В небольшой аудитории средней школы в пригороде Бостона доктор Элиот Смит стоял у доски и смотрел на своих двенадцатилетних учеников с лёгкой, почти провокационной улыбкой. Тема сегодня была особенно «горячей» — Салемский процесс и пуританская Америка XVII века.

— Многие думают, что пуритане были скучными святошами, которые боялись даже взглянуть на собственное тело, — начал он спокойно. — На самом деле всё было гораздо интереснее. Прикрываясь высшей святостью и борьбой с грехом, они создали то, что сегодня мы могли бы назвать легализованным порно того времени.

В классе мгновенно повисла тишина, а потом раздались нервные смешки.

Смит продолжил, не повышая голоса:

— Представьте. Учитель или отец семейства имел полное законное право часами «воспитывать» девочек. Для этого девочку 9–13 лет ставили перед всем классом или всей общиной, заставляли поднимать юбки или полностью спускать нижнее бельё. И дальше следовало долгое, очень тщательное наказание розгами. Иногда это длилось по двадцать-тридцать минут и больше. Все присутствующие — взрослые мужчины, другие дети, соседи — имели полное право смотреть. И смотрели. Открыто и долго.

Он сделал паузу, давая детям переварить услышанное.

— При этом они громко и подробно говорили о теле. О «нечистых местах», о «срамных частях», о «девичьей стыдливости», которую нужно было «сломать». Особенно часто упоминались именно половые органы девочек — «письки», как сказали бы вы сегодня. Это называлось «обличением греха». Девочку заставляли раздвигать ноги, чтобы «показать, насколько глубоко сидит дьявол». Всё это делалось якобы во имя Бога. Никакого уголовного преступления. Всё абсолютно законно и даже поощрялось церковью и законом колонии.

Эмма, обычно самая смелая, покраснела до ушей, но всё равно подняла руку:

— Мистер Смит… то есть они реально могли часами смотреть на… ну… на письки девочек и это считалось нормой?

— Именно так, Эмма, — кивнул Смит. — И не просто смотреть. Они могли комментировать, обсуждать, сколько ударов нужно нанести, насколько сильно покраснела кожа, насколько «открыто» должно быть тело для лучшего «очищения». Всё это фиксировалось в церковных записях и школьных протоколах. Для пуритан это не было сексуальным извращением. Это было «священным долгом». Но с современной точки зрения это выглядело как узаконенная возможность для взрослых мужчин и всей общины публично и подолгу разглядывать обнажённые интимные места девочек-подростков под предлогом воспитания и борьбы с дьяволом.

Джейк, сидевший на задней парте, тихо присвистнул:

— То есть… это было типа легального порно?

Смит пожал плечами:

— Если называть вещи своими именами — да. Прикрываясь Библией, страхом ада и «спасением души», они легализовали длительное, принудительное обнажение и разглядывание детских и девичьих тел. Особенно часто это касалось именно девочек — потому что женское тело считалось более «опасным» источником греха. В Салеме эта же логика дошла до предела: маленькие девочки обвиняли взрослых женщин в колдовстве, а те в ответ оказывались на допросах, где их тоже раздевали и осматривали «в поисках дьявольских меток» на груди, на бёдрах, между ног.

Класс загудел. Кто-то шептал «это же полный пиздец», кто-то краснел, кто-то возбуждённо перешёптывался.

Смит поднял руку, успокаивая шум:

— Вот почему эта тема вызывает такую бурную дискуссию. Кто-то скажет, что я слишком резко говорю. Но факты из пуританских документов именно такие. Они не прятали стыд — они его культивировали и использовали. И под видом этого стыда получали то, что в любом другом обществе считалось бы тяжким сексуальным преступлением. Сегодня мы называем это ханжеством высшей пробы: когда под маской крайней набожности прячется очень конкретное, очень плотское удовольствие от власти над чужим телом и от возможности его открыто разглядывать.

Он обвёл взглядом притихших детей.

— Так что запомните: когда кто-то слишком громко кричит о своей святости и о том, как сильно он борется с грехом — очень часто именно в этот момент стоит посмотреть, куда именно он смотрит и сколько времени он это делает.

Звонок прозвенел в полной тишине. Дети выходили из класса гораздо тише обычного, продолжая шепотом обсуждать услышанное.

Доктор Смит медленно закрыл папку с конспектом и подумал, что в этом году эпизод получился особенно «широким».

После звонка Джессика осталась сидеть за партой, пока остальные дети шумно вываливались в коридор. Она сидела, опустив глаза, и нервно теребила край юбки. Щёки у неё горели ярко-розовым.

Когда в классе почти никого не осталось, она наконец подошла к столу учителя. Голос получился тихий и дрожащий:

— Мистер Смит… можно я… можно мне спросить ещё? Про то, что вы говорили на уроке.

Доктор Смит оторвался от бумаг и посмотрел на неё поверх очков. Девочка явно была в смятении: двенадцать лет, светлые волосы, собранные в хвост, и лицо, которое сейчас пылало от стыда и любопытства одновременно.

— Конечно, Джессика. Присаживайся.

Она села на стул напротив него, сцепив пальцы на коленях так, что костяшки побелели.

— Вы сказали… что они могли часами смотреть… на письки девочек. И это было законно. Это правда? Или вы просто… чтобы нас шокировать?

Смит откинулся на стуле, достал из портфеля тонкую папку с распечатками и положил её перед собой.

