почему противнику разрешили забрать мяч после собственного начального удара. Весь матч я ориентируюсь на нее. Когда радуется Оливия, я тоже беззвучно ликую. И поводов для радости предостаточно: наша команда буквально разносит соперника. Финальный счет на табло — 54:14 в нашу пользу.

После игры: ожидание и первый поцелуй

После матча я стою на парковке, опершись на красный пикап Кларка. Жду его и почти не замечаю мороза — всё тело пульсирует от тепла, я взволнована до крайности. Пока жду, нервно оглядываюсь: не видать ли поблизости Джарвиса, Тины и их свиты. Если они испортят мне вечер, я точно проплачу всю ночь.

— Привет, — слышу я знакомый голос за спиной как раз в тот момент, когда отправляю маме очередное сообщение.

Оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Кларком. Он уже переоделся, сняв форму с защитой, но все еще потный. Почему-то его запах кажется мне восхитительным. Его губы всего в футе (30 см) от моих, хотя мне пришлось бы встать на цыпочки, чтобы дотянуться.

Он поднимает дрожащую руку и проводит по моим волосам, убирая черные пряди от лица и заправляя их под шапку. Я точно знаю, что он делает. Читала об этом в сети, когда готовилась к свиданию: он проверяет, готова ли я к поцелую. Готова ли я? В голове идет гражданская война. Если я отстранюсь или вздрогну, это будет сигналом, что я не готова. Но я замираю и не делаю ни того, ни другого.

Он красив и добр, но... но он парень. Если я проявлю к нему чувства, не потеряю ли я себя? Не сдамся ли я на милость ужасного желания Джарвиса? Но что будет, если я упущу этот шанс? Сколько счастья я потеряю, если отвергну Кларка? Как сильно он расстроится... и ради чего? Чтобы доказать, что я сильнее собственных эмоций?

В конце концов, сопротивление внутри меня рушится. Я кладу тонкую руку в перчатке на его ладонь и прижимаю ее к своей щеке. Его руки кажутся такими огромными по сравнению с моими. Он медленно проводит большим пальцем по моим губам. Мы смотрим друг другу в глаза. Черт, он чертовски красив.

— Тебе понравилась игра? — спрашивает он.

Я киваю и одариваю его невольно мечтательной улыбкой. Его палец продолжает медленно скользить по моим губам, очерчивая их контур. Боже, как я рада, что не забыла помаду.

— Ты случайно не видела скаутов?

«Нет», — шевелю я губами, вопросительно наклонив голову. Видимо, в том, как я это делаю, есть что-то забавное. Кларк смотрит на меня, его губы расплываются в нежной улыбке, он даже тихонько смеется.

— Ну ты и чудо, — смеется он, не убирая пальца с моей нижней губы. — На игре были футбольные скауты из Миннесоты. Смотрели, как я играю. Ну, присматривали кандидатов на стипендию.

У меня взлетают брови, и он понимает, что я хочу сказать.

— Да, знаю, знаю. Я еще только десятиклассник. Но скаутить начинают рано. У меня есть еще как минимум год, прежде чем определяться с колледжем.

Я облизываю губы и смотрю на него «томным взглядом» — ну, по крайней мере, я стараюсь. Он такой невероятный, рядом с ним я чувствую себя такой... особенной. Я хочу его. Может, я и слабачка, раз так легко сдаюсь чувствам, но я хочу его.

К моему разочарованию, он, кажется, не считывает мое приглашение к поцелую. Вместо этого он просто смотрит на меня, его сердце колотится так сильно, что я это слышу. Но он не наклоняется ко мне. Он тупит или я ему больше не интересна? Будь я посмелее, сама бы потянулась к нему, но смелости не хватает. Может, у него та же дилемма, несмотря на образ красавчика-спортсмена? Он хоть понимает, насколько он хорош?

— Ну что, — Кларк неловко почесывает шею, выходя из нашего «кокона». — Пойдем перекусим? Я умираю с голоду. Он достает ключи и открывает машину.

Подавляя разочарование, я иду к пассажирскому сиденью и запрыгиваю внутрь. Почему он меня не поцеловал? Может, выжидает... новое чувство предвкушения заставляет сердце биться чаще, а ноги — подрагивать. Это азарт неизвестности, неизведанные воды и зарождающиеся отношения. Случиться может что угодно. Но один вопрос не дает мне покоя: когда же он меня поцелует?

В закусочной: видеоигры и чизбургеры

— А чем ты занимаешься в свободное время? — спрашивает Кларк, когда мы садимся друг напротив друга в закусочной. Нам уже принесли горячий шоколад, но еду мы еще ждем. Кларк сначала предложил взять газировку — диетическую колу, — но я быстро пресекла эту затею. Слишком холодно для газировки, да я ее и не пью: от нее болит голова, и мне не нравится, как пузырьки щекочут горло.

