Это моя новая работа, снова фанфик про Гермиону Грейнджер. Возможно, не совсем формат для данного сайта - в этой работе будут откровенные сцены, но не сразу, первых пяти главах их нет. По этой причине выкладываю начальные главы одним текстом.

Начиная с 6-й главы, эротики будет много. Те, кто читал другие мои работы, примерно знают чего ожидать.

Распад

Глава первая

Треск раздался за спиной, когда я убирала пыль с книжной полки. Резкий, сухой, неожиданный. Я обернулась и увидела на каминной полке нашу свадебную фотографию в серебряной рамке — и зигзагообразную трещину, прорезавшую стекло ровно посередине. Трещина разделила наши улыбки: мою, счастливую и немного напряжённую, и Рона — широкую, беспечную. Стекло ещё держалось, но в нём уже читалась неминуемая гибель.

— О чёрт, — пробормотал Рон, входя в гостиную с кружкой чая в руках. Он остановился, увидев фотографию. — Снова? Это уже вторая рамка за месяц.

— Это не магия, — тихо сказала я, всё ещё глядя на трещину. — Просто старое стекло. Напряжение.

— Как и всё в этом доме, — резко бросил он, ставя кружку на стол так, что чай расплескался. — Напряжение, напряжение, вечное напряжение!

Внутри у меня что-то сжалось. Не больно — скорее, как будто кто-то натянул туго струну и оставил её дрожать.

— Рон, пожалуйста. Не начинай.

— Я не начинаю! — голос его сорвался на крик. — Ты начинаешь! Ты смотришь на эту чёртову рамку так, как будто это какой-то знак! Как будто наша жизнь — это учебник по предсказаниям, где ты ищешь скрытый смысл!

Он подошёл ближе. Его лицо, такое милое и знакомое, было искажено гримасой, которую я научилась узнавать за последние два года. Смесь обиды, гнева и того самого, неизбывного чувства, которое отравляло всё.

— Я просто констатирую факт, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Рамка треснула. Это физика, а не пророчество.

— Для тебя всё — физика! Всё — логика! Всё — факты! — он говорил теперь почти шёпотом, но каждый звук резал воздух. — А чувства? А просто... быть? Этого для тебя не существует, да?

Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Методика, которую я выработала, чтобы не кричать в ответ.

— Рон, мы это уже обсуждали. Тысячу раз.

— Обсуждали? — он фыркнул, и звук этот был полон такого презрения, что я открыла глаза. — Ты читала мне лекции! Лекции о том, как мне следует себя чувствовать! Как я должен справляться со своими «необоснованными эмоциями»!

Он использовал мои же слова против меня. И как всегда — вырвал их из контекста.

— Я пыталась помочь, — проговорила я. Голос предательски дрогнул.

— Помочь? — он засмеялся, и смех его был горьким, безрадостным. — Ты пыталась меня исправить, Гермиона! Ты с самого начала считала, что я не дотягиваю до тебя, да? Что ты, умнейшая ведьма столетия, снизошла до простого, глупого Рона Уизли?

Это было несправедливо. Чудовищно несправедливо. Но попробуй докажи это человеку, который уже всё для себя решил.

— Я никогда так не думала, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Никогда.

— А как же тогда? — он сделал шаг вперёд, и я почувствовала запах его нелепого одеколона — того самого, который когда-то вызывал у меня улыбку, а теперь лишь ассоциировался с ссорами. — Почему каждый раз, когда я предлагаю что-то простое — сходить в паб, посмотреть квиддич, просто поваляться на диване — ты смотришь на меня, как на отсталого ученика? Почему ты вздыхаешь, когда я что-то забываю? Почему ты поправляешь меня при друзьях?

— Потому что ты иногда ошибаешься, Рон! — не выдержала я. — И потому что некоторые твои «простые» идеи безответственны! Мы не подростки, у нас есть обязанности, карьера...

— Вот! — он торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Карьера! Твоя карьера! Ты живёшь ради неё! А я — я просто помеха в твоём великом восхождении к вершинам Министерства!

Это был старый, избитый аргумент. Но сегодня он прозвучал как последний гвоздь.

— Это не правда, — сказала я тихо. Но внутри что-то надломилось. Окончательно. — Я живу ради нас. Жила. Но ты... ты больше не веришь в «нас», да? Ты веришь только в то, что я тебя недооцениваю. Презираю. Считаю глупым.

Он замолчал. Глаза его, ярко-голубые, смотрели на меня с мучительной смесью любви и ненависти. Он любил меня. Наверное. Но его любовь душила нас обоих. Она была ревнивой, подозрительной, вечно жаждущей доказательств, которых я не могла дать — потому что никакие доказательства не могли исцелить его комплекс неполноценности, раздутый до чудовищных размеров.

— А как же иначе? — наконец произнёс он, и голос его сломался. — Ты проводишь вечера за документами. Ты говоришь с коллегами о вещах, которых я не понимаю. Ты... ты сияешь, когда говоришь о работе. А когда говоришь со мной... твой взгляд тускнеет.

Это была неправда. Нет, это была его правда. Искажённая линзой его собственных страхов.

— Я устала, Рон, — сказала я. И в моём голосе, видимо, прозвучало что-то такое, что он даже отшатнулся. — Устала оправдываться. Устала доказывать. Устала ходить по этому минному полю, где каждый мой шаг, каждое слово, каждый взгляд может оказаться ошибкой в твоих глазах.

Он смотрел на меня, и я видела, как страх мелькнул в его глазах. Страх потерять. Но было уже поздно.

— Что... что ты хочешь сказать? — пробормотал он.

— Я хочу сказать, что больше не могу, — слова вырывались сами, тихие, но неумолимые. — Я не могу жить с человеком, который видит во мне не жену, а вечного экзаменатора. Не могу дышать в этой атмосфере вечных подозрений. Ты ревнуешь меня к моей работе, к моим друзьям, к моим мыслям, Рон! К моим собственным мыслям!

— Я не... — начал он, но я перебила.

— Ты ревнуешь! Когда мы в прошлом месяце ужинали с Гарри, и ты весь вечер сидел насупленный, потому что я и Гарри заговорили о реформе законодательства! Ты думал, мы флиртуем?

Он покраснел. От стыда или злости — я не знала.

— Я просто... ты с ним говоришь иначе. Увлечённее.

