Ванна в западном крыле. Остров Литтл-Сент-Джеймс, вечер после прибытия

Вилла на западном склоне была самой тихой. Здесь не слышно ни вертолётной площадки, ни криков с главного бассейна. Только шелест пальм и далёкий шум прибоя. Комната для ванн — огромная, мраморная, с потолком из стеклянных блоков, через которые льётся мягкий золотистый свет заката. В центре — круглая ванна, почти бассейн, диаметром метров пять. Вода уже налита, температура ровно 38 градусов, сверху плавает слой белой пены и лепестки гардении. Запах — сладкий, обволакивающий, как будто весь воздух пропитан молоком и ванилью.

Аня сидела на краю мраморной скамьи, всё ещё в том самом чёрном плаще Клэр, который ей накинули в участке. Под плащом — только трусики, уже третьи сутки те же. Она не снимала их даже ночью. Ноги босые, пальцы поджаты, волосы слиплись от соли и пота перелёта.

Дверь открылась без стука.

Вошли четверо. Все примерно одного роста, все в одинаковых «униформах прислуги» — короткие чёрные платья с белыми кружевными фартуками, белые чулки до середины бедра, чёрные туфли на невысоком каблуке. Под платьями — белое бельё: лифчики с тонкими бретелями, трусики-стринги, подвязки. Возраст на вид — тринадцать-четырнадцать. Тела уже не детские, но ещё не женские: маленькие груди, острые соски, которые проступают сквозь ткань, тонкие талии, бёдра, которые только начинают округляться.

Они выстроились полукругом перед Аней, синхронно присели в реверансе — почти театрально.

— Добрый вечер, принцесса, — сказала та, что стояла посередине. Голос мягкий, с лёгким акцентом — может, колумбийский. Звали её Лола. Длинные чёрные волосы заплетены в косу, которая спускалась до поясницы. — Мисс Клэр велела позаботиться о вас. Мы вас вымоем. Как самую важную гостью.

Аня молчала. Только сильнее запахнула плащ.

Лола улыбнулась, не разжимая губ.

— Не бойтесь. Здесь все свои.

Они начали раздеваться одновременно, будто по команде. Сначала фартуки — белые крылья упали на мрамор. Потом платья — расстёгивались сзади, медленно сползали по плечам. Ткань шуршала. Под платьями — белые кружевные лифчики и стринги. Лифчики снимали первыми: маленькие груди освобождались, соски сразу напряглись от прохладного воздуха. У всех — аккуратные, розовые или светло-коричневые, торчащие, как вишенки.

Потом чулки. Каждая садилась на край ванны, медленно скатывала ткань вниз по ноге — от бедра к щиколотке. Кожа блестела от масла, которым они натирались перед сменой. Наконец стринги — тонкие полоски ткани сползали по бёдрам, открывая гладкие лобки, узкие щели, маленькие аккуратные губки. Ни единого волоска. Всё выбрито или удалено лазером — стандарт здесь.

Четверо голых девочек стояли перед Аней — тела блестящие, маленькие груди поднимаются и опускаются от дыхания, между ног — гладкие холмики, разделённые тонкими розовыми линиями.

Лола подошла первой. Наклонилась, мягко развязала пояс плаща. Плащ упал. Аня осталась в одних трусиках — белых, уже сероватых от долгой носки.

— Поднимите руки, принцесса.

Аня послушалась. Лола стянула трусики вниз — медленно, как будто разворачивала подарок. Ткань прошла по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Аня шагнула из них. Теперь и она голая. Тело худенькое, ключицы торчат, грудная клетка почти плоская, только два крошечных розовых соска. Лобок гладкий, щель узкая, едва заметная.

Девочки взяли её за руки и повели к ванне. Вода была горячей, обжигающей. Аня вошла первой, по щиколотки, по колени, по бёдра. Потом села на специальную мраморную ступеньку внутри ванны — так, чтобы вода доходила до груди.

Они вошли следом. Четверо голых тел окружили её.

Это была нуру — скользкое, обволакивающее мытьё всем телом.

Сначала Лола взяла бутылку с нуру-гелем — густым, прозрачным, пахнущим миндалём. Вылила себе на грудь, на живот, между ног. Гель стекал медленно, как сироп. Потом прижалась к Ане спереди — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Скользила вверх-вниз, втирая гель своей кожей в кожу Ани. Соски Лолы тёрлись о плоскую грудь Ани, оставляя влажные дорожки.

Сзади подплыла другая — звали её Софи. Прижалась спиной Ани к своей груди, обхватила руками талию. Её ладони скользили по животу Ани вниз, к лобку, но не проникали — просто гладили, размазывали гель по внутренней стороне бёдер. Софи шептала на ухо:

— Знаешь, с кем я вчера была? С тем прокурором из Манхэттена. Лысый такой, с родимым пятном на шее. Лёг на спину, а я сверху. Думает, что умеет, а на самом деле просто лежал бревном и стонал «глубже, детка». Я ему пять минут двигалась, а он уже кончил. Даже не почувствовала.

Девочки засмеялись тихо, перекатывая смех между собой.

Третья — Миа, самая светлокожая — скользила боком, прижимаясь грудью к руке Ани. Её сосок тёрся о запястье.

— А у меня был судья. Тот толстый, из апелляционного. Сказал: «На колени, девочка, и покажи, как ты любишь справедливость». Я встала раком, он сзади. Двигался как паровоз — пыхтит, потеет, живот шлёпает по моей попе. Через три минуты начал «о-о-о, я сейчас…», а я думаю: «Давай уже, мне ещё троих обслуживать». Кончил мне на спину и сразу убежал в душ. Даже чаевых не оставил.

Четвёртая — Эми — самая младшая на вид — устроилась между ног Ани. Раздвинула её бёдра под водой, прижалась всем телом: грудь к животу Ани, лобок к лобку. Скользила медленно, вверх-вниз, так что их щели тёрлись друг о друга через тонкий слой геля. Эми дышала чаще, щёки порозовели.

— А я… я была с тем сенатором, — прошептала она. — Он любит, когда я сверху и кручу бёдрами медленно. Говорит: «Ты моя маленькая лошадка». А сам лежит, глаза закрыты, рот открыт. Я его специально сжимала внутри, сильно-сильно — он сразу начал дёргаться и просить «не так быстро». А я ещё быстрее. Кончил так, что чуть не заплакал.