— Я не шокирую. Я показываю настоящие исторические записи. Хочешь, прочитаю тебе несколько примеров, как это происходило на практике?

Джессика кивнула, не поднимая глаз.

Смит открыл папку и начал читать спокойным, ровным голосом, почти как проповедь:

— «Запись от 1678 года, колония Массачусетс-Бэй. Девочка Мэри Хиггинс, одиннадцати лет, была обвинена в том, что солгала матери о съеденном куске хлеба. Учитель Джонатан Пирс при всём классе приказал ей поднять юбки и спустить нижнее бельё. Она стояла так двадцать три минуты, пока он наносил ей тридцать ударов розгой по обнажённым ягодицам и бёдрам. При этом он неоднократно заставлял её раздвигать ноги шире, чтобы „лучше видеть, насколько глубоко сидит в ней дух лжи“. Все мальчики класса и двое других учителей присутствовали и наблюдали».

Джессика сглотнула. Лицо стало ещё краснее.

Смит перевернул страницу:

— Ещё один случай, 1684 год. Сара Уильямс, двенадцати лет, наказана за „непочтительный взгляд на старших“. Её раздели до пояса снизу и привязали к скамье в школьном доме. Наказание длилось почти сорок минут. Учитель и отец девочки по очереди осматривали её „срамные части“, комментируя, что „девичья плоть слишком горда и нуждается в смирении“. Они говорили вслух, что видят, как она „краснеет не только снаружи, но и внутри“. Всё это фиксировалось как „праведное исправление“.

Он поднял глаза на девочку. Джессика сидела, прикусив губу, и дышала чаще обычного.

— А вот особенно показательный случай, — продолжил Смит мягче, но безжалостно. — Энн Бишоп, десять лет. Наказана за то, что засмеялась во время молитвы. Её поставили в центр комнаты, заставили полностью снять нижнюю одежду и держать руки за головой. Учитель объяснял остальным детям, что „нужно внимательно смотреть на её девичье место, чтобы понять, насколько сильно в ней дьявол“. Он водил розгой по внутренней стороне её бёдер и говорил: „Видите, как она пытается сжать ножки? Это грех стыдливости. Раздвинь шире, Энн“. Это продолжалось больше часа. Все присутствующие имели полное право смотреть сколько угодно.

Джессика тихо выдохнула:

— Они… они правда могли делать это за такую ерунду? Просто чтобы… чтобы посмотреть?

— Именно так, — кивнул Смит. — Любая мелочь: плохо выучила псалом, не так ответила, слишком громко разговаривала, не поклонилась достаточно низко. Всё становилось поводом. А настоящей целью часто было получить законный, одобренный церковью и законом доступ к телу девочки. Особенно к самой интимной его части. Под предлогом „очищения“ взрослые мужчины могли часами разглядывать, комментировать и касаться розгой детских и девичьих половых органов. И никто не мог их за это осудить — ведь они делали „Божье дело“.

Он закрыл папку.

— Понимаешь, Джессика? Это была система, в которой стыд и похоть шли рука об руку под одним и тем же религиозным флагом. Они называли это святостью. А на деле это было узаконенное право смотреть на письки маленьких девочек сколько угодно и сколько хочешь — лишь бы нашёлся подходящий „грех“.

Джессика сидела молча, красная как помидор, и не знала, куда деть глаза. В голове у неё крутились слова учителя, и от этого становилось одновременно страшно и странно жарко.

Смит мягко добавил:

— Если хочешь, могу дать тебе почитать ещё материалы. Только предупреждаю: там всё очень подробно.

Девочка едва заметно кивнула, не поднимая взгляда.

Джессика пришла домой раньше обычного. Она сказала маме, что плохо себя чувствует, и сразу ушла в свою комнату. Дверь плотно закрыла. На кровати лежала тонкая папка, которую ей дал мистер Смит — несколько распечаток из старых пуританских документов и дневников.

Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, и дрожащими руками открыла последнюю страницу. Это был перевод отрывка из дневника десятилетней Энн Бишоп — той самой девочки, о которой Смит читал ей после уроков.

Джессика начала читать тихо, почти шёпотом:

«Сегодня меня снова наказали. Я только засмеялась, когда Томас уронил Библию. Всего один раз. Учитель сказал, что во мне сидит дьявол смеха.

Меня поставили посреди комнаты. Все дети смотрели. Учитель приказал мне снять нижнюю юбку и панталоны. Я плакала и просила не делать этого, но он сказал, что стыд — это лекарство.

Я стояла голая ниже пояса, держа руки за головой, как он велел. Было очень холодно. Он взял длинную розгу и начал бить меня по попке. Сначала медленно, потом сильнее. Каждый раз, когда я пыталась сжать ноги, он кричал: „Раздвинь шире, Энн! Пусть все видят, где прячется грех!“

Он бил меня по ягодицам, по бёдрам, а потом… по самому стыдному месту. Розга касалась моей письки. Он говорил громко, чтобы все слышали: „Смотрите, как она краснеет здесь. Это знак дьявола. Девочки должны показывать своё место, чтобы мы могли его очистить“.

Все мальчики смотрели. Некоторые улыбались. Учитель остановился и долго смотрел туда, водя пальцем по розге, будто объяснял урок. Он сказал: „Видите, как она пытается закрыться? Это гордыня плоти. Нужно бить сильнее“.