— Потому что он понимает, о чём я! — выкрикнула я, наконец сорвавшись. — Потому что он не смотрит на меня, как на предательницу, когда я говорю о том, что меня волнует! Я не могу больше извиняться за свой интеллект, Рон! Не могу притворяться менее умной, менее амбициозной, чем я есть! Это убивает меня!

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и густая. Рон стоял, опустив голову. Его плечи ссутулились.

— Значит, это правда, — прошептал он. — Я тебе не пара. Я всегда это знал.

В этих словах не было вызова. Была лишь горькая, беспросветная капитуляция. И это было хуже всего. Он не боролся. Он просто признавал своё поражение в войне, которую сам же для себя и придумал.

— Не в том смысле, в каком ты думаешь, — устало сказала я. — Мы просто... разные. И мы делаем друг друга несчастными. И я больше не верю, что это можно исправить.

Он поднял на меня глаза.

— Значит... конец?

Я кивнула. Сделать это было невыносимо больно, но под этой болью было странное, ледяное облегчение. Как будто я наконец вынула занозу, которая гноилась годами.

— Думаю, да.

Он не стал спорить. Не стал кричать. Он просто развернулся и вышел из комнаты. Я пошла на кухню, чтобы выпить воды. Через минуту я услышала, как в камине взметнулось пламя, когда он ушел.

Я вернулась в пустую гостиную и замерла, глядя на треснувшую фотографию. Потом медленно подошла, взяла её в руки. Стекло хрустнуло под пальцами, окончательно рассыпаясь. Я вынула фотографию, разорвала её пополам по линии той самой трещины. Свою половину положила на стол. Его — оставила рядом.

Так начался распад.

***

Совиная почта принесла известие из Норы на следующий день. Не письмо от Молли — просто короткая записка от Артура, написанная деловым, сухим тоном, которого я никогда от него не слышала. Они ожидают меня в воскресенье в пять.

Я не хотела пользоваться камином, потому трансгрессировала на край участка. Дорога в Нору казалась долгой. Каждый шаг по знакомой тропинке отдавался тяжестью в груди. Дом казался теперь чужим, его стены враждебно выпирали из земли.

Молли открыла дверь сама. Она не улыбалась. Просто отступила, пропуская меня внутрь.

Кухня пахла так же — корицей, яблочным пирогом и сушёными травами. Но уют этот был теперь для меня закрыт. Как книга на незнакомом языке.

— Садись, Гермиона, — сказала Молли, не глядя на меня. Она хлопотала у печи, её спина была напряжённой прямой линией.

Я села. Стол передо мной был пуст. Ни чая, ни печенья. Просто полированное дерево.

— Рон рассказал, — начала Молли, всё ещё стоя ко мне спиной. Голос её дрожал, но не от слёз. От сдержанной ярости. — Он сказал, что ты бросаешь его.

— Это было взаимное решение, — попыталась я объяснить, но Молли резко обернулась.

— Взаимное? — её глаза, обычно такие тёплые, сверкали холодным огнём. — Мой мальчик разбит в пух и прах, Гермиона! Он не ест, не спит! Он говорит, что ты считаешь его глупым, недостойным тебя! И ты называешь это взаимным решением?

Я чувствовала, как по спине ползут предательские мурашки. Но слёзы не приходили. Только та же ледяная пустота.

— Молли, вы не всё понимаете. Наш брак... он давно был несчастливым. Рон... он постоянно ревновал, сомневался во всём...

— Ревновал? — Молли фыркнула. — К чему ему ревновать? Он отдал тебе всё! Своё сердце, свою жизнь! А ты... ты всегда смотрела на него свысока. Всегда. С самого начала.

Это было ударом ниже пояса. Она просто говорила его словами. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Разве она не видела? Разве она не замечала, как её собственный сын изводил себя и меня своими страхами?

— Я любила его, — прошептала я. — Но любить недостаточно, когда...

— Когда что? — Молли наклонилась ко мне через стол. Её лицо было искажено гневом. — Когда ты решила, что он недостаточно хорош для тебя? Для великой Гермионы Грейнджер? Той, которая всегда всё знает лучше?

— Это несправедливо, — вырвалось у меня. Голос сорвался. — Вы не знаете, каково это — жить с человеком, который в каждом твоём взгляде ищет подтверждение своей неполноценности!

— А ты искала способы эту неполноценность исправить? — Молли выпрямилась, сложив руки на груди. — Или ты просто сдалась?

— Нельзя исправить другого человека. Человек может измениться только сам, если сильно этого хочет.

Молли всплеснула руками:

— Рон не идеален, я знаю! Он вспыльчивый, упрямый! Но он добрый! И преданный! И он любил тебя! А ты... ты просто выбросила его, как старую мантию!

Больше я не могла слушать. Я встала, и стул с громким скрипом отъехал назад.

— Мне жаль, что вы так думаете, — сказала я, и каждое слово давалось с огромным усилием. — И мне жаль, что Рон страдает. Но я не могу больше жить в этой тюрьме. Даже ради вас. Даже ради него.

Я повернулась к выходу. Молли не остановила. Лишь бросила мне вслед:

— Ты сделала свой выбор, девочка. Теперь живи с ним. И не жди, что эта семья будет приветствовать тебя с распростёртыми объятиями. Ты разбила сердце моему сыну.

Дверь захлопнулась за мной с грохотом. Я стояла на пороге, глотая холодный воздух, и понимала — я только что потеряла вторую семью.

***

Гарри пришёл на следующий день. Он стоял на пороге моей — нашей — квартиры, ссутулившись, руки в карманах.

— Привет, — сказал он неуверенно.

— Привет, — я пропустила его внутрь. Он прошёл в гостиную, огляделся — словно искал следы битвы. Их не было. Всё было чисто, аккуратно, стерильно.

— Как ты? — спросил он, не садясь.

— Жива, — я пожала плечами. — Ты?

— Джинни... — он начал и замолчал, проводя рукой по волосам. Знакомый жест беспокойства. — Она... она не понимает. Она говорит, что семья должна держаться вместе. Что Рон — её брат. И что я...

— Должен быть с семьёй, — закончила я за него.

Он посмотрел на меня, и в его зелёных глазах читалась такая мука, что мне стало его жаль.

— Гермиона, я... я не знаю, что делать. Вы оба — мои лучшие друзья. Но Джинни... она говорит, что если я буду поддерживать тебя, это будет предательством. По отношению к Рону. К ним всем.