Они смеялись — тихо, переливчато, как будто рассказывали анекдоты. Руки, груди, бёдра, животы — всё скользило по телу Ани. Гель делал кожу невероятно чувствительной. Аня дышала чаще. Её соски затвердели, между ног стало горячо, хотя вода была тёплой.

Лола наклонилась к её уху:

— Теперь ты здесь принцесса. Никто не будет делать ничего, чего ты не захочешь. Но если захочешь… мы все научим.

Она провела языком по шее Ани — коротко, влажно. Потом отстранилась.

Девочки продолжали скользить, тереться, смеяться над мужчинами, которые считали себя хозяевами мира, но кончали за три минуты.

Аня закрыла глаза.

Вода плескалась.

Запах гардении и миндаля становился всё сильнее.

Она уже не чувствовала себя грязной.

Она чувствовала себя… нужной.

Западное крыло, после ванны. 21:40

Аня вышла из ванной комнаты босиком, завернувшись в белую хлопковую простыню, которую ей накинула Лола. Кожа всё ещё скользила от остатков нуру-геля, волосы мокрые, прилипли к шее и плечам. Она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой — запах миндаля и гардении остался на ней, как вторая кожа.

Клэр ждала в коридоре.

Стояла, опираясь плечом о стену, руки скрещены на груди. На ней был чёрный шёлковый халат, завязанный небрежно — один край сползал, открывая линию груди до самого соска. Каблуки туфель оставляли красные следы на мраморе. Волосы собраны в низкий тугой пучок, макияж безупречный, но глаза — холодные, как стекло.

— Идём, — сказала она тихо. Ни улыбки, ни тепла.

Аня шагнула за ней. Простыня цеплялась за бёдра, сползала с одного плеча. Они прошли по коридору, потом вниз по узкой винтовой лестнице в маленькую комнату без окон — только одна лампа на потолке, жёсткий свет, деревянный стул посередине и низкий кожаный пуф у стены.

Дверь закрылась. Щелчок замка.

Клэр повернулась.

— Сними простыню.

Аня замерла.

— Я сказала — сними.

Пальцы Ани дрогнули. Простыня упала к ногам. Она стояла голая, кожа ещё розовая от горячей воды, соски напряжены от прохлады комнаты, между ног — гладко, блестяще от геля.

Клэр подошла ближе. Одним движением схватила Аню за подбородок, заставила поднять лицо.

— Ты смеялась.

Аня моргнула.

— Нет… я…

Пощёчина — резкая, открытой ладонью. Звук шёлка по коже. Щека вспыхнула мгновенно.

— Ты. Смеялась. Над гостями.

Вторая пощёчина — с другой стороны. Аня пошатнулась, глаза наполнились слезами.

— Они платят миллионы, чтобы быть здесь. Они решают, кто живёт, кто умирает, кто получает контракт на сто миллионов. А ты и твои новые подружки хихикаете над тем, как быстро они кончают? — голос Клэр оставался ровным, почти шёпотом. — Это не смешно. Это опасно.

Аня опустилась на колени — не по приказу, просто ноги подкосились. Слёзы покатились по щекам, капали на грудь.

— Прости… пожалуйста…

Клэр не ответила. Повернулась к двери, открыла её.

Вошли те же четверо — Лола, Софи, Миа, Эми. Уже не в униформе. Голые, как в ванне, только теперь на шеях — тонкие чёрные кожаные ошейники с серебряными кольцами. Руки за спиной, глаза опущены.

— На пол. Ра-ком. Все четверо.

Они послушались мгновенно. Встали на четвереньки в ряд, попки вверх, спины прогнуты, головы опущены. Лобки гладкие, щели раскрыты от позы — розовые, блестящие от недавнего геля. Ягодицы округлые, но ещё детские, без единой отметины.

Клэр подошла к стене, сняла со специального крюка короткий кожаный стек — тонкий, гибкий, с плоским широким концом.

— Вы знаете правила, — сказала она спокойно. — Никто не смеётся над гостями. Никто не обсуждает их технику, их размер, их скорость. Они — короли. Вы — мебель. Красивая, послушная мебель.

Первый удар — по ягодицам Лолы. Громкий хлопок. Кожа мгновенно покраснела полосой.

Лола дёрнулась, но не вскрикнула. Только выдохнула сквозь зубы.

Второй — Софи. Тоже полоса, чуть ниже. Кожа вспыхнула алым.

Третий — Миа. Удар сильнее — звук был ниже, мясистей. Миа тихо пискнула, бёдра задрожали.

Четвёртый — Эми. Самая младшая на вид — удар пришёлся точно по центру, попка подпрыгнула. Слёзы брызнули сразу.

Клэр била методично, без спешки. По десять ударов на каждую. Попки быстро становились равномерно-красными, потом бордовыми, местами лиловыми. Кожа горела, отпечатки ладони и стеков накладывались друг на друга. Между ног у всех блестело сильнее — не от геля, а от реакции тела.

Аня стояла на коленях в углу, смотрела, слёзы текли без остановки. Она не отводила глаз — Клэр не разрешала.

Когда закончила, Клэр положила стек обратно на крюк.

— Встаньте.

Девочки поднялись медленно. Попки горели, руки прижаты к бокам, глаза мокрые, но никто не плакал в голос.

— А теперь скажите нашей новой принцессе: «Мы больше не будем».

Четыре голоса, хором, дрожащие:

— Мы больше не будем.

Клэр повернулась к Ане.

— Подойди.

Аня встала на ноги, шагнула вперёд. Колени дрожали.

Клэр взяла её за подбородок — мягче, чем раньше, но всё равно твёрдо.

— Ты здесь не для того, чтобы смеяться. Ты здесь для того, чтобы они чувствовали себя богами. Если я ещё раз услышу хоть намёк на насмешку — следующей будешь ты. И не стеком. А тем, что хуже.

Она наклонилась, губы почти коснулись уха Ани.

— Поняла?

Аня кивнула. Слёзы капали на пол.

— Да… поняла.

Клэр отпустила её подбородок.

— Идите. Все. Спать. Завтра рано.

Девочки вышли по одной, тихо, не глядя друг на друга. Попки горели, шагали мелко.

Клэр осталась с Аней.

Подошла вплотную, прижала её к себе — одной рукой за талию, другой погладила по мокрой от слёз щеке.