Я плакала очень сильно. Мне было так стыдно. Я хотела умереть. Наказание длилось больше часа. Когда он наконец отпустил меня, я не могла ходить. Всё горело.

Мама вечером сказала, что я должна благодарить Бога за такое исправление. Что это спасает мою душу.

Я не понимаю. Почему Бог хочет, чтобы все смотрели на мою письку? Почему Он разрешает им бить меня там?

Я прячу этот дневник под половицей. Если найдут — меня накажут ещё сильнее.»

Джессика дочитала и замерла. Слёзы уже давно текли по её щекам. Она не вытирала их — просто сидела, прижимая листок к груди, и тихо всхлипывала.

— Ей было всего десять… — прошептала она дрожащим голосом. — Всего десять лет…

Она представила себя на месте Энн: стоит посреди холодной комнаты, голая ниже пояса, а вокруг — взрослые мужчины и дети, которые смотрят, как ей больно и стыдно. Как учитель специально бьёт розгой по самому нежному месту и заставляет держать ноги широко, чтобы всем было лучше видно.

От этой картины у Джессики сжалось горло. Она свернулась клубочком на полу, уткнувшись лицом в колени, и заплакала уже в голос — тихо, но горько и безутешно.

— Как они могли… — всхлипывала она. — Как они могли делать такое с маленькими девочками… и называть это Божьим делом…

Слёзы капали на распечатку, размывая старые буквы перевода. Джессика плакала долго — за Энн, за всех тех девочек, которых заставляли стоять голыми и показывать свою «письку» под видом борьбы с грехом. За тот стыд, который им приходилось терпеть часами, пока взрослые «святые» получали своё законное удовольствие.

Наконец она вытерла лицо рукавом и прошептала в пустоту комнаты:

— Я больше никогда не буду жаловаться, когда мне делают замечание… Но я никогда не прощу им этого.

Она аккуратно сложила листок обратно в папку и спрятала её под матрас. Лёжа на кровати и глядя в потолок мокрыми глазами, Джессика всё ещё видела перед собой десятилетнюю Энн, которая стояла с широко раздвинутыми ногами и плакала, пока все смотрели на её маленькую письку.

И слёзы снова потекли по щекам.

Джессика лежала на кровати ещё минут десять, но слёзы не останавливались. В голове крутились строки из дневника Энн, голос мистера Смита и картины, которые она теперь не могла выкинуть из головы.

Она медленно встала, подошла к большому зеркалу на дверце шкафа и долго смотрела на своё отражение. Щёки всё ещё были мокрыми и красными. Сердце колотилось.

Девочка глубоко вздохнула, повернулась боком, а потом — лицом к зеркалу. Дрожащими руками она подняла школьную юбку и медленно спустила белые трусики вниз до середины бёдер.

Теперь она стояла перед зеркалом почти так же, как, наверное, стояла маленькая Энн.

— Я… я Энн, — тихо прошептала она сама себе, и голос дрогнул.

Она представила холодную комнату в пуританской школе. Деревянные стены, строгие лица взрослых, любопытные глаза мальчиков. И учитель в чёрном камзоле с розгой в руке.

— «Что ты себе позволяешь, Джессика? — заговорила она низким, строгим голосом, подражая учителю. — Засмеялась во время молитвы? В тебе сидит дьявол! Сейчас мы покажем всем, где именно он прячется!»

Джессика покраснела ещё сильнее. Она повернулась спиной к зеркалу, слегка наклонилась и посмотрела через плечо на свою голую попку.

— «Подними юбку выше! — продолжала она тем же строгим тоном. — Спускай трусики до колен. Пусть все видят твою стыдную попку».

Она сделала шаг ближе к зеркалу, повернулась лицом и чуть раздвинула ноги, как, по её представлению, заставляли делать Энн.

Теперь её детская гладкая писька была полностью открыта перед собственным отражением.

— «Смотрите все! — шептала она дрожащим голосом. — Вот она, девчачья писька Джессики. Красная от стыда. Раздвинь ноги шире, девочка! Не смей сжимать! Мы должны видеть, насколько глубоко в тебе грех».

Джессика смотрела на своё отражение и чувствовала, как жар разливается по всему телу. Её маленькая, ещё совсем детская писька слегка блестела от волнения. Она видела, как кожа на внутренней стороне бёдер и на попке покрылась мурашками.

— «Ты должна стыдиться, Джессика, — продолжала она, уже почти плача. — Все мальчики смотрят на твою письку. Учитель смотрит. Отец смотрит. И ты не можешь ничего скрыть…»

Она провела пальцем по краю своей попки, а потом ниже — по гладким губкам.

— «Видишь, как она краснеет? Это потому что ты плохая девочка. Сейчас мы будем тебя пороть именно здесь, чтобы ты запомнила свой стыд».

Джессика представила, как длинная розга свистит в воздухе и ударяет сначала по ягодицам, потом по бёдрам, а потом — легко, но очень стыдно — касается самой письки. Она вздрогнула и тихо всхлипнула.

— Мне так стыдно… — прошептала она настоящим голосом, глядя себе между ног. — Всем видно мою детскую письку… и попку… и я ничего не могу сделать…

Слёзы снова покатились по щекам. Она стояла перед зеркалом с спущенными трусиками, широко раздвинув ноги, и представляла, как вся пуританская община смотрит на неё, маленькую двенадцатилетнюю девочку, и обсуждает, насколько «грешна» её открытая писька.