— Она права, — тихо сказала я. И это была правда. В мире Уизли я стала врагом. И Гарри, муж Джинни, член их семьи, не мог быть на моей стороне. Это были новые правила. Жестокие, но неоспоримые.

— Нет, не права! — он вдруг вспыхнул. — Ты моя семья тоже! Мы прошли через ад вместе! Как я могу просто...

— Можешь, — перебила я. Голос мой звучал ровно, бесстрастно. — Ты выбрал Джинни. Ты выбрал эту жизнь. И я... я не хочу быть камнем преткновения. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы дома.

— Я не могу просто отказаться от тебя, — прошептал он.

— Тебе и не придётся, — я сделала шаг к нему, положила руку на его плечо. Оно было напряжённым, как тетива. — Просто... давай сделаем паузу. Пока всё не уляжется. Ты будешь с семьёй. А я... я буду решать свои проблемы.

— Какие проблемы? — насторожился он.

Я отвела руку.

— Карьерные. Финансовые. Обычные. Не волнуйся.

Он хотел что-то сказать, но замялся.

— Обращайся, — наконец сказал он глухо. — Если тебе что-то понадобится... что угодно...

— Я знаю, — я улыбнулась. Это была слабая, печальная улыбка, но искренняя. — Спасибо, Гарри.

Он обнял меня. Крепко. И в этом объятии было прощание. Не навсегда — но на неопределённый срок. Пока не изживут себя обиды, гнев, боль.

Когда он ушёл, тишина в квартире стала ещё невыносимее.

Я собрала все вещи Рона и все подарки Молли и Артура, тщательно их упаковала, уменьшила и отправила с почтовой совой в «Нору».

На следующий день я подала на развод. Я приготовилась к попыткам Рона поговорить. К препятствиям и скандалам со стороны Уизли. К затягиванию рассмотрения дела из-за обычной для Министерства раздутой бюрократии. Возможно, к изматывающему заседанию суда или какой-то комиссии. Но через несколько дней министерская сова просто принесла мне официальное уведомление о том, что брак расторгнут.

***

Через два дня меня уволили из Министерства. Начальник вызвал меня в свой кабинет утром и, глядя в стену над моей головой, очень вежливо сообщил, что больше не нуждается в моих услугах. Он сочувственно говорил что-то о реструктуризации, оптимизации и сокращении фондов, пока я пыталась понять, какого черта происходит. Я объективно была самым результативным сотрудником отдела. Это даже не мое личное мнение, а факт, который этот самый начальник неоднократно озвучивал на совещаниях. Но, похоже, это не имело никакого значения. Он сообщил, что зарплата за отработанные в этом месяце дни уже ждет меня в бухгалтерии, куда я смогу зайти перед уходом.

Когда он закончил, я попрощалась и пошла к своему столу, чтобы забрать чашку и немногочисленные личные вещи. Стопку документов, с которыми я работала, и свои заметки я положила на соседний стол, за которым работал теперь уже бывший коллега. Честно говоря, я сомневалась, что он потрудится в них заглянуть.

Получив расчет в бухгалтерии – скромную сумму за полторы недели работы, я камином вернулась домой. Быть в квартире во время рабочего дня было странно. Тишина и бессмысленность происходящего давили на меня. Я прошла на кухню, механически заварила чай, а потом сидела за кухонным столом, с остывающей чашкой в руках, несколько часов, бездумно глядя в окно.

На следующий же день я начала поиск работы. Я составила самое идеальное резюме, какое вообще возможно. Гермиона Грейнджер. Выпускница Хогвартса с отличием. Кавалер Ордена Мерлина первой степени. Бывший сотрудник отдела в Министерстве магии. Опыт работы в области законодательства, права, контроля магических существ, исследований.

Первой попытка стал «Ежедневный пророк». Я отправила сову с резюме на имя редактора, Барнаби Ли. Ответ пришёл через день. Вежливый, холодный отказ. «К сожалению, в настоящее время у нас нет вакансий, соответствующих вашему профилю».

Затем — издательство «Обскурус». Они как раз готовили к выходу новую академическую серию по истории магии. Идеально. Сова улетела. Вернулась с письмом, в котором сообщалось, что «на данный момент штат укомплектован, но мы сохраним ваше резюме в нашем архиве».

Магическая библиотека. Книжный магазин «Флориш и Блоттс». Даже аптека — я готова была варить зелья! Везде один ответ. Иногда вежливый, иногда — с налётом едва скрываемого злорадства. Слухи, должно быть, уже разошлись. «Гермиона Грейнджер, бросившая Рона Уизли, ищет работу. Ни за что не возьмём — проблемы с репутацией».

Отчаяние начало подкрадываться тихой, настырной тенью. Я расширила круг поисков. Отправила запросы в Хогсмид — может быть, там нужен помощник в каком-то магазине. Ответы были те же.

Последней каплей стал визит в Министерство — не в мой бывший отдел, а в Отдел магических игр и спорта. Чиновник, пухлый мужчина с безразличным лицом, пробежал глазами моё резюме и фыркнул.

— Переквалификация, мисс Грейнджер? После отделов правопорядка и контроля — к нам? Сомневаюсь, что вам будет интересно оформлять лицензии на метлы.

— Мне нужна работа, — просто сказала я.

— У нас нет вакансий, — он отодвинул резюме, как отодвигают грязную тарелку. — И, если честно, с вашей... репутацией... вряд ли найдётся отдел, который рискнёт. Министерство сейчас очень внимательно относится к имиджу своих сотрудников.

Это был самый прямой ответ за все время. Я встала, взяла своё резюме и вышла, не сказав ни слова. По коридорам шла, высоко подняв голову, но внутри всё дрожало от унижения и гнева.

***

Деньги таяли. Сначала незаметно — траты на еду, на необходимые зелья, на свечи... Потом — более ощутимо. Пришлось отказаться от подписки на магические издания. От покупки новых книг, пергаментов, чернил... От всего, что не было абсолютно необходимым для выживания.

Наконец, наступил день, когда я осознала: в этой квартире я больше не могу оставаться. Аренда съедала последнее. Я провела ночь почти без сна, в полудреме считая и пересчитывая галеоны, сикли и кнаты. Утром приняла решение.

Переезд в Спальный Крюк был похож на падение в колодец. Комната, которую я сняла за гроши, находилась на последнем этаже полуразрушенного дома. Одно окно, заляпанное грязью, выходило на глухую кирпичную стену соседнего здания. Сквозняк гулял по щелям в раме. Запах — сырости, старой штукатурки и чужого отчаяния.