В закусочной почти пусто, так как уже поздно, и нам досталась отличная кабинка. Обожаю такие диванчики, да и пятая точка, уставшая от холодных трибун, благодарна за мягкость.

Я закусываю губу и начинаю показывать слова на языке жестов.

— Ты... учишь язык жестов?

Киваю, радуясь, что он понял. Хотя мы провели вместе от силы часов десять, Кларк понимает меня очень хорошо. Мне редко приходится что-то писать или долго объяснять. От этого на душе становится тепло.

— Это круто, — улыбается он. — Реально круто. Недавно начала?

Снова киваю, широко улыбаясь. Я начала учить его после потери голоса, и он, скорее всего, об этом догадывается. Кажется, Кларк намеренно избегает темы моей немоты, и я ему за это благодарна. Я и сама стараюсь на этом не зацикливаться: мысли об инвалидности всегда вгоняют в тоску, заставляя признать, что «нормальной» жизни у меня больше не будет.

— А другие хобби есть?

Я мешкаю секунду, а потом выставляю руки перед собой, сжимая воображаемый геймпад. Нажимаю на несуществующие кнопки, изображая игру, пока он не понимает, что я имею в виду. Конечно, я больше играю на ПК, чем на консоли, но изобразить компьютерную игру сложнее. Глядя на Кларка, я закусываю губу, боясь его реакции.

К моему удивлению, его глаза загораются. Я ждала, что он рассмеется и назовет меня задротом, но он явно заинтересован. Сердце ликует, я с трудом сдерживаю улыбку.

— Класс, я тоже! В Fallout играла?

И вот так мы проваливаемся в ту кроличью нору, которая открывается только тогда, когда двое находят общий интерес. Разговор получается немного односторонним, но мы обсуждаем кучу игр. Кларк, оказывается, фанат одиночных приключений. Я в такие тоже играла, но всегда была падка на многопользовательские шутеры. Тем не менее, у нас нашлось много общих тем, и мы проболтали до самого прихода официанта.

Еда божественна, а я зверски голодна. Как истинные эстеты, мы оба заказали чизбургеры с картошкой фри и молочные коктейли, чтобы всё это запить. Ну... я взяла один чизбургер, а Кларк — целых три, но, полагаю, после беготни по полю ему нужны эти калории.

Когда я позволила Кларку заказать за меня, я осталась довольна выбором. Он не заказал мне какой-нибудь салат, что взбесило бы меня сразу по нескольким причинам. Во-первых, я хочу есть. Во-вторых, пусть я и выгляжу как хрупкая девчонка, я не хочу, чтобы со мной так и обращались. Я точно не жертва. И даже не злодейка... больше нет. А кто я тогда? Бывшая злодейка? Исправляющийся козел? Понятия не имею. Я просто... я.

Мы выходим из ресторана рука об руку, снова попадая в полосу обжигающего холода между зданием и его грузовиком.

Дорога домой была волнительной в самом лучшем смысле. Кларк молчит, и в кабине повисает странная тишина. Но это не тяжелое молчание. Оно теплое. Тот особенный вид тишины, который разделяют двое, когда все важные слова уже сказаны, и они просто счастливы.

Держа его за руку, я смотрю в окно. На улице темно, едва видны снежные хлопья, танцующие в воздухе. Но мне не до них. Мои мысли гудят как пчелы в улье, и в центре этого улья один человек — Кларк.

Что нас ждет? Стану ли я его девушкой? Пойдем ли мы вместе на выпускной? А колледж — мы поступим в один и тот же? Бьюсь об заклад, он уедет куда-нибудь по футбольной стипендии. Мы когда-нибудь поженимся?

Да... мы бы жили в красивом доме, здесь, в Сент-Поле. Представляю, как бегают наши дети. Какими будут их волосы — светлыми как у него или черными как мои? Может, что-то среднее, шоколадного цвета. Мне придется растить их с ним... но как я смогу их растить, если не смогу научить их говорить? Как я буду петь им колыбельные?

Глаза снова начинают наполняться слезами, и Кларк, кажется, чувствует это, даже не глядя на меня. Он слегка сжимает мою руку, и я борюсь с собой. Всё будет хорошо. Я просто заглядываю слишком далеко в будущее. Мы ведь даже еще не целовались.