От этого стыда, страха и странного, непонятного жара внутри Джессика заплакала уже в голос. Она быстро натянула трусики обратно, но ещё долго стояла перед зеркалом, обнимая себя за плечи и тихо всхлипывая.

— Бедная Энн… — шептала она. — И все остальные девочки… Как же вам было страшно и стыдно…

Но даже сквозь слёзы она не могла до конца прогнать картинку: себя, стоящую голой ниже пояса посреди комнаты, пока строгий учитель ругает её и заставляет показывать всем свою детскую письку и попку.

Джессика быстро натянула трусики обратно и отошла от зеркала, вытирая слёзы. Она легла на кровать лицом в подушку и попыталась успокоиться. Но через несколько минут странное, тёплое чувство начало подниматься откуда-то из глубины живота.

Ей было стыдно. Очень стыдно. Но в самой глубине, там, где она сама себе боялась признаться, ей это… нравилось.

Она снова встала перед зеркалом. Руки дрожали сильнее, чем в первый раз. Медленно, почти против своей воли, Джессика подняла юбку и спустила белые трусики до колен.

Теперь она снова стояла полностью открытая.

— Я плохая девочка… — тихо прошептала она, глядя на своё отражение. Голос был виноватым, но в нём уже слышалась странная сладость.

Она повернулась боком, слегка наклонилась и шлёпнула себя ладошкой по правой ягодице. Звук получился громкий и стыдный.

— «За то, что засмеялась во время молитвы!» — произнесла она строгим голосом, подражая пуританскому учителю. — «Раздвинь ноги шире, Джессика!»

Она послушно развела колени и шлёпнула себя по левой попке, потом ещё раз — сильнее. Кожа сразу порозовела.

Потом рука опустилась ниже. Лёгкий, но звонкий шлепок пришёлся прямо по гладкой детской письке. Джессика вздрогнула и тихо ахнула.

— «Видишь? — продолжала она дрожащим голосом. — Твоя маленькая писька уже краснеет. Все смотрят на неё. Учитель смотрит. Все мальчики смотрят…»

Она шлёпнула себя ещё раз — теперь по письке чуть сильнее. Ладошка оставила лёгкое жжение. От этого жжения по телу пробежала горячая волна.

Теперь она представляла уже не только пуритан.

В её голове появился мистер Смит — высокий, строгий, в очках. Он сидел за столом и спокойно читал ей документы, а потом вдруг поднялся и сказал тем же ровным голосом:

— «Подойди ближе, Джессика. Покажи мне свою письку. Я должен проверить, насколько глубоко в тебе сидит грех».

Джессика закрыла глаза и шлёпнула себя по попке ещё несколько раз, представляя, что это розга мистера Смита. Потом снова по письке — лёгкими, но частыми шлепками.

— Мне так стыдно… — шептала она, но губы уже слегка улыбались сквозь слёзы. — Всем видно мою детскую письку… и попку… а мне… мне это нравится…

Она стояла перед зеркалом, широко раздвинув ноги, и продолжала шлёпать себя — то по круглым ягодицам, то по нежным губкам. Каждый шлепок сопровождался тихим стоном или всхлипом. Лицо горело, глаза блестели.

В одном моменте она даже слегка раздвинула пальцами свои маленькие губки, глядя на себя в зеркало, и прошептала голосом учителя:

— «Смотри, как она открыта… какая розовая внутри… Ты должна стыдиться, Джессика. А вместо этого ты мокреешь от стыда…»

От этих слов она резко убрала руку, но через секунду снова начала шлёпать — уже быстрее, с каким-то отчаянным удовольствием.

Она ловила себя на мысли, что глубже всего ей нравилось представлять именно мистера Смита: как он стоит рядом, смотрит прямо туда, холодно комментирует и заставляет держать ноги широко, пока она краснеет и не может скрыть своё возбуждение.

Джессика шлёпала себя ещё несколько минут, пока попка и писька не стали горячими и чувствительными. Наконец она остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на своё отражение — растрёпанную, красную, с мокрыми глазами и спущенными до колен трусиками.

— Я плохая… — прошептала она уже совсем тихо, почти счастливо. — Я очень плохая девочка…

Она медленно натянула трусики обратно, но ещё долго стояла перед зеркалом, чувствуя приятное жжение между ног и странную, запретную радость в груди.

В этот вечер Джессика легла спать с мыслью, что завтра снова попросит у мистера Смита «ещё материалы».

Вечером родители вернулись домой почти одновременно. Мама сразу пошла на кухню разогревать ужин, папа сел за стол и включил новости. Джессика вышла из комнаты тихая, с чуть покрасневшими глазами, но старалась вести себя как обычно.

За ужином они ели спагетти с мясным соусом. Мама рассказывала про свой день на работе, папа иногда кивал. Джессика почти не слушала. В голове всё ещё крутились зеркало, шлепки, голоса пуританского учителя и мистера Смита.

Она слишком сильно задумалась.

Рука дрогнула — и тарелка выскользнула из пальцев. Громкий звон разбитого фарфора разнёсся по кухне. Кусочки тарелки и остатки спагетти разлетелись по полу.

— Ой… — тихо выдохнула Джессика.

Мама резко повернулась:

— Джессика! Осторожнее же! Это уже третья тарелка за месяц.