Я принесла два чемодана: один с книгами, самыми необходимыми, остальные пришлось продать букинисту, второй — с одеждой и немногочисленными личными вещами. Поставила их в угол. Села на краешек кровати. Пружины жалобно заскрипели.

Именно здесь, в этой каменной коробке, меня впервые за последние годы накрыл настоящий, животный страх. Не абстрактная тревога, а физическое ощущение опасности. Как во время войны. Как будто земля уходит из-под ног, и падение будет долгим, бесконечным, пока не разобьёшься о самое дно.

Я завела тетрадь. Стала записывать каждую трату.

*Хлеб — 2 сикля.*

*Сыр (самый дешёвый) — 5 сиклей.*

*Яйца (полдюжины) — 3 сикля.*

*Свеча (одна, будет гореть три вечера) — 1 сикль.*

Ела один раз в день. Обычно утром. Готовила на крошечной горелке, которая горела так слабо, что кипячение воды для чая занимало двадцать минут. Чаще ела холодное. Вареное яйцо. Салат из сезонных овощей. Сухари. Иногда — яблоко, купленное на последние кнаты.

Я научилась заворачивать половинку булки в салфетку, чтобы съесть её на следующий день. Научилась растягивать кусочек сыра на три приёма пищи. Научилась пить теплую воду, когда хотелось чая, потому что чайные листья стоили денег.

По ночам я лежала на жёстком матрасе, укрывшись единственным тонким одеялом, и смотрела в потолок. Трещины на штукатурке складывались в причудливые узоры. Иногда мне казалось, что это карты — карты неизведанных земель, куда я забрела и не могу найти дорогу назад.

Я думала о Роне. Не с тоской, а с легким чувством вины и облегчения одновременно. Вины — потому что причинила ему боль. Облегчения — потому что больше не слышу его упрёков, не ловлю на себе его ревнивый взгляд.

Думала о Молли, о её полных гнева глазах. «Ты разбила сердце моему сыну».

Думала о Гарри. О том, как он стоял в дверях, разрываясь между мной и своей новой жизнью.

Но больше всего думала о будущем. О том, что деньги кончатся через месяц. Два, если буду есть через день. А потом — что? Улица? Голод? Смерть?

Однажды ночью, когда холод пробирался сквозь одеяло и заставлял зубы стучать, я встала, подошла к своему чемодану. На самом дне, под стопкой белья, лежала небольшая шкатулка. Я открыла её. Внутри, на бархатной подушке, лежал Орден Мерлина первой степени. Золотая звезда с рубином в центре. Награда за подвиги, за храбрость, за верность.

Я взяла его в руки. Металл был холодным. Тяжёлым. Когда-то эта тяжесть была почётной. Теперь она была просто весом бессмысленного металла.

Я не плакала. Слёзы казались непозволительной роскошью. Я просто сидела на полу, в холодной комнате, сжимая в руке символ всего, чем я когда-то была. И чего больше не было.

Распад был завершён. От Гермионы Грейнджер осталась оболочка — голодная, замёрзшая, загнанная в угол. А впереди была только тьма и необходимость как-то выжить в ней.

В ту ночь я впервые подумала о том, что, возможно, гордость — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. И это осознание было страшнее любого дементора.

Глава вторая

Неделю спустя я стояла перед зеркалом в своей каморке в Спальном Крюке и пыталась придать своему отражению хоть какое-то подобие нормальности. Это была безнадёжная затея. Карие глаза казались двумя потухшими угольками на бледном, исхудавшем лице. Длинные каштановые волосы висели безжизненными прядями — магические шампуни и бальзамы были теперь недоступной роскошью. Я заплела их в простую, тугую косу, которую убрала за спину. Моё тело, всегда стройное, теперь казалось не просто худым, а истощённым. Рёбра проступали под тонкой хлопковой блузкой, а некогда округлая грудь, третий размер, о котором Рон когда-то говорил с таким восхищением, теперь казалась меньше от недостатка питания и постоянного стресса.

Я надела своё самое простое магловское платье — серое, без каких-либо украшений, купленное в дешёвом магазине на окраине Лондона ещё в школьные годы, на случай «инкогнито». Оно висело на мне, как на вешалке. Застегнув последнюю пуговицу, я глубоко вздохнула, пытаясь загнать обратно подступающую панику. Сегодня был день, когда я должна была пересечь черту. Вернуться в обычный мир, оставив волшебную страшную сказку позади.

Ключ от комнаты я оставила на столе. Орден Мерлина, после той ночи раздумий, остался лежать на дне шкатулки, спрятанной в уже уменьшенном чемодане. Я не могла его продать. Ещё нет. Это было последнее, что связывало меня с тем, кем я была. Продать его означало бы окончательно капитулировать. Да и это был путь в никуда – денег от продажи хватило бы еще на месяц-два. А потом они все равно бы закончились.

***

Дорога в магловский Лондон с непривычки казалась путешествием на другую планету. Я шла пешком от «Дырявого котла» до ближайшей станции метро, чувствуя, как каждый шаг отдаётся слабостью в ногах. Последние дни я ела в основном хлеб и пила воду. Энергии не хватало катастрофически.

Сама станция оглушила меня. Грохот поездов, шум толпы, резкие запахи масла, пота и чего-то химического. Я стояла, прижавшись к стене, и наблюдала, как люди стремительно несутся вниз по эскалаторам, точно знающие, куда и зачем. У меня кружилась голова. Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Даже в лесу, когда мы с Гарри и Роном бежали от Пожирателей, у меня был план. Были знания. Была магия.

Здесь не было ничего. Только я и этот чудовищный, движущийся механизм, в который я должна была снова встроиться.

С огромным напряжением я добралась до нужного района. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, пахнущим выхлопными газами, жареным маслом из забегаловок и мокрым асфальтом.

«Бристоль». Вывеска мотеля мигала неоном цвета больной сирени даже днём. Здание было трёхэтажным, грязно-жёлтым, с облупившейся краской. Я стояла перед ним, сжимая в потной ладони тонкую пачку фунтов стерлингов, скопившуюся у меня за годы учебы и ужасный год скитания по лесам вместе с Гарри. Я чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Дверь в вестибюль скрипнула. За стойкой сидел пожилой мужчина с обвисшими щеками и глазами, похожими на две мокрые пуговицы. Он смотрел телевизор, не отрываясь.