— Хорошая девочка, — прошептала она. — Плакать можно. Смеяться — нет.

Аня уткнулась ей в грудь. Халат Клэр пах дорогим парфюмом и табаком.

Комната опустела.

Только дыхание — прерывистое у Ани и ровное у Клэр.

Остров спал.

Правила здесь были жёстче, чем в любом полицейском участке.

Гардеробная западного крыла. 22:30

Гардеробная была размером с небольшую квартиру: зеркала от пола до потолка на трёх стенах, четвёртая — стеллажи с вешалками, ящики, коробки, подсветка снизу и сверху. В центре — круглый подиум диаметром два метра, вокруг него — четыре камеры на штативах, маленькие красные огоньки мигают непрерывно. Запись идёт всегда, когда в комнате кто-то есть. Никто не спрашивает разрешения.

Клэр ввела Аню за руку. Девочка всё ещё голая после ванны и наказания, кожа розовая, глаза красные от слёз, между бёдер лёгкий блеск остатков геля. Она пыталась прикрыться ладонями — одну руку на грудь, другую ниже живота, — но Клэр мягко, но твёрдо убрала её руки вниз.

— Здесь не прячутся, — сказала она спокойно. — Руки по швам.

Аня послушалась. Стояла посреди подиума, ноги чуть расставлены, как её поставили. Камеры ловили каждый миллиметр: узкие плечи, плоскую грудь с крошечными торчащими сосками, тонкую талию, гладкий лобок, узкую щель между бёдер, маленькие ступни.

Клэр открыла первую вешалку.

— Первая. Классика.

Белое хлопковое платье-рубашка, длиной до середины бедра, с короткими рукавами и воротником. Под него — белые трусики-слипы и короткие носочки. Клэр подошла вплотную, надела трусики сама: присела, подняла одну ногу Ани, потом вторую, медленно натянула ткань вверх по бёдрам. Ткань плотно обхватила лобок, шов прошёлся точно по щели, слегка раздвинув губки. Аня тихо вдохнула.

Потом платье — через голову, как маленькой девочке. Клэр расправила ткань на плечах, одёрнула подол, поправила воротник. Платье сидело идеально: подчёркивало худобу, но скрывало почти всё. Только когда Аня поворачивалась — подол задирался, открывая нижнюю кромку трусиков.

— Красиво, — сказала Клэр, отступив на шаг. — Но слишком невинно.

Она стянула платье обратно через голову — резко, одним движением. Волосы Ани взъерошились. Потом трусики — вниз по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Аня снова голая. Камеры фиксировали: как ткань сползает, как кожа покрывается мурашками, как соски твердеют от движения воздуха.

Вторая попытка.

Чёрное школьное платье-сарафан, короткое, с белым воротничком и манжетами. Под него — белые гольфы до колен и стринги-танга из тонкого кружева. Клэр надела стринги медленно: сначала спереди, пропустив тонкую полоску между ног — ткань сразу врезалась в щель, разделила губки, задняя нитка исчезла между ягодицами. Аня дёрнулась, когда Клэр подтянула резинку сзади.

Сарафан — через голову. Подол едва прикрывал попку. Клэр заставила повернуться спиной к одной из камер.

— Согнись вперёд.

Аня наклонилась. Подол задрался, открыв ягодицы и тонкую чёрную полоску между ними. Клэр провела ладонью по попке — оценивающе.

— Уже лучше.

Раздевание было быстрее: сарафан снят, стринги стянуты вниз одним рывком. Ткань оставила красный след на бёдрах.

Третья. Короткое платье горничной — чёрное с белым фартуком, кружевные манжеты, подол едва до верхней трети бедра. Бельё — чёрные кружевные трусики с открытой промежностью и лифчик-пуш-ап, который на плоской груди Ани выглядел почти комично.

Клэр надела лифчик, подтянула бретели — чашечки торчали пустыми, соски Ани торчали сквозь кружево. Трусики — специальные, с разрезом спереди и сзади. Клэр раздвинула ноги Ани шире, пропустила ткань так, чтобы губки остались открытыми, видными сквозь прорезь. Аня покраснела до ушей.

— Вот так ты будешь встречать гостей, — сказала Клэр. — С улыбкой и открытой киской.

Она заставила Аню пройтись по подиуму. Каждый шаг — прорезь открывалась и закрывалась, показывая розовую щель. Камеры ловили крупный план.

Раздевание — снова голая. Трусики с прорезью оставили лёгкий отпечаток на коже.

Четвёртая. Пляжная туника — прозрачная белая сетка, под неё ничего. Клэр надела её на голое тело. Ткань ничего не скрывала: соски проступали тёмными точками, лобок и щель — чёткими контурами сквозь ячейки.

— Для бассейна, — пояснила Клэр. — Или для вечеринок у воды.

Сняла за секунду — просто стянула вверх.

Пятая. Латексное боди, чёрное, с молнией спереди от горла до паха. Клэр расстегнула молнию полностью, помогла Ане влезть в ноги, потом натянула вверх. Латекс облепил тело, как вторая кожа: очертил каждый изгиб, каждый сосок, каждый бугорок лобка. Молния застёгнута только до пупка — ниже оставалась открытая щель, губки прижаты и слегка раздвинуты блестящей тканью.

Аня стояла, не дыша. Латекс скрипел при каждом движении.

Раздевание — молния вниз, тело выскользнуло, оставшись в лёгком поту.

Шестая. Школьная форма — юбка-плиссе 25 см, белая блузка прозрачная, галстук, гольфы. Без трусиков. Клэр специально не дала белья.

— Подними ногу на стул.

Аня поставила ногу — юбка задралась, всё открыто. Камеры приблизили.

Сняла форму за минуту.

Седьмая. Пеньюар из шёлка цвета шампанского, короткий, с разрезом до бедра. Под него — стринги из жемчуга. Тонкая цепочка бусин прошла между губками, каждая бусина тёрлась о клитор при движении. Аня шла по подиуму — тихо постанывала, бёдра дрожали.

Клэр сняла пеньюар, потом медленно вытащила жемчужную нить — бусина за бусиной, Аня выгнулась.

Восьмая. Купальник-монокини — одна полоска ткани спереди, ничего сзади. Полоска врезалась глубоко, разделяя губки пополам.

Девятая. Прозрачный комбинезон из сетки — всё видно, даже поры кожи.