Папа вздохнул, но без злости:

— Ничего страшного, уберём. В следующий раз будь внимательнее, ладно?

Они оба встали, мама принесла веник и совок, папа помог собрать крупные осколки. Никто даже не повысил голос. Через пару минут пол был чист, а Джессике дали новую тарелку с небольшой порцией.

Она сидела и молча ковыряла еду вилкой. В груди росло странное, тяжёлое разочарование.

«Если бы это было тогда… в пуританское время… — думала она. — Меня бы сразу поставили посреди кухни. Сказали бы, что я неуклюжая, что во мне лень и невнимательность — грех. Заставили бы снять юбку и трусики прямо здесь, при маме и папе. Может, даже при соседях, если бы позвали „для примера“.

Меня бы положили животом на стол или заставили стоять, широко раздвинув ноги. И долго-долго шлёпали бы розгой или ремнём по голой попке… а потом и по письке, чтобы „выбить неосторожность“. И все бы смотрели. Мама бы говорила: „Смотри, как краснеет её срамное место“. Папа бы кивал и добавлял удары…»

Джессика почувствовала, как между ног снова стало тепло и немного влажно от этих мыслей. Она сжала бёдра под столом.

А сейчас… ничего.

Ни криков, ни стыда, ни наказания. Просто «будь внимательнее» и новая тарелка.

Ей вдруг стало очень обидно. Она расстроилась по-настоящему — не из-за разбитой тарелки, а из-за того, что никто даже не подумал её наказать по-настоящему. Никто не заставит её раздеться, не поставит голой перед родителями, не будет долго шлёпать по голой попке и по детской письке, громко объясняя, какой она греховный ребёнок.

Она опустила голову, чтобы родители не увидели, как у неё снова покраснели щёки и заблестели глаза.

«Почему сейчас нельзя? — думала она с тихой злостью. — Почему мне просто говорят „аккуратнее“ и всё? Я разбила тарелку… я заслуживаю, чтобы меня раздели, отшлёпали при всех… чтобы было очень стыдно… чтобы все видели мою голую попку и письку…»

Джессика молча доела ужин, почти не чувствуя вкуса. Когда мама спросила, всё ли в порядке, она только кивнула и быстро ушла к себе в комнату.

Закрыв дверь, она снова подошла к зеркалу. Подняла юбку, спустила трусики и долго смотрела на своё отражение.

— Если бы ты жила тогда… — тихо прошептала она, — тебя бы уже пороли. А сейчас… даже за это ничего не будет.

Она шлёпнула себя по попке — раз, другой, третий. Потом провела ладонью между ног.

Грусть смешалась с тем самым запретным возбуждением. Джессика была расстроена, что живёт не в том времени, где за разбитую тарелку её могли бы законно раздеть, долго и стыдно наказать, заставив всех смотреть на её детскую голую письку.

И в то же время — ей очень нравилось это расстройство.

Ночью Джессика провалилась в тяжёлый, жаркий сон.

Она стояла посреди большой кухни в старом пуританском доме. Стены из тёмного дерева, на столе — глиняные тарелки и кружки. На ней была длинная серая юбка и белая блузка, как у девочек XVII века. В руках — тарелка с остатками еды.

Внезапно тарелка выскользнула и с громким звоном разбилась об пол.

— О нет… — прошептала она.

Дверь сразу распахнулась. Вошли её родители — но теперь они были одеты как пуритане: строгий чёрный камзол у отца, тёмное платье и белый чепец у матери. С ними был мистер Смит — в длинном чёрном сюртуке и с розгой в руке. Его глаза за очками смотрели холодно и строго.

— Джессика, дочь моя, — громко и торжественно сказал отец. — Ты снова проявила неосторожность и лень. Это грех перед Господом.

Мать покачала головой:

— В нашем доме не будет места для неуклюжих и нечестивых девочек. Сегодня мы очистим тебя от этого порока.

Джессика попыталась отступить, но мистер Смит уже схватил её за руку и подвёл к большому деревянному столу.

— Раздевайся, — приказал он спокойно, но безжалостно. — Полностью ниже пояса. Сейчас вся семья и соседи увидят, насколько ты грешна.

Руки Джессики дрожали, но она не могла ослушаться. Она медленно подняла тяжёлую юбку, спустила грубые шерстяные панталоны и стояла теперь с голой попкой и детской писькой на виду у всех.

— Повернись лицом к столу и наклонись, — велел Смит. — Руки вытяни вперёд, ноги широко в стороны.

Она послушно наклонилась, упёршись грудью в стол. Юбка задралась на спину. Теперь её круглая попка и гладкая маленькая писька были полностью открыты и выставлены напоказ.

— Смотрите, — громко сказал мистер Смит, обращаясь к родителям. — Вот она, стыдная часть нашей дочери. Краснеет уже от одного взгляда. Это место особенно склонно ко греху.

Мать подошла ближе и раздвинула ягодицы Джессики пальцами, чтобы было лучше видно.

— Действительно, — сказала она с осуждением. — Её маленькая писька уже влажная от стыда. Девочка возбуждена своим собственным позором. Какой срам!

Джессика тихо застонала. Ей было невыносимо стыдно, но между ног становилось всё горячее и мокрее. Она чувствовала, как её детские губки набухают и слегка раскрываются под их взглядами.

Отец взял розгу.