— Здравствуйте, — мой голос прозвучал хрипло. — Мне нужна комната. На... на неделю.

Мужчина медленно перевёл на меня взгляд. Осмотрел с ног до головы. Его взгляд был безразличным. Как будто он видел таких, как я, каждый день. Отчаявшихся. Потерянных.

— Пятьдесят фунтов в неделю, — пробормотал он. — Вперёд. Уборка раз в неделю, постельное — своё или за доплату. Правила на стене.

Я молча отсчитала деньги. Они уходили из моих пальцев с физической болью.

— Ключ. Номер семь. На втором этаже, — он бросил на стойку старомодный ключ с грязным брелком.

Комната номер семь оказалась ещё хуже, чем я могла представить. Узкая. Одно окно с грязными занавесками, выходящее на пожарную лестницу и соседнюю стену. Кровать с просевшим матрасом, покрытым пятнами неизвестного происхождения. Тумбочка с окурком в пепельнице. И запах. Боже, этот запах! Смесь дешёвого освежителя воздуха, старого табака, пыли и чего-то кислого, затхлого — как будто здесь годами выдыхали своё отчаяние.

Я поставила чемодан на пол, села на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Тишина здесь была иной, чем в Спальном Крюке. Она была унылой, прерываемой только гулом машин с улицы, скрипом половиц где-то сверху и... звуками. Из соседней комнаты. Приглушённые стоны, скрип кровати, чей-то низкий голос, что-то бормочущий.

Я вжалась в стену, обхватив плечи руками. Мне было холодно, хотя в комнате было душно. Я понимала, куда я попала. «Бристоль» был местом, куда приходят не жить, а существовать. На час, на ночь, на неделю между крахами. Место последнего прибежища.

Вечером в коридоре я столкнулась с соседом. Он был лет пятидесяти, седой, с одутловатым лицом и мутными глазами. На нём был растянутый свитер и мятые брюки. Он остановился, оглядел меня — медленно, с ног до головы. Его взгляд задержался на моей груди, на тонкой ткани платья.

— Новенькая? — сипло спросил он. Дыхание пахло дешёвым виски.

Я кивнула, стараясь пройти мимо.

— Скучно одной? — он сделал шаг вперёд, блокируя дорогу к моей комнате. — У меня есть бутылочка. Можешь составить компанию.

— Нет, спасибо, — пробормотала я, пытаясь протиснуться.

— Эй, не спеши, — его рука легла мне на предплечье. Прикосновение было влажным, липким. — Вижу, дела не очень. У меня есть немного денег. Могли бы скоротать вечер... без проблем.

В его глазах не было ни похоти, ни угрозы. Была лишь усталая, циничная деловая констатация. Он видел меня насквозь. Видел потрёпанное платье, осунувшееся лицо, страх в глазах. И делал логичный, с его точки зрения, вывод.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Не от страха — от осознания. Я выглядела так, что ко мне обращаются с такими предложениями. Я стала тем, к кому обращаются с такими предложениями.

— Я сказала нет, — на этот раз мой голос прозвучал твёрже. Я выдернула руку.

Мужчина пожал плечами, без особой досады.

— Твоё дело. Если передумаешь — я в одиннадцатом номере.

Он побрёл дальше, пошатываясь. Я вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось где-то в горле. Самое страшное было в том, что предложение не было намеренно оскорбительным. Оно было... обыденным. Логичным. В этом мире, в этих стенах, я была товаром. Дёшевым и доступным. И это осознание обожгло меня сильнее любого заклинания Круциатус.

***

Работу искать я начала следующим утром. Я снова облачилась в своё серое платье, стараясь придать лицу хоть какое-то выражение, кроме застывшего ужаса. Мои магические навыки были бесполезны. Нет, хуже — они были опасны. Одна случайная вспышка магии могла привлечь внимание, породить вопросы, на которые у меня не было ответов.

Я понимала, что ни на что приличное мне рассчитывать не приходится. У меня не было даже сертификата об окончании средней школы, не говоря уж про диплом колледжа. Диплом Хогвартса тут мог сойти только за глупую шутку. Мне оставалось только искать работу, на которой не спрашивают про твое образование.

Первой попыткой стало кафе «У Джека» — маленькая забегаловка с липкими столиками и запахом пережаренного масла. Менеджер, женщина лет сорока с крашенными рыжими волосами и острым взглядом, выслушала мою неуверенную речь о том, что я ищу работу официантки.

— Опыт есть? — коротко спросила она, не отрываясь от какого-то графика.

— Нет, но я быстро учусь, — сказала я, и это была правда. Я всегда быстро училась.

— Ладно, попробуем. Смена с восьми до четырёх. Минималка плюс чаевые. Начинаешь завтра.

Первые дни были чистилищем. Мой ум, всегда скачущий вперёд, анализирующий, строящий логические цепочки, оказался моим злейшим врагом. Пока я мысленно вычисляла оптимальный маршрут между столиками, учитывая траектории движения других официанток и повара с кухни, клиенты уже теряли терпение, хмурились, щёлкали пальцами. Пока я анализировала меню, пытаясь запомнить не только названия блюд, но и их состав (а вдруг у кого-то аллергия?), повар уже орал с кухни: «Заказ на столик пятый, Грейнджер, ты что, уснула?»

Я путала заказы. Проливала кофе. Разбила тарелку, когда пыталась донести сразу три — моя координация, обычно безупречная, отказывала под гнётом стресса и непривычных действий. Клиенты смотрели на меня с раздражением. Коллеги — с насмешкой или жалостью.

Но хуже всего было другое. За несколько дней я приноровилась. Я выполняла всё правильно. В точности, как меня учили. Но я делала это без души. Без той автоматической, сияющей улыбки, без лёгкого флирта с постоянными клиентами, без того самого «огонька», который, как я поняла, был здесь важнее скорости и точности. Я была машиной. Эффективной, но безжизненной. И это все видели.

Через три недели менеджер, та самая рыжая женщина, вызвала меня в крошечную заднюю комнату, заваленную коробками.

— Грейнджер, — сказала она, не предлагая сесть. — Ты хорошо стараешься. Но ты просто не вливаешься в команду. Понимаешь? Здесь нужны не просто руки, нужен... настрой. А у тебя его нет. Ты как будто всегда где-то далеко.

Я стояла, глядя на свои руки. На них появились маленькие ожоги от кипящего масла, порезы от ножей.

— Я понимаю, — прошептала я.