Финал свидания: «Я тебя люблю»

— Приехали, — улыбается Кларк, останавливая машину у моего дома. Как истинный джентльмен, он обходит машину, открывает дверь и помогает мне спуститься. Пусть его грузовик и высокий, в этом не было необходимости — я бы и сама справилась. Но я не жалуюсь. На самом деле я едва не взвизгиваю, когда его мускулистые руки обхватывают мою талию и осторожно опускают на землю. Мы идем к двери, его рука лежит на моем поясе, и я даже не замечаю падающего снега. У самого входа мы обнимаемся, и он приподнимает мое лицо к своему.

Мы стоим так — секунды, минуты или часы. Его глаза искрятся в свете фонаря на крыльце, пальцы мои дрожат, по рукам бегут мурашки.

И тут он приближает свои губы к моим. Слава богу, я догадалась взять помаду: мои губы увлажнены и готовы. Когда мы соприкасаемся, в голове будто взрывается фейерверк. Он прижимает меня к белой колонне и целует. Несмотря на холод, его губы мягкие и приятные. Его сильные руки слегка поворачивают мою голову, его язык начинает танец с моим. В разгаре поцелуя я издаю тихий стон. Слышно ли его? Не знаю. Скорее всего, нет.

Почему-то в голове мелькает мысль: а вдруг... вдруг поцелуй с Кларком вернет мне голос? Вдруг это разрушит заклятие?

С этой мыслью я целую еще крепче, цепляюсь за Кларка, будто он мой защитник. Каждый раз, когда его язык касается моего, сердце заходится, я почти пищу от восторга. Неделю назад мы были едва знакомы, а сейчас я бы всё для него сделала. Я хочу быть его.

Нежно, но быстрее, чем мне хотелось бы, он отстраняется. Мое сердце трепещет, я на седьмом небе. Он не просто хорошо целуется. Дело не только в этом. Он мне дорог. Он идеален во всем. — Ты такая красивая, — шепчет он мне на ухо, и мое сердце тает.

«Я твоя», — шепчу я ему в ответ, но звука нет. Я испытываю легкое разочарование от того, что моя теория не сработала и голос не вернулся. Но в глубине души я рада, что он этого не слышал. Рановато для таких признаний. Щеки горят густым румянцем. Неужели я правда это чувствую?

Мы смотрим друг другу в глаза несколько минут, как тогда в столовой. Вокруг нас снежные вихри взлетают и опадают под свист невидимого ветра. Теплой рукой Кларк гладит меня по щеке и убирает прядь волос с глаз.

— Тебе понравилось? — спрашивает он, и я энергично киваю. — Надо будет повторить... можем сходить в какое-нибудь шикарное место, если хочешь. У него такие волшебные, заботливые глаза, что я бы согласилась на что угодно. — Пойдешь со мной на свидание во вторник вечером?

Я расплываюсь в глупой улыбке и облизываю губы, чувствуя вкус Кларка. «С радостью», — шепчу я губами. Рядом с ним мне так тепло... не представляю, как я раньше жила в таком одиночестве.

Сначала он выглядит немного ошарашенным, а потом на его лице расплывается улыбка.

— Я тоже тебя люблю.

Теперь наступает мой черед удивляться. Думаю, он сразу понял свою ошибку. Он... он любит меня? Он меня вообще знает? Это наше первое свидание, да и то — свидание лишь наполовину. Меньше недели назад мы даже не знали имен друг друга... а теперь он меня любит? Он ведь не знает о тех гадостях, что я творила, о том, какой я могу быть черной тучей, высасывающей радость из окружающих. Заслуживаю ли я его любви?

Челюсть начинает дрожать, на глазах наворачиваются слезы.

«Нет, Джоанна, — приказываю я себе. — Не смей реветь при нем. Он решит, что это его вина».

— Это... кхм... ты ведь не это сказала, да? — чувствуя мою неуверенность, он разжимает объятия. Мешкает, будто собираясь извиниться.

Я не знаю, что делать и что сказать. Отрицать чувства точно не поможет. Но люблю ли я его? Знаю ли я его достаточно хорошо? Если скажу «люблю», не пожалею ли потом? У меня никогда раньше не было таких отношений, так что я не уверена. Но я точно знаю: когда я с ним, я чувствую что-то особенное. Что-то уникальное. Я решаю отбросить тревоги и — возможно, впервые в жизни — просто насладиться моментом.

«Я тебя люблю», — произношу я губами со слабой улыбкой. Выражение восторга и обожания на его лице невозможно спутать ни с чем. Даже если я пожалею об этих трех словах позже, радость, которую они принесли ему сейчас, бесценна. Слова закончились, мы просто улыбаемся и смотрим друг другу в глаза. Я люблю его. Я люблю Кларка... и я ему это сказала.

Проходит вечность, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня еще раз. Снова фейерверки, губы встречаются, сердце колотится от возбуждения.

— До встречи, — шепчет Кларк, обдавая мою щеку горячим дыханием.