— Двадцать ударов за разбитую тарелку. И ещё десять — за то, что твоя плоть радуется наказанию.

Первый удар пришёлся точно по середине попки. Джессика вскрикнула. За ним последовали следующие — быстрые, жгучие. Розга свистела и оставляла ярко-красные полосы на белой коже.

Когда удары начали попадать по внутренней стороне бёдер и прямо по письке, она уже не могла сдерживать стоны. Каждый шлепок по нежным губкам посылал волну острого стыда и сладкого возбуждения по всему телу.

— Смотрите, как она течёт, — спокойно комментировал мистер Смит. — Её детская писька открыто показывает свою похоть. Раздвинь ноги шире, Джессика. Пусть все видят, как ты мокреешь от порки.

Она послушно раздвинула ноги ещё сильнее. Теперь её маленькая розовая писька была полностью на виду — блестящая, припухшая, с капельками влаги, стекающими по бёдрам.

Мать покачала головой:

— Какая же ты грязная девочка… Возбуждаешься, когда тебя унижают перед всей семьёй.

Мистер Смит подошёл ближе, наклонился и тихо сказал ей на ухо, продолжая порку:

— Ты наслаждаешься этим, правда? Тебе нравится, когда все смотрят на твою голую попку и письку. Нравится, когда тебя ругают и бьют именно туда.

Джессика уже не могла отвечать словами — только всхлипывала и тихо стонала от каждого удара. Её тело дрожало от стыда, боли и сильного, запретного возбуждения. Она была полностью унижена: голая, наказанная, выставленная напоказ, и при этом — невероятно возбуждённая.

В самый острый момент сна она почувствовала, как оргазм накатывает мощной волной…

Джессика резко проснулась в своей комнате, тяжело дыша. Трусики были мокрыми. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Между ног пульсировала сладкая, горячая пустота.

Она лежала в темноте, прижимая ладонь к письке, и не знала — плакать ей или улыбаться от пережитого стыда и удовольствия.

Джессика лежала в темноте несколько минут, тяжело дыша. Трусики были совершенно мокрые — ткань прилипла к коже, а между ног всё ещё пульсировало. Она медленно стянула их с себя, скомкала в руке и почувствовала, насколько они пропитаны её собственными соками.

Вина и стыд накрыли её с новой силой.

«Я плохая… очень плохая девочка», — подумала она.

Было ещё совсем темно — до рассвета оставалось около часа. Джессика встала с кровати, надела только длинную ночную футболку и, босиком, с мокрыми трусиками в руке, тихо вышла из своей комнаты.

Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она подошла к двери спальни родителей и несколько секунд стояла, дрожа. Потом осторожно постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь.

В комнате было темно, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Родители спали. Мама повернулась на бок, папа тихо похрапывал.

Джессика подошла ближе к их кровати, остановилась в ногах и тихо, дрожащим голосом позвала:

— Мама… Папа… Проснитесь, пожалуйста.

Мама первой открыла глаза и села в постели.

— Джессика? Что случилось? Тебе плохо?

Папа тоже проснулся, включил ночник. Оба смотрели на дочь удивлённо.

Девочка стояла перед ними в одной футболке, босиком, сжимая в кулаке мокрые трусики. Лицо её пылало ярко-красным. Она опустила глаза и едва слышно произнесла:

— Я… я только что проснулась от очень грешного сна. Мне приснилось, что я в пуританское время… и меня наказывали за разбитую тарелку. Раздели догола, поставили раком на столе и долго пороли по попке и… по письке. Я… я сильно возбудилась во сне. Мои трусики совсем мокрые.

Она протянула руку и показала им скомканные влажные трусики.

— Видите? Они совсем мокрые от меня… Я очень виновата. Я плохая девочка. Я должна быть наказана. Пожалуйста… разденьте меня и отшлёпайте как следует. Как тогда. Чтобы мне было очень стыдно. Чтобы все видели мою голую попку и письку…

Голос Джессики дрожал. Она стояла, слегка раздвинув ноги, чувствуя, как свежая влага снова начинает стекать по внутренней стороне бёдер. Стыд был невыносимым — стоять так перед родителями и признаваться в своих самых грязных, грешных фантазиях. Но именно этот стыд заставлял её маленькую письку пульсировать и мокнуть ещё сильнее.

Мама вздохнула, посмотрела на папу, потом мягко сказала:

— Джессика, милая… Это просто сон. Тебе двенадцать лет, такое иногда бывает в переходном возрасте. Ничего страшного не произошло.

Папа кивнул, пытаясь говорить спокойно:

— Мы не будем тебя за это наказывать. И уж точно не будем шлёпать. Иди обратно в кровать, смени трусики и постарайся уснуть. Завтра школа.

Джессика стояла как вкопанная. Её глаза наполнились слезами — не от облегчения, а от острой досады.

«Они не понимают… — думала она. — Они должны были разозлиться. Должны были заставить меня снять футболку, поставить раком прямо здесь, на их кровати, и долго-долго шлёпать по голой попке и по мокрой письке, ругая меня за грязные мысли. Должны были заставить меня широко раздвинуть ноги и смотреть, как я теку от стыда…»

Но вместо этого — только мягкие, спокойные слова.

Она почувствовала горькое разочарование. Стыд остался, возбуждение никуда не делось, а наказания не было. Ни унижения, ни розги, ни строгих голосов, которые говорили бы, какая она грязная и похотливая девочка.