— Завтра не приходи. Зарплату за отработанные дни получишь в пятницу, — она повернулась к бумагам, давая понять, что разговор окончен.

Я молча сняла фартук с логотипом кафе, повесила его на гвоздь. Огонька во мне и правда не осталось. Только пепел. Пепел от сгоревшей гордости, от сгоревших надежд.

***

Следующей работой стала уборка. Я устроилась в большой, безликий учебный центр — многоэтажное здание из стекла и бетона, где люди получали какие-то странные, на мой взгляд, сертификаты. Ирония ситуации была настолько горькой, что я едва могла её терпеть. Я, Гермиона Грейнджер, величайшая любительница знаний своего поколения, теперь по вечерам, когда здание пустело, мыла полы в классах и выносила мусор из библиотеки.

Мой начальник, сухопарый мужчина по имени мистер Эдгарс, выдал мне синий хлопковый халат, резиновые перчатки, швабру и ведро на колёсиках.

— График висит на доске. Основные правила: не трогать личные вещи, не задерживаться после окончания смены, не пользоваться лифтом для персонала в часы пик. Вопросы?

Вопросов не было. Только гнетущее чувство дежавю. Я снова была ученицей, только теперь не в Хогвартсе, а в каком-то тягучем кошмарном сне.

Работа была монотонной, почти медитативной. Я мыла полы длинными, размеренными движениями, чувствуя, как мышцы спины и плеч ноют от непривычной нагрузки. Протирала доски, с которых только что стёрли формулы, и думала о том, как когда-то сама писала на таких же досках заклинания и матрицы преобразований. Вытирала пыль со столов, за которыми учились другие, и ловила себя на мысли, что завидую им. Им было куда стремиться. У них были дипломы, эти дурацкие сертификаты, планы, будущее.

Платили копейки. Совсем копейки. Денег хватало ровно на комнату в «Бристоле» и на самую дешёвую еду. Я питалась теперь в основном консервами, которые ела холодными прямо из банки, стоя у раковины в своей комнате. Иногда позволяла себе хлеб с маргарином. Фрукты стали недостижимой роскошью. Получая зарплату за неделю, я позволяла себе горячий бургер в забегаловке на углу. Я теряла вес. Платье висело ещё свободнее, скулы заострились, под глазами легли тёмные круги.

Но самым страшным были не физические лишения. Самым страшным было превращение в невидимку. В тень. Когда я, в своём синем халате, с шваброй в руках, проходила по коридорам учебного центра, студенты и преподаватели смотрели сквозь меня. Я была частью интерьера. Ожившей шваброй. Меня не замечали, не видели. А если и видели — то с лёгким оттенком брезгливости, как смотрят на необходимое, но неприятное явление вроде мусорного бака.

Однажды, протирая пыль в кабинете физики, я увидела над столом преподавателя плакат с цитатой Исаака Ньютона: «Что мы знаем? Капля. Чего мы не знаем? Океан». Рука моя непроизвольно сжалась в кулак. Я всегда так хотела знать...

С силой выдохнув, я принялась тереть стол с такой яростью, как будто пыталась стереть не только пыль, но и эту мысль, и эту память, и саму возможность, которая когда-то была моей сутью. Пот катился по вискам. Перчатки скрипели по поверхности пластика.

В тот вечер, вернувшись в «Бристоль», я долго стояла под слабой струёй душа, которая едва смывала с кожи запах хлорки и пыли. Я смотрела на своё отражение в потёртом зеркале — на истощённое тело, на пустые глаза — и не видела в нём Гермионы Грейнджер. Я видела существо, которое медленно, но верно стирается с лица земли, как мел с той доски, которую я сегодня мыла.

Я стала призраком. В мире маглов у меня не было прошлого, не было будущего, не было даже настоящего — было лишь бесконечное, утомительное перемалывание часов в обмен на гроши, которых едва хватало, чтобы не умереть сегодня, но которых не хватило бы, чтобы выжить завтра.

Лёжа на просевшем матрасе, слушая скрип кровати из соседнего номера и далёкий гул города, я думала о том, что дно, которого я так боялась, оказалось не твёрдой поверхностью. Оно было вязким, тягучим, как болото. И я медленно, по сантиметру, погружалась в него, чувствуя, как холодная грязь заполняет лёгкие, замораживает разум, стирает последние остатки того, кем я была.

Я была в мире, который не хотел меня. И я сама уже почти не хотела себя. Оставалось только тело с инстинктом выживания. И этот инстинкт начинал шептать мне на ухо ужасные, немыслимые вещи. Вещи, о которых Гермиона Грейнджер даже подумать не могла.

Но Гермионы Грейнджер здесь не было. Была только голодная, замёрзшая, отчаявшаяся тень в комнате номер семь. И эта тень начинала прислушиваться к шёпоту.

Глава третья

Усталость засела в костях, как арктический холод, так глубоко, что казалось, даже горячий чай с ромом не смог бы её выкурить. Она была моей новой магией — тяжёлым, неподъёмным заклятьем, которое висело на мне с утра до ночи. После восьми часов со шваброй в учебном центре мои плечи горели огнём, спина ныла тупой, навязчивой болью, а ступни в дешёвых туфлях покрывались кровавыми мозолями, которые я заклеивала пластырем, купленным на последние пенни. Я никогда не придавала особого значения вещам, но боже, как я грустила о той последней паре кроссовок, которую я убила в хлам во время войны.

Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Вчера я обнаружила, что могу позволить себе либо хлеб, либо маргарин. Не оба сразу. Я выбрала хлеб. Сегодня утром я жевала его почти сухим, намазав остатками старого маргарина, который я выскребла из пластиковой упаковки, запивая водой из-под крана, которая пахла хлоркой, и думала, что через неделю, может быть, придётся выбирать между хлебом и оплатой комнаты. Я не хотела упасть в голодный обморок. И я не хотела ночевать под мостом вместе с бездомными. Хотя кто я, как не бездомная? Я живу мотеле. А мой дом детства давно продан, еще перед отъездом родителей в Австралию.

Именно в этот момент, возвращаясь в «Бристоль» с пустым желудком и полным отчаяния сердцем, я увидела объявление. Оно было приколото к грязной пробковой доске у входа в мотель, среди предложений купить подержанный телевизор и снять гараж. Яркая, розовая бумажка, кричащая неоновыми буквами, нарисованными кислотными маркерами: «КЛУБ «ЭКЛИПС». ТРЕБУЮТСЯ ДЕВУШКИ. ТАНЦЫ. ХОРОШАЯ ОПЛАТА. СВОБОДНЫЙ ГРАФИК».