Последний быстрый поцелуй в щеку и он уходит к грузовику, а я остаюсь на крыльце, прыгая от восторга.

Допрос с пристрастием и откровения сестры

Залетаю в дом и с удивлением вижу, что вся семья собралась у кухонного окна — видимо, смотрели, как мы целуемся. Вот блин.

— Кто это был? — строгий голос отца встречает меня первым. Он подходит, кладет руку мне на плечо, заглядывает в лицо — проверяет, всё ли в порядке. У него на лице то самое выражение, которое я видела каждый раз, когда Меган возвращалась с нового свидания. Он хочет меня защитить, убедиться, что я не совершаю ошибку.

— Кларк Нордквист. Звезда футбола, отличник. Тебе не о чем беспокоиться, пап, — успокаивает его Меган, а я благодарно киваю ей. Я всё еще злюсь на нее за то, что она не забрала меня после продленки, но дам ей шанс заслужить прощение.

Хоть Меган и чирлидерша, на игре её не было: слишком холодно для их выступлений. В наших широтах это обычно спорт для помещений или весенне-летнего сезона, хотя иногда они выступают и на футболе, если погода позволяет.

— Что ж, я бы хотел с ним познакомиться, — настаивает отец, и я вежливо киваю.

Прежде чем папа успел выставить новые требования, Меган хватает меня за руку и буквально тащит в свою комнату. Захлопывает дверь. Судя по её виду, она в еще большем восторге от моего вечера с Кларком, чем я сама. Она подлетает к столу и дает мне бумагу с ручкой.

— Рассказывай всё! — приказывает она с визгом, прыгая на кровати. Когда она говорила, что всегда хотела младшую сестру, она не врала. Я начинаю видеть в ней черты, о которых раньше не подозревала: она забавная, по-своему дружелюбная и ей действительно интересна моя жизнь.

Мне это нравится... я люблю её.

Я кусаю губу, вздыхаю и начинаю писать. Решаю ничего не скрывать... она всё-таки моя сестра. Врать ей нет смысла.

— Серьезно? Он сказал, что любит тебя? На первом же свидании? — Меган выглядит озадаченной, читая мой отчет, и я не понимаю, хорошо это или плохо в её глазах.

«Я его люблю», — шевлю я губами.

— Боже мой, ты как влюбленный щенок.

Она крепко обнимает меня. Она идеального роста для обнимашек: моя голова как раз помещается под её подбородком.

— Это слишком мило! Жду не дождусь увидеть вас вместе! Кстати, я всегда знала, что ты гей.

Мои глаза лезут на лоб.

— Ну, или гетеро теперь, не важно, — быстро добавляет она. — Не знаю, как это работает. Но держу пари, ты половину свидания просто пялилась на него с мечтательным видом, да?

Я подумываю соврать, но передумываю. Вместо этого хихикаю и киваю.

Отсмеявшись вместе со мной, Меган делает глубокий вдох и меняет тон. Лицо её становится серьезным, почти мудрым.

— Верь или нет, но я была ровно в твоем положении. Я отлично знаю, что ты чувствуешь.

«Правда?»

— Конечно. — Она кладет руку мне на плечо и вздыхает. — Когда я встретила Джона, я не могла ни о чем другом думать. Я не говорила ему, что люблю его, пока мы не провстречались год, но... я тебя понимаю. Я грезила о том, как он пахнет, как говорит, как ходит... в нем всё было прекрасно. Я фантазировала о том, как мы заведем детей, и всё в таком духе.

Я краснею — я ведь только что занималась тем же самым в машине Кларка. Моя сестра встречается с Джоном с восьмого класса, и все уверены, что они когда-нибудь поженятся. Ума не приложу, как им удается оставаться вместе, когда все её подруги меняют парней как перчатки.

— Я через это проходила, и хочу сказать вот что... всё не всегда будет так безоблачно. Он никогда не будет таким идеальным, каким ты его себе рисуешь. Я видела кучу пар, которые развалились из-за завышенных ожиданий. Вы будете спорить, будете ругаться, ты начнешь сомневаться — а подходите ли вы друг другу? А тот ли это парень, в которого ты влюбилась?

Она закрывает глаза и резко вдыхает.

— Правда в том, что он, скорее всего, не изменился — просто ты была слишком ослеплена его совершенством, чтобы заметить изъяны. Идеальных парней не существует, как и «вторых половинок». Просто следи за тем, чтобы ты была честна с ним, а он — с тобой, хорошо?

Я медленно киваю. Если у него и есть недостатки, я их пока не нашла... но сестра понимает в этом побольше моего, так что я принимаю её слова близко к сердцу.

Я буду честной, буду понимающей, буду рассудительной. Я буду самой лучшей девушкой в мире.