— Хорошо… — тихо ответила она, едва сдерживая слёзы.

Джессика повернулась и вышла из комнаты, чувствуя, как по ногам стекает новая капелька. В своей комнате она бросила мокрые трусики в корзину для белья, надела чистые и легла в постель.

Но уснуть не могла.

Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала сильную досаду. Ей так хотелось, чтобы её наказали по-настоящему — стыдно, больно, унизительно. Чтобы родители увидели, какая она на самом деле грешная и возбуждённая. А вместо этого — «ничего страшного» и «иди спать».

Джессика тихо всхлипнула, засунула руку под одеяло и начала медленно водить пальцами по своей всё ещё мокрой и чувствительной письке, представляя, как могло бы быть, если бы родители поступили «правильно».

На следующий день после уроков Джессика снова осталась в классе. Когда все дети ушли, она подошла к столу мистера Смита и остановилась, сильно краснея.

— Мистер Смит… можно мне с вами поговорить? — голос был тихий, почти шёпот.

Смит поднял глаза и сразу заметил, как сильно она нервничает.

— Конечно, Джессика. Что случилось?

Девочка глубоко вздохнула и выпалила почти одним дыханием:

— Вчера я разбила тарелку за ужином… и мне было очень обидно, что меня не наказали. А ночью мне приснился сон… очень грешный. Мне снилось, что я в пуританское время, меня раздели догола за разбитую посуду и долго пороли по попке и по письке прямо при родителях. Я… я сильно возбудилась во сне. Трусики были совсем мокрые. Я даже ходила к маме и папе ночью, показывала им мокрые трусики и просила, чтобы меня отшлёпали… как тогда. А они сказали, что это ничего страшного и отправили спать.

Она замолчала, опустив голову. Щёки горели.

Смит несколько секунд смотрел на неё внимательно, потом спокойно спросил:

— И теперь ты чувствуешь, что тебя должны были наказать?

Джессика едва заметно кивнула.

— Да… Мне очень стыдно. И… мне это нравится. Я плохая девочка.

Смит медленно встал, подошёл к двери класса и закрыл её на ключ. Щёлкнул замок. Потом опустил жалюзи на окнах, чтобы никто не мог заглянуть внутрь.

— Хорошо, Джессика, — сказал он ровным, строгим голосом, каким говорил на уроке о пуританах. — Если ты действительно хочешь почувствовать, как это было в то время, я могу показать тебе. Закрой глаза на секунду и представь, что сейчас 1685 год, колония Массачусетс. Ты — непослушная девочка, которая разбила тарелку и пришла признаться в своих грязных мыслях.

Джессика закрыла глаза, сердце бешено колотилось.

— Подойди к моему столу, — приказал Смит. — Подними юбку и спусти трусики до колен.

Девочка послушно подошла, дрожащими руками подняла школьную юбку и стянула белые трусики вниз. Теперь она стояла перед учителем с полностью голой нижней частью тела.

Смит сел на стул и посмотрел прямо на её гладкую детскую письку и круглую попку.

— Раздвинь ноги шире, — сказал он спокойно. — Как делали в пуританских семьях. Пусть учитель хорошо видит твоё срамное место.

Джессика раздвинула ноги. Её маленькая писька была уже слегка влажной от волнения.

— Вот так, — продолжал Смит, копируя стиль пуританского учителя. — Смотри, какая ты уже мокрая. В наше время это называлось «доказательством похоти». Девочка, которая течёт от стыда, — особенно грешная. За разбитую тарелку и за грязные сны тебя будут наказывать долго и открыто.

Он взял линейку со стола — длинную, деревянную, довольно жёсткую.

— Наклонись вперёд, положи руки на стол и сильно прогнись в пояснице. Ягодицы должны быть максимально открыты.

Джессика наклонилась, выставив попку. Теперь и попка, и писька были полностью на виду.

Смит начал порку — не слишком сильно, но достаточно жёстко, чтобы было больно и стыдно. Линейка звонко шлёпала по голым ягодицам.

— Раз, — считал он. — Это за разбитую тарелку. Два… Три… Смотри, как твоя попка краснеет. В пуританское время все соседи и семья смотрели бы на это.

Он опустил линейку ниже и несколько раз ударил по внутренней стороне бёдер, а потом — прямо по нежным губкам письки.

Джессика тихо вскрикнула и застонала.

— А это — за твой грешный сон, — спокойно объяснял Смит. — В то время учитель обязательно проверил бы, насколько сильно ты возбуждена. Раздвинь ножки ещё шире… Вот так. Видишь? Твоя маленькая писька уже совсем мокрая и припухшая. Ты наслаждаешься своим унижением, как настоящая маленькая блудница.

Он продолжал шлёпать линейкой — по попке, по бёдрам, по письке, каждый раз сопровождая удары словами:

— «В наше время девочек пороли именно так — открыто, чтобы все видели их срам. Чтобы стыд проникал глубоко. Ты чувствуешь этот стыд, Джессика? Чувствуешь, как всем видно твою детскую письку?»

Джессика уже тяжело дышала, тихо постанывая при каждом ударе. Её попка была ярко-розовой, а писька — мокрой и блестящей.