Я замерла, будто меня ударили обездвиживающим заклятьем. «Хорошая оплата». Эти слова пульсировали в такт головной боли. Они были маяком в кромешной тьме моей реальности. Маяком, светившим прямо над пропастью.

Весь вечер я провела, сидя на краю кровати и глядя в грязное окно. Во мне боролись два человека. Гермиона Грейнджер, выпускница Хогвартса с отличием, кавалер Ордена Мерлина, которая знала цену своему достоинству. И Гермиона — голодная, затравленная тень, которая уже месяц ела холодные консервы и боялась заглядывать в пустой кошелёк.

К полуночи тень победила. Не триумфально, а с тихим, капитуляционным вздохом. У меня не было выбора. Вернее, выбор был между медленной голодной смертью на обочине и... этим.

Я вспоминала детство. До Хогвартса, до того, как я узнала, что я — ведьма. Мама водила меня на танцы. Балет, бальные танцы, даже немного джаз-модерна. Учительница, миссис Эйнсворт, говорила маме, что у меня «природная грация и дисциплина». Я любила танцевать. Любила чувство контроля над своим телом, точность движений, музыку, которая диктовала ритм. Потом пришло письмо из Хогвартса, и танцы остались в прошлом, как и многое другое из магловской жизни.

Сейчас эти воспоминания казались невероятно далёкими, почти чужими. Но навык... навык, должно быть, где-то остался. Зарытый под годами магии, войн и бумажной работы. Тело помнит, говорила миссис Эйнсворт. Тело никогда не забывает.

И она была права. Я вполне пристойно танцевала на Святочном балу во время Турнира трех волшебников. Виктор, по крайней мере, не жаловался.

Я встала, вышла на единственное относительно свободное место, между стеной и кроватью. Включила маленькое транзисторное радио, купленное когда-то за гроши на блошином рынке. Поймала какую-то станцию. Лёгкий джаз.

И я начала двигаться. Сначала неуверенно, скованно. Потом, по мере того как музыка проникала в сознание, тело начало вспоминать. Плие. Релеве. Простой поворот. Мои ноги, измученные и в мозолях, всё ещё знали позиции. Спина, ноющая от швабры, всё ещё помнила, как держать осанку. Я закрыла глаза и позволила памяти вести меня.

Это длилось недолго. Было темно, тесно, и я была ужасно истощена. Но в эти несколько минут я не была голодной уборщицей в мотеле для отбросов. Я была снова той девочкой в ярком купальнике, которая верила, что может станцевать если не «Лебединое озеро», то уж точно что-нибудь прекрасное.

Музыка сменилась на рекламу. Я открыла глаза. Вернулась в комнату номер семь. Но теперь во мне тлела крошечная, тлеющая искра чего-то, что не было отчаянием. Это была... возможность. Грязная, унизительная, отвратительная возможность. Но возможность выжить.

***

«Эклипс» оказался не в самом худшем районе, что было почти разочарованием. Он выглядел респектабельно пошлым. Неоновая вывеска, розово-сиреневая, мигала с гипнотической регулярностью. Было только девять вечера, но у входа уже стояла очередь — мужчины в деловых костюмах, работяги, смеющиеся парочки... Я стояла в тени напротив почти час, наблюдая, как люди входят и выходят, слушая урывки громкой, ритмичной музыки.

Наконец я пересилила себя. Подошла не к главному входу, а к неприметной двери с табличкой «Служебный вход». Постучала. Мне открыл здоровенный лысый охранник с татуировками, которого я позже узнала как Бульдога - неплохого мужика, хоть и с явно темным прошлым. Впрочем, про его прошлое было мало что известно, в этом месте было не принято спрашивать о прошлом. И мне это нравилось. Бульдог, как потом выяснилось, был отморозком. У него не было тормозов, вообще, он не боялся никого, зато девочек всегда прикрывал с какой-то даже трогательной заботой. Он мне нравился.

— Чего? — буркнул он.

— Мне... Насчёт работы.

Он окинул меня оценивающим взглядом, потом отступил, пропуская внутрь.

— Лестница наверх. Кабинет направо.

Лестница была тёмной, липкой под ногами. Наверху — длинный коридор, освещённый тусклыми лампами. Я постучала в единственную дверь.

— Войди! — прогремел голос изнутри.

Кабинет босса, Рика, был именно таким, каким я его и представляла: небольшое, душное помещение без окон, заваленное бумагами, с сизой завесой сигарного дыма в воздухе. Сам Рик сидел за массивным столом. Он был крупным мужчиной, лет пятидесяти, с лицом боксёра, вышедшего в тираж — сломанный нос, тяжёлая челюсть, маленькие, проницательные глаза. Он смотрел на меня поверх очков для чтения, которые совершенно не подходили к его внешности.

— Ну? — сказал он тем же тоном, каким Бульдог сказал «Чего?».

— Я по поводу работы танцовщицей, — произнесла я. Голос, к моему удивлению, не дрогнул.

— Опыт?

— Нет.

— Возраст?

— Двадцать четыре.

— Фигура?

Я с недоумением посмотрела на него и указала на себя руками.

Он, наконец, отложил бумаги, снял очки и жестом велел мне подойти ближе. Я сделала несколько шагов, остановившись перед его столом.

— Встань там, — он кивнул на свободное пространство. — И сними всё.

Это не было сказано с похотливой интонацией. Это была инструкция. Сухая, деловая. Как если бы он попросил меня распаковать товар для осмотра.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но я подчинилась. Сделала шаг вперёд. Мои пальцы нашли молнию на моем потрепанном сером платье. Движение было медленным, почти ритуальным. Шипение молнии разрезало тишину. Я стянула платье с плеч, позволила ему упасть на пол клубящейся серой лужей. Осталась в простом белом хлопковом бюстгальтере и трусиках — практичном, дешёвом белье, купленном когда-то в упаковке по три штуки в супермаркете.

— Всё, — сказал Рик. Его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий. — И трусы тоже.

Что-то во мне оборвалось. Какая-то последняя, тончайшая нить, которая ещё связывала меня с понятием приватности, стыда, личных границ. Я стояла, чувствуя, как по моей коже, от шеи до щиколоток, пробегает волна мурашек. Воздух в комнате казался ледяным.