Десятая. Последняя. Простое белое боди без рукавов, с глубоким вырезом спереди и сзади. Ткань тонкая, эластичная. Клэр надела его медленно: сначала ноги, потом натянула на бёдра, на талию, на грудь. Ткань обтянула всё: соски торчали, контур вульвы проступал чётко, как нарисованный.

Клэр застегнула молнию сзади.

— Это твоя основная форма на первые дни. Удобная. Открытая. Послушная.

Она отступила. Аня стояла посреди подиума, в белом боди, которое ничего не скрыло, только подчеркнуло. Камеры писали: дыхание Ани, дрожь в коленях, лёгкий пот на шее, красные следы от предыдущих пощёчин на щеках.

Клэр подошла вплотную, взяла её за подбородок.

— Теперь ты выглядишь как наша. Завтра начнём учить, как в этой форме правильно стоять, сидеть, наклоняться, улыбаться.

Она провела пальцем по контуру вульвы через ткань — Аня вздрогнула.

— И как просить, когда захочешь, чтобы тебя трогали.

Клэр выключила свет в гардеробной, но красные огоньки камер остались гореть.

Они вышли.

Запись продолжалась ещё час — просто на всякий случай.

Аня осталась в боди. Она уже не пыталась прикрыться.

Галерея портретов. Западное крыло, 23:15

Клэр вывела Аню из гардеробной по узкому коридору, освещённому только тусклыми бра в форме старинных ламп. На Ане всё то же белое боди — тонкая ткань облепила тело, как влажная кожа, соски проступали тёмными точками, между ног контур вульвы был чётким, почти нарисованным. Босиком — Клэр не разрешила надеть ничего на ноги. Пол холодил ступни.

Они вошли в длинную галерею. Стены — тёмное дерево, на них — портреты в тяжёлых золотых рамах. Не президенты в официальных костюмах. Не короли. Здесь висели другие лица — те же, но в других обстоятельствах. Билл Клинтон в синем платье Моники Левински. Джордж Буш-младший на коленях, с ошейником. Тони Блэр с обнажённой грудью и следами красной помады на шее. Каждый портрет — маслом, реалистично, безжалостно подробно. Свет падал так, что глаза на картинах казались живыми.

Клэр остановилась перед портретом Клинтона.

Он стоял в три четверти, в том самом платье — тёмно-синем, с жемчужным ожерельем, которое Моника надевала в Овальном кабинете. Лицо его было спокойным, почти улыбающимся, но глаза — пустые, как у человека, который уже всё потерял. Платье сидело плохо: слишком узко в плечах, подол задран, открывая волосатые ноги. На полу у его ног — коленопреклонённая фигура Моники, но лицо стёрто, заменено просто силуэтом.

Клэр положила руку Ане на плечо — пальцы твёрдые, ногти впиваются в кожу сквозь ткань боди.

— Смотри внимательно, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Это не шутка. Это напоминание.

Аня смотрела. Дыхание сбивалось.

— Девочки здесь — прислуга. Они убирают дом. Моют полы, меняют бельё, чистят бассейны, готовят завтраки. Но если гость захочет войти — он входит. В любую комнату. В любое время. В любую из них. Без стука. Без вопроса. Без «можно ли». Он просто входит и берёт то, что хочет. Потому что он — гость. А она — мебель.

Клэр повернула Аню лицом к себе. Глаза Клэр — стальные, без тени жалости.

— Ты думаешь, президент — самый главный человек в мире? Думаешь, власть — это Белый дом, Овальный кабинет, ядерная кнопка? Нет.

Она кивнула на портрет.

— Вот он. Самый могущественный человек планеты на тот момент. Командовал армиями. Подписывал законы. Решал, кому жить, кому умирать. А потом пришёл сюда. Или в места вроде этого. И надел платье. И встал на колени. И позволил, чтобы его использовали так же, как он использовал её в том кабинете. Потому что здесь, на острове, правила другие.

Клэр подошла вплотную. Грудь её почти касалась груди Ани. Запах её духов — тяжёлый, табачный, взрослый — смешался с запахом нуру-геля на коже Ани.

— Самые главные — здесь. Те, кто платит. Те, кто прилетает ночью и улетает до рассвета. Те, кто знает, что такое настоящий контроль. Президент может приказать бомбить страну. А здесь его могут заставить лизать пол, пока ему не разрешат встать. И он сделает. Потому что знает: один неверный шаг — и завтра весь мир увидит фото. Или видео. Или услышит запись. И всё кончится.

Клэр провела пальцем по ключице Ани, вниз, по ложбинке между грудей, остановилась на молнии боди.

— Ты теперь тоже часть этого. Не гость. Не хозяйка. Прислуга. Красивая, послушная, всегда готовая. Если гость захочет — ты опускаешься на колени. Если захочет войти — открываешься. Если захочет унизить — улыбаешься и благодаришь. Потому что здесь нет «нет». Есть только «да, сэр» и «спасибо, сэр».

Она взяла Аню за подбородок, заставила смотреть прямо в глаза.

— Повтори.

Аня сглотнула. Голос дрожал.

— Здесь… нет «нет». Только «да, сэр»… и «спасибо, сэр».

Клэр кивнула.

— Хорошо.

Она повернула Аню обратно к портрету.

— Каждый раз, когда будешь проходить мимо этого лица — вспоминай. Он был президентом. А здесь он — девочка в платье. И ты — следующая в очереди, если забудешь своё место.

Клэр отпустила её подбородок.

Спальня Клэр. Западное крыло, 00:20

Комната Клэр была другой — не мраморной и не театральной, как ванные или галереи. Просто большая спальня: огромная кровать с белым шёлковым бельём, низкий свет от двух настольных ламп с абажурами цвета слоновой кости, запах сандала и лёгкого дыма от сигары, которую Клэр курила час назад. На стене — одно зеркало в полный рост, без рамы, просто стекло от пола до потолка.

Аня стояла посреди комнаты в белом боди, которое уже слегка прилипло к коже от пота и остатков геля. Клэр закрыла дверь, повернула ключ. Щелчок был тихим, но окончательным.

— Подойди к кровати, — сказала Клэр спокойно.

Аня сделала три шага. Клэр подошла сзади, встала вплотную — грудь её прижалась к спине Ани, руки легли на плечи.

— Сейчас я раздену тебя. Медленно. И ты будешь запоминать каждое движение. Каждое касание. Каждую паузу. Потому что завтра ты будешь делать это с гостями. И если сделаешь неправильно — я узнаю. Камеры везде.