— Да… — прошептала она дрожащим голосом. — Всем видно… Мне так стыдно… и так приятно…

Смит остановился на минуту, провёл линейкой по её мокрым губкам и сказал тихо, но откровенно:

— В пуританское время тебя бы пороли ещё долго. Может, даже заставили бы стоять с раздвинутыми ногами целый час, пока учитель и другие мужчины смотрели бы, как ты течёшь от наказания. Ты бы стояла здесь голая, с красной попкой и открытой писькой, и все бы обсуждали, какая ты похотливая девочка.

Он дал ещё несколько последних, более сильных шлепков по письке.

— Запомни это чувство, Джессика. Именно так и воспитывали девочек в то время — стыдом и болью в самом интимном месте.

Когда порка закончилась, Джессика стояла, дрожа всем телом, с мокрыми от слёз и возбуждения глазами. Её попка и писька горели.

Смит мягко положил линейку на стол и сказал уже обычным голосом:

— Теперь можешь одеваться. Если захочешь почувствовать это снова — приходи после уроков. Но только если действительно этого хочешь.

Джессика, красная и дрожащая, медленно натянула трусики обратно. Между ног всё пульсировало.

Она тихо прошептала:

— Спасибо, мистер Смит…

Джессика медленно натянула трусики обратно на всё ещё горящую и мокрую письку, одёрнула юбку и стояла перед столом, тяжело дыша. Лицо её было мокрым от слёз и ярко-красным от стыда и возбуждения.

Мистер Смит отложил линейку, сел обратно в своё кресло и достал из верхнего ящика стола пачку сигарет и зажигалку. Он редко курил в школе, но сейчас явно нуждался в этом. Щёлкнула зажигалка. Он глубоко затянулся, выпустил тонкую струю дыма в сторону окна и несколько секунд молчал, глядя на девочку.

Джессика стояла тихо, не зная, уходить ей или нет.

Смит заговорил тихо, скорее для себя, чем для неё, низким, задумчивым голосом:

— Знаешь… вот именно из этого и выросла вся современная Америка. Из этого пуританского лицемерия.

Он сделал ещё одну затяжку, глядя в потолок.

— Они прикрывали Библией самую настоящую похоть. Называли это «борьбой с грехом», «очищением души», «праведным наказанием». А на деле взрослые мужчины получали законное, одобренное церковью и законом право часами разглядывать голые попки и письки маленьких девочек. За любую ерунду — за смех, за разбитую тарелку, за неправильный взгляд. Раздеть, поставить раком, раздвинуть ноги и бить именно туда, где «сидит дьявол». И все вокруг делали вид, что это святое дело.

Смит горько усмехнулся и выпустил дым через нос.

— Это стало фундаментом. Глубокий, извращённый корень. С одной стороны — громкая, истеричная мораль: «Мы самые чистые, мы боимся Бога!» С другой — тайное, очень конкретное наслаждение властью над детским телом и его самым интимным местом. Лицемерие, возведённое в добродетель.

Он посмотрел на Джессику, которая всё ещё стояла перед ним, красная и притихшая.

— А потом это просто эволюционировало. Пуритане ушли, но механизм остался. Теперь вместо Библии используют «права человека», «защиту детей», «борьбу с токсичностью» или «mental health». Но суть та же: найти любой благовидный предлог, чтобы контролировать тело, особенно женское и детское, чтобы публично его стыдить, разоблачать, «исправлять». Сегодня это уже не розга по письке, а публичное унижение в интернете, отмена, доносы, бесконечные «чувствительные темы» и истерики вокруг обнажённого тела.

Смит затянулся ещё раз, голос стал чуть жёстче:

— Вот почему современные США такие странные. С одной стороны — самая сексуально раскрепощённая культура в мире: порно на каждом углу, OnlyFans у школьниц, drag queen story hour для детей. С другой — пуританская ярость при одном намёке на «неправильный» взгляд. Они до сих пор не могут решить: то ли полностью запретить и стыдить тело, то ли выставлять его напоказ под любым соусом. Всё то же самое лицемерие. Просто теперь вместо «во имя Бога» говорят «во имя прогресса» или «во имя безопасности».

Он посмотрел на Джессику почти с сочувствием.

— Ты чувствуешь это, да? Тебе нравится стыд. Тебе нравится, когда тебя унижают и раздевают «по правилам». Потому что где-то глубоко в тебе сидит тот самый пуританский вирус. Ты хочешь, чтобы тебя наказывали «правильно» — долго, открыто, с комментариями про твою маленькую мокрую письку. А современный мир тебе этого не даёт. Он либо делает вид, что секса и стыда вообще нет, либо превращает всё в дешёвый цирк.

Смит затушил сигарету о край металлической пепельницы и тихо добавил:

— Так что запомни, Джессика. То, что я сделал сегодня с тобой линейкой — это всего лишь бледная тень того, что делали с девочками твоего возраста в 1690-х. Они делали это часами, при свидетелях, и называли это спасением души. А мы сегодня делаем вид, что стали лучше. На самом деле мы просто научились лучше прятать свои настоящие желания под новыми словами.

Он кивнул в сторону двери:

— Можешь идти. И если захочешь снова почувствовать «как было тогда» — приходи.

Джессика вышла из класса на ватных ногах. Попка и писька всё ещё горели, трусики снова намокли. В голове крутились слова мистера Смита о корнях американского лицемерия, о Библии как прикрытии для порно и о том, как это всё до сих пор живёт в ней самой.

Она шла по школьному коридору и не знала — плакать ей или улыбаться от странного, глубокого возбуждения.