Пальцы Клэр скользнули к молнии на спине боди. Медленно потянули вниз — зубчики расходились с тихим скрипом. Ткань расходилась, открывая позвоночник — тонкую линию позвонков, впадинку между лопаток. Клэр провела ногтем по этой линии сверху вниз, до копчика. Аня вздрогнула.

— Первое правило: никогда не торопись. Гость платит за время. Чем медленнее — тем дороже.

Молния дошла до поясницы. Клэр развела ткань в стороны, обнажив спину полностью. Положила ладони на лопатки Ани, медленно провела вниз к талии, потом обратно вверх — как будто разглаживала невидимые складки. Кожа Ани покрылась мурашками.

— Второе: всегда касайся так, будто это самое ценное, что у тебя есть. Даже если внутри всё дрожит.

Клэр стянула боди с плеч — ткань сползла по рукам, как вторая кожа. Грудь Ани оголилась — плоская, с крошечными розовыми сосками, которые уже стояли от прохлады и напряжения. Клэр провела пальцами по ключицам, потом вниз — круговыми движениями вокруг сосков, не касаясь их напрямую. Аня тихо выдохнула.

— Видишь? Не трогаешь сразу. Дразнишь. Заставляешь ждать.

Боди спустилось до талии. Клэр опустилась на колени позади Ани — лицо её оказалось на уровне попки. Руки легли на бёдра, медленно стянули ткань вниз. Боди прошло по ягодицам, по бёдрам, по коленям. Когда ткань упала к щиколоткам, Клэр мягко подняла одну ногу Ани, потом вторую — полностью освободила. Теперь Аня стояла голая, спиной к Клэр.

— Ложись на живот. На кровать.

Аня легла. Простыня была прохладной, шёлк скользил по коже. Клэр взяла с прикроватной тумбочки бутылку массажного масла — прозрачного, с запахом иланг-иланга и жасмина. Вылила немного себе на ладони, растерла.

— Третье правило: массаж — это не просто трение. Это контроль. Ты управляешь его дыханием, его возбуждением, его желанием кончить. И ты не даёшь ему этого, пока он сам не попросит.

Клэр села верхом на бёдра Ани — не полностью, только коленями по бокам, чтобы вес не давил. Ладони легли на спину Ани — тёплые, скользкие. Начала с плеч: медленные, глубокие круги, разминая мышцы. Потом вниз по позвоночнику — большим пальцем вдоль каждого позвонка, надавливая чуть сильнее на пояснице. Аня тихо застонала — не от боли, от ощущения.

— Запоминай давление. Здесь — сильно, чтобы расслабить. Здесь — легко, чтобы пощекотать. А вот здесь…

Клэр провела ладонями по ягодицам — сначала просто размазывая масло, потом сжала их, раздвинула чуть в стороны. Большой палец прошёлся по ложбинке между ягодицами, не проникая, только надавливая на вход. Аня дёрнулась.

— …здесь — очень осторожно. Гость может захотеть и сзади. Но ты не даёшь сразу. Ты дразнишь.

Она перевернула Аню на спину — одним плавным движением. Теперь Аня лежала лицом вверх, ноги слегка раздвинуты, грудь поднимается и опускается чаще.

Клэр налила масло на живот Ани — тонкую струйку от пупка вниз. Ладони легли на рёбра, скользнули вверх к груди. Обхватили маленькие холмики, сжали соски между пальцами — не сильно, но достаточно, чтобы Аня выгнулась.

— Четвёртое: грудь — это центр. Ты можешь играть с ней часами. Крутить, тянуть, щипать. Но всегда смотри в глаза. Всегда улыбайся. Всегда шепчи: «Вам нравится, сэр?»

Клэр наклонилась, провела языком по одному соску — коротко, влажно. Потом по второму. Аня тихо пискнула.

Потом руки Клэр пошли ниже. По животу, по бёдрам. Раздвинули ноги Ани шире. Масло стекало по внутренней стороне бёдер. Клэр положила ладонь на лобок — полностью покрыла его. Большой палец лёг вдоль щели, надавил, но не проник. Медленно двигала вверх-вниз, размазывая масло, заставляя губки раскрываться и закрываться.

— Пятое: здесь — самое важное. Никогда не входи пальцами сразу. Сначала — только снаружи. Дразни клитор, но не трогай его напрямую. Пусть он сам вылезет. Пусть она сама попросит.

Аня дышала рвано, бёдра дрожали. Клэр ввела один палец — медленно, только на фалангу. Потом второй. Двигала ими внутрь-наружу, чуть загибая, находя точку внутри. Аня выгнулась, рот открылся без звука.

— Запоминай, — шептала Клэр. — Как дышит тело. Как сжимается внутри. Как становится мокро. Как она краснеет. Как просит ещё.

Она вытащила пальцы, наклонилась, провела языком по всей длине щели — от низа до верха. Аня всхлипнула.

Клэр отстранилась.

— Всё. Запомнила?

Аня кивнула — слёзы в глазах, губы дрожат.

— Да… запомнила.

Клэр встала, вытерла руки полотенцем.

Она накрыла Аню простынёй.

— Спи. Силы понадобятся.

Аня лежала на спине, тело всё ещё горело от масла и касаний. Между ног пульсировало. Она закрыла глаза.

Она уже знала, как правильно раздевать. Как правильно касаться. Как правильно заставлять ждать.

И как правильно не кончать самой — пока не разрешат.

Спальня Клэр. 00:45

Клэр лежала на спине посреди кровати, халат распахнут, руки закинуты за голову. Тело её было расслабленным, но глаза следили за каждым движением Ани внимательно, как у тренера на ринге. Аня стояла у края кровати голая — масло ещё блестело на коже, между ног всё пульсировало от предыдущего массажа, но она не жаловалась. Она знала, что сейчас её очередь показывать.

— Начинай, — сказала Клэр тихо. — Точно так, как я показала. Медленно. С контролем.

Аня забралась на кровать на колени. Налила масло на ладони, растерла. Сначала положила руки на плечи Клэр — круговые движения, глубокие, разминающие. Клэр выдохнула через нос, но ничего не сказала. Аня спустилась ниже — по ключицам, по ложбинке между грудей. Пальцы обошли соски кругами, не касаясь. Клэр чуть приподняла грудь — намёк, что ждёт.

Аня наклонилась, провела языком по одному соску — коротко, влажно. Потом по второму. Клэр тихо хмыкнула.

— Хорошо… пока.

Аня продолжила вниз — ладони по рёбрам, по животу. Раздвинула ноги Клэр шире — та не сопротивлялась. Масло стекало по внутренней стороне бёдер Клэр. Аня положила ладонь на лобок — полностью, как учила. Большой палец лёг вдоль щели, надавил, но не проник. Медленно вверх-вниз.

Клэр дышала ровнее.

Аня ввела один палец — медленно, на фалангу. Потом второй. Загибала их внутрь, искала точку. Клэр слегка выгнулась.

— Сильнее, — сказала она.

Аня надавила сильнее. Клэр застонала тихо.

Но потом Аня слишком резко вытащила пальцы — забыла правило «никогда не торопись». Клэр мгновенно открыла глаза.

— Ошибка.

Она села, схватила Аню за волосы у корней — не сильно, но твёрдо — и перевернула её на живот. Аня упала лицом в простыню. Клэр села сверху, коленями прижала её бёдра.

— За каждую ошибку — наказание.

Первая пощёчина — открытой ладонью по правой ягодице. Звук хлопка разнёсся по комнате. Кожа вспыхнула красным.

Вторая — по левой. Аня тихо пискнула.

Третья — ниже, ближе к бедру. Четвёртая — снова по центру. Клэр била ритмично, без злобы, но точно — каждый удар оставлял отпечаток ладони. Ягодицы Ани быстро покраснели, потом стали бордовыми. Аня дёргалась, но Клэр держала её за волосы, не давая поднять голову.

— Считай, — приказала она.

— Один… два… три… — голос Ани дрожал.

На десятом ударе слёзы уже текли.

Клэр остановилась. Провела ладонью по горячей коже — успокаивающе, но с лёгким нажимом.

— Продолжай массаж. С нуля. И теперь правильно.

Аня перевернулась на спину — лицо мокрое, щёки красные, глаза блестят. Она снова налила масло, но руки дрожали. Начала с плеч Клэр — медленно, кругами. Спустилась к груди — обошла соски, потом взяла их пальцами, покрутила. Клэр выдохнула одобрительно.

Аня пошла ниже. Раздвинула ноги Клэр. Положила ладонь на лобок. Дразнила большим пальцем — вверх-вниз, кругами по клитору, но не касаясь напрямую. Клэр начала дышать чаще.

Аня ввела два пальца — медленно, глубоко, загибая. Двигала ритмично, чувствуя, как внутри Клэр сжимается. Клэр схватила её за запястье — не останавливая, а направляя.

— Вот так… глубже…

Аня послушалась. Клэр застонала громче.

Но потом Аня снова ошиблась — ускорила темп слишком рано. Клэр резко сжала её запястье.

— Ещё раз.

Она перевернула Аню на бок, шлёпнула по уже горящей попке — три быстрых удара. Аня всхлипнула в голос.

— Слёзы — это нормально. Но ошибки — нет.

Аня кивнула, слёзы капали на простыню.

Клэр легла обратно, раздвинула ноги шире.

— Докончи. Ртом.

Аня опустилась между ног Клэр. Лицо её было мокрым от слёз. Она провела языком по всей длине щели — медленно, от низа до верха. Клэр выгнулась. Аня повторила — сильнее, глубже. Язык вошёл внутрь, потом вышел, обвёл клитор кругами. Клэр схватила её за волосы, прижала ближе.

— Не останавливайся…

Аня лизала, сосала, проникала языком. Слёзы смешивались с влагой Клэр. Клэр дышала тяжело, бёдра дрожали. Наконец она сжалась всем телом, застонала длинно, низко — кончила, прижимая лицо Ани к себе.

Когда всё закончилось, Клэр отпустила волосы. Аня осталась лежать — щека на внутренней стороне бедра Клэр, губы у самой вульвы, слёзы всё ещё текли, дыхание прерывистое.

Клэр погладила её по голове — почти нежно.

— Молодец. Почти правильно.

Аня не ответила. Только прижалась губами к горячей, влажной коже Клэр — не целуя, просто касаясь.

Клэр улыбнулась в темноту.

— Спи так. Завтра продолжим.

Аня закрыла глаза. Слёзы высыхали на щеках. Между ног у неё всё ещё горело от шлепков и желания, которое она не имела права удовлетворить.

Утренний холл. Главный дом, 06:45

Солнце только-только пробивалось сквозь высокие окна с тяжёлыми шторами, заливая мраморный пол золотистыми полосами. Воздух пах лимонной полиролью, свежим кофе из кухни и лёгким потом молодых тел. Девочки-прислуга уже работали полчаса — все в одинаковых чёрных платьях горничных с белыми кружевными фартуками, подол до верхней трети бедра, белые чулки с подвязками, чёрные туфли на низком каблуке. Под платьями — белые хлопковые трусики и лифчики, но лифчики были тонкие, почти прозрачные, соски проступали сквозь ткань при каждом движении.

Старая негритянка по имени Миссис Рут стояла в центре холла — невысокая, плотная, лет шестидесяти пяти, в строгом чёрном платье до колен и белом переднике. Волосы собраны в тугой пучок, на шее — серебряный медальон. В руке — тонкая деревянная линейка длиной в локоть, которой она постукивала по ладони. Голос у неё был низкий, командный, с южным акцентом, который резал воздух, как нож.

— Быстрее, девочки! Пол не сам себя вымоет! Лола — пыль на карнизах! Софи — зеркала! Эми — вазы! А ты, Миа, на колени — и за пол!

Миа — самая светлокожая из четверых — уже стояла на четвереньках в дальнем конце холла. Ведро с мыльной водой рядом, большая губка в руке. Платье задралось до талии, попка вверх, чулки натянуты, белые трусики плотно облегают ягодицы, шов между ног врезался в щель. Она двигалась ритмично: вперёд — губка по мрамору, назад — попка покачивается. Волосы собраны в хвост, щёки порозовели от усилий.

Миссис Рут прошла мимо, посмотрела сверху вниз.

— Поправь фартук, детка. И не ленись — судья скоро спустится.

Как по команде, в холл вошёл он — судья Харпер, один из постоянных гостей. Лет шестидесяти, высокий, седые волосы зачёсаны назад, в белой рубашке с расстёгнутым воротником и брюках цвета хаки. В руке — чашка кофе, которую он держал небрежно. Взгляд ленивый, но цепкий — как у человека, привыкшего, что его слушаются мгновенно.

Он остановился в двух шагах от Мии.

— Доброе утро, Миссис Рут.

— Доброе утро, ваша честь, — ответила старуха, чуть склонив голову.

Судья Харпер кивнул на Мию, которая продолжала мыть пол, не поднимая глаз.

— Эта… симпатичная. Пусть снимет трусики.

Миссис Рут не моргнула.

— Конечно, ваша честь.

Она подошла к Мие, наклонилась, взяла её за подбородок, заставила поднять лицо.

— Слышала? Трусики долой. Быстро.

Миа замерла на секунду. Потом опустилась ниже — на локти, попка ещё выше. Руки потянулись назад, зацепили резинку трусиков. Медленно стянула их вниз — ткань прошла по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Она подняла одну ногу, потом вторую — трусики остались лежать на мокром полу, как белый флаг.

Теперь всё было видно.

Ягодицы раздвинуты позой — между ними открытая ложбинка. Анус маленький, розовый, плотно сжатый, как бутон. Ниже — щель, узкая, гладкая, внешние губы чуть припухшие от утренней прохлады и напряжения. Внутренние губки едва выглядывают, цвет чуть темнее. Всё сухое, аккуратное, блестящее только от света, падающего через окно.

Миа продолжила мыть пол — теперь каждый раз, когда она тянулась вперёд губкой, попка раздвигалась сильнее, анус и щель открывались полностью. Когда отодвигалась назад — всё сжималось, но оставалось на виду.

Судья Харпер стоял, пил кофе маленькими глотками, смотрел сверху вниз. Ни слова. Только лёгкая улыбка в уголке рта.

Миссис Рут прошлась вдоль ряда девочек, линейкой шлёпнула Лолу по бедру — не сильно, но звонко.

— Не глазей! Работай!

Потом подошла к Мие, наклонилась, шлёпнула линейкой по уже обнажённой попке — раз, два, три. Кожа вспыхнула красными полосками.

— Шире ноги, детка. Чтобы его честь всё видел как следует.

Миа послушно раздвинула колени шире. Теперь щель раскрылась больше — виден крошечный вход, розовый, тугой. Анус подмигивал при каждом движении.

Судья допил кофе, поставил чашку на ближайший столик.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Продолжай, милая.

Миа кивнула, не поднимая глаз. Губка снова поехала по мрамору. Попка покачивалась. Всё на виду.

Судья прошёл мимо, похлопал Миссис Рут по плечу.

— Отличная дисциплина, как всегда.

Он вышел в сторону террасы.

Миссис Рут посмотрела на Мию.

— Не останавливайся. Пока пол не будет блестеть — не вставай.

Миа продолжила. Слёзы не текли — только щёки горели. Между ног от напряжения и стыда начало теплеть.

Остальные девочки работали молча. Никто не смотрел в её сторону.

Только Миссис Рут иногда проходила мимо и шлёпала линейкой — для напоминания.

Утро продолжалось.

Пол блестел всё сильнее.

А между ягодиц Миа всё оставалось открытым — для любого, кто пройдёт мимо.

Кухня главного дома. 07:30

Кухня была огромной — профессиональная, с длинными стальными столами, рядами ножей на магнитных полосах, плитами с шестью конфорками и двумя духовками размером с небольшую печь. Запах свежего хлеба, кофе и цитрусового моющего средства. Утренний свет лился через высокие окна, отражаясь от нержавейки.

Аня стояла у раковины в своём белом боди — то самое, которое Клэр выбрала вчера последним. Ткань уже слегка прилипла к телу от утренней влажности, соски торчали, контур вульвы проступал чётко. Она пыталась мыть посуду — стопка тарелок от завтрака, бокалы с осадком апельсинового сока. Руки дрожали, вода плескалась на фартук, который ей выдали поверх боди — короткий, белый, почти прозрачный.

Миссис Рут вошла без предупреждения. В руках — поднос с пустыми чашками, который она поставила на стол с громким стуком.

— Растяпа, — произнесла она низко, почти ласково, но с той интонацией, от которой по спине бегали мурашки. — Посмотри на себя. Вся в мыле, в каплях, а посуда всё равно грязная. Ты не горничная, ты позор.

Аня опустила голову. Пальцы сжали губку сильнее.

— Извините, миссис Рут…

— Извините? — Старуха подошла ближе. Линейка в руке постукивала по ладони. — Извиняются, когда ошибаются один раз. А ты уже третий раз за утро разливаешь воду. И смотришь в пол, как виноватая кошка.

Она обошла Аню сзади, взяла её за подбородок, заставила поднять лицо.

— Здесь не любят растяп. Здесь любят послушных. А послушные работают чисто. И красиво.

Миссис Рут взяла край фартука, оторвала его одним рывком — завязки развязались, ткань упала на пол.

— Снимай боди. Будешь работать голой. Может, тогда перестанешь разливать.

Аня замерла. Глаза расширились.

— Пожалуйста… миссис Рут…

Линейка шлёпнула по бедру — резко, звонко. Кожа вспыхнула красной полосой.

— Я сказала — снимай.

Аня дрожащими руками потянулась к бретелям. Стянула одну, потом вторую. Боди сползло по груди — соски напряглись от прохладного воздуха кухни. Ткань прошла по талии, по бёдрам. Когда она наклонилась, чтобы стянуть его с ног, попка открылась полностью — ягодицы раздвинулись, анус и щель на виду. Миссис Рут стояла сзади, смотрела.

Боди упало к щиколоткам. Аня выпрямилась — голая, руки инстинктивно прикрыли грудь и низ живота.

— Руки по швам, — приказала Рут.

Аня послушалась. Стояла посреди кухни — худенькая, ключицы торчат, плоская грудь с розовыми сосками, гладкий лобок, узкая щель между бёдер. Ноги слегка дрожали.

Миссис Рут взяла её за руку, подвела к длинному столу.

— Наклонись. Руки на столе. Ноги шире.

Аня легла грудью на холодную сталь. Попка вверх, ноги раздвинуты. Всё открыто — щель раскрылась, губки слегка разошлись, анус сжат.

Первая шлепок — линейкой по правой ягодице. Звук сухой, резкий. Аня пискнула.

Второй — по левой. Полоса красная, ровная.

Третий — ниже, по складке под ягодицей. Четвёртый — по центру, точно по ложбинке. Аня дёрнулась, слёзы брызнули.

— Считай, растяпа.

— Один… два… три… — голос ломался.

На пятом ударе слёзы потекли по щекам, капали на стол. На десятом — она уже всхлипывала тихо, попка горела равномерно-алым, кожа горячая на ощупь.

Миссис Рут остановилась. Провела ладонью по разгорячённым ягодицам — медленно, почти успокаивающе.

— Теперь работай. Мой пол на четвереньках. Без тряпки. Руками. И чтобы блестел.

Аня сползла со стола на колени. Пол холодный, мраморный. Она встала на четвереньки — попка вверх, ноги раздвинуты, щель и анус на виду. Ведро с водой рядом. Она опустила руки в воду, начала тереть пол ладонями — кругами, вперёд-назад. Каждый раз, когда тянулась вперёд, тело вытягивалось, грудь касалась пола, соски тёрлись о холодный мрамор. Когда отодвигалась — попка поднималась выше, всё открыто.

Слёзы капали на пол, смешивались с водой. Она вытирала их локтем, продолжала мыть.

Миссис Рут стояла рядом, наблюдала.

— Красивее, детка. Прогни спину сильнее. Пусть всё видно.

Аня прогнулась. Щель раскрылась шире — розовая, влажная от слёз и напряжения. Анус подмигивал при каждом движении.

Старуха наклонилась, шлёпнула ладонью по попке — не линейкой, просто рукой. Звук мясистый, тёплый.

— Хорошая девочка. Теперь до блеска. И не смей плакать громко — гости услышат.

Аня кивнула. Слёзы текли молча.

Она мыла пол — голая, на четвереньках, попка горит, всё на виду.

Кухня наполнялась запахом лимона и солёных слёз.

А работа только начиналась.

Кухня главного дома. 08:15

Аня всё ещё стояла на четвереньках, голая, ладони скользили по мокрому мрамору, оставляя разводы пены. Попка горела от шлепков Миссис Рут — кожа была горячей, алой, каждый вдох отзывался лёгким покалыванием в ягодицах. Ведро с водой уже почти опустело. Пол блестел — почти идеально, но Аня продолжала тереть, потому что старуха не сказала «хватит».

Внутри всё пульсировало.

Самая большая беда Ани была не в шлепках, не в унижении, не в том, что её заставляли работать голой перед всеми. Самая большая беда — в том, как её тело предавало её каждое утро.

С того момента, как Клэр вчера закончила массаж и оставила её лежать с губами у своей вульвы, Аня не могла остановить это. Влагалище сжималось ритмично, пустое, жадное, как будто внутри была дыра, которую никто не заполнял. Она чувствовала каждое сокращение — тугое, горячее, почти болезненное. Хотелось, чтобы что-то вошло. Не обязательно член — хотя мысль об этом тоже заставляла щель пульсировать сильнее. Хотелось пальцев Клэр — тех самых, длинных, уверенных, которые вчера загибались внутри и находили точку, от которой всё тело выгибалось дугой. Хотелось, чтобы Клэр вошла резко, глубоко, три-четыре раза подряд, и тогда наконец-то разрядилось бы это невыносимое напряжение.

Но нельзя.

Камеры были везде. Маленькие чёрные глазки в углах потолка кухни, над плитой, над раковиной, над дверью. Красные огоньки горели постоянно. Всё писалось. Если она сейчас опустит руку между ног, если просто коснётся клитора хотя бы кончиком пальца — Клэр узнает. Узнает Миссис Рут. Узнают гости. И тогда наказание будет не линейкой по попке. Тогда будет что-то хуже — заставят стоять с раздвинутыми ногами часами, с вибратором внутри на самой низкой скорости, пока не начнёт умолять, или хуже — просто смотреть, как другие получают то, чего ей хочется, а ей — нет.

Аня сжала зубы. Снова потянулась вперёд — грудь коснулась холодного пола, соски затвердели ещё сильнее от контраста. Когда отодвинулась назад — влагалище сжалось особенно сильно, как будто внутри что-то щёлкнуло. Она тихо застонала сквозь зубы — звук получился жалобный, почти кошачий.

Миссис Рут услышала.

Подошла сзади, наклонилась.

— Что это у нас? Уже течёт, растяпа?

Аня замерла. Между бёдер действительно стало влажно — не от воды, от неё самой. Тонкая прозрачная ниточка тянулась от щели вниз, капнула на мрамор.

Старуха хмыкнула.

— Вижу. Тело-то честнее тебя. Хочется, да? А кончить нельзя. Правила простые: оргазм — только с разрешения. И только когда гость или Клэр скажут.

Она провела пальцем по внутренней стороне бедра Ани — снизу вверх, собрала каплю влаги, поднесла к глазам, потом вытерла о попку Ани.

— Продолжай мыть. И не смей трогать себя. Если я увижу хоть одну руку между ног — привяжу тебя к столу и оставлю так до обеда. С включённым вибратором на единичке. Пусть все гости проходят мимо и смотрят, как ты корчишься.

Аня кивнула — слёзы снова покатились, но она не всхлипывала. Просто тёрла пол сильнее, быстрее. Каждый раз, когда тянулась вперёд, грудь тёрлась о мрамор, соски болели от трения. Каждый раз, когда отодвигалась — влагалище сжималось вокруг пустоты, стенки скользили друг о друга, требуя заполнения. Клитор набух, торчал, пульсировал в такт сердцебиению. Хотелось засунуть туда хоть что-то — палец, два, три, кулак, если понадобится. Хотелось, чтобы Клэр вошла в кухню прямо сейчас, схватила её за волосы, поставила раком на стол и трахнула пальцами до крика.

Но Клэр не приходила.

Только камеры смотрели.

Аня продолжала мыть. Пол блестел всё сильнее. Между ног — всё мокрее. Тело дрожало от неудовлетворённого желания. Влагалище сжималось и разжималось в пустоте, как будто молило: «Пожалуйста, хоть что-нибудь».

Она знала, что продержится. Пока не разрешат — продержится. Но каждая минута была пыткой.

Самая большая беда Ани была именно в этом: тело хотело кончить так сильно, что слёзы текли сами собой, а она всё равно не могла. И не могла попросить.