Я завела руки за спину, нащупала застежку бюстгальтера, расстегнула ее. И скинула бюстгальтер на пол.

Я засунула большие пальцы под резинку трусиков. Ткань была тонкой, поношенной. Я стянула их вниз, ступила из них. И осталась стоять. Совершенно обнажённая. Под холодным, иссушающим взглядом этого незнакомца. Я не прикрывалась. Не скрещивала руки на груди. Я просто стояла, глядя куда-то в пространство над его головой, чувствуя, как стыд переполняет меня, но не позволяя ему проявиться в дрожи или слезах.

Рик молча смотрел. Его глаза скользили по моим плечам, по линии ключиц, задерживались на груди. Мой третий размер, который даже истощение не смогло полностью сожрать, теперь казался мне ужасно уязвимым. Скользили вниз, по животу, по бёдрам, по длинным ногам. Это был не взгляд желания. Это был взгляд оценщика. Он смотрел, как смотрят на лошадь перед покупкой: на состояние мышц, на костяк, на потенциал.

— Повернись, — сказал он, наконец.

Я повернулась. Медленно. Чувствуя, как его взгляд скользит по моей спине, по ягодицам, по задней поверхности ног. Я завершила оборот, снова лицом к нему.

— Теперь посмотри на меня, — его голос был тише, но твёрже. — Прямо в глаза.

Я опустила взгляд. Увидела его лицо. Каменное. И его глаза. Они были самого обычного серого цвета, но в них была такая концентрация, такая пронзительная ясность, что мне стало не по себе.

— Ты стыдишься, — констатировал он. — Это видно. По тому, как ты дышишь. По тому, как ты избегаешь моего взгляда. По всему.

Я молчала. Что я могла сказать?

— Стыд — это товар, девочка, — продолжил он, закуривая сигару. Дым заклубился в воздухе. — Но только если он настоящий. Наигранный стыд — дерьмо. Его видно за километр. А вот настоящий... настоящий стыд — это как дорогой коньяк. Его ценят знатоки. — Он сделал паузу, выпустил струю дыма. — Я покупаю не тело. Тел тут, как грязи. Я покупаю историю. А у тебя на лице написана целая книга. Ты не отсюда. Ты падаешь. И ты это знаешь. Вот это — твой козырь. Ты сможешь?

— Я... не знаю, — честно сказала я.

— Ты будешь танцевать не для того, чтобы возбудить. Ты будешь танцевать, чтобы унизить. Себя. Их. Весь этот дерьмовый мир. Ты будешь смотреть на них сверху вниз, даже стоя на коленях. Ты будешь отдавать своё тело, но не свою душу. Потому что твоя душа, похоже, и так уже где-то далеко. Понимаешь меня?

Я кивнула. Я понимала. Смутно. Но что-то в его словах отозвалось во мне. Глубокая, скрытая, холодная ярость. Ненависть ко всему: к этой комнате, к нему, к себе, к миру, который довёл меня до этого. Да. Я понимала.

— Можешь одеваться, — сказал он, снова уткнувшись в бумаги. — Начинаешь завтра. Первый сет в девять. Пятнадцать минут. Процент с бара плюс чаевые. Приваты — отдельно, обсудим. Вот аванс. Типа, подъемные.

Он швырнул на край стола пачку банкнот.

— И ради бога, купи себе что-нибудь поесть. Калорийное. Тебе завтра выступать. Вот, — он достал из-под стола завёрнутый в пленку бутерброд. — Ты выглядишь как смерть. Не надо, чтобы мои девушки падали в голодные обмороки.

Я наклонилась, подняла платье. Оделась, не глядя на него. Потом взяла деньги и бутерброд. Банкноты были тёплыми, слегка влажными. Они пахли табаком, старыми деньгами и чем-то ещё — властью, что ли. Или пороком. Бутерброд был тяжёлым, сытным.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Просто не облажайся. Выходишь под каким именем?

— Гермиона.

Он хмыкнул.

— Подходит. Комната девочек внизу. Будь здесь в восемь.

Я вышла. Спустилась по лестнице. Музыка из главного зала билась в стены, но до меня доносилась лишь глухая, пульсирующая дробь. Я вышла через чёрный ход на улицу. Ночь была прохладной. Я прислонилась к грубой кирпичной стене и развернула бутерброд. Ветчина, сыр, свежий хрустящий хлеб, немного горчицы. Я откусила. И застонала. Непроизвольно. От простого, животного удовольствия. От вкуса еды. Настоящей еды.

Я стояла у чёрного входа в стрип-клуб, жуя бутерброд, сжимая в кулаке мятые банкноты, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы абсурдного, чудовищного облегчения. Я только что полностью разделась перед незнакомым мужчиной. И он дал мне денег и бутерброд. И этого, чёрт возьми, было достаточно.

***

Гримёрка в «Эклипсе» называлась «комнатой для девочек». Это была тесная, прокуренная каморка с ярким, безжалостным светом вокруг зеркал и запахом, который я вскоре выучила наизусть: лак для волос, сигаретный дым, дешёвый парфюм, женский пот и легкая нота безысходности.

В первый вечер там было три девушки. Кэнди — блондинка с неестественно пухлыми губами и циничными глазами, которая наносила блёстки на свои искусственные ногти. Жасмин — темнокожая красавица с телом, выточенным, казалось, из тёмного мрамора, которая сидела в шпагате у станка, игнорируя всех. И Руби — рыжая, веснушчатая, с грустными глазами, которая курила у открытого окна.

— О, новенькая, — сказала Кэнди. — Как звать?

— Гермиона.

— О, Боже, серьёзно? — она, наконец, подняла на меня взгляд. — Ну, окей. Я Кэнди. Главное правило — не ссы на сцене. В прямом и переносном смысле. Рик этого не любит.

Мне выдали «костюм». Если это можно было так назвать. Два микроскопических треугольника из чёрного кружева с липучками сзади и стразами точно на сосках. И стринги из той же ткани. И пара сетчатых чулок с подвязками. Надевая это, я чувствовала себя не человеком, а манекеном, которого готовят к какому-то непонятному, похабному ритуалу.

Когда подошла моя очередь, Руби подтолкнула меня к занавесу.

— Удачи, новенькая. Просто представь, что они — мешки с картошкой.

Я вышла на сцену. Свет софитов ударил в глаза, ослепив. Музыка — какой-то агрессивный техно-бит — врезалась в грудную клетку, заставляя сердце бешено колотиться. Я стояла не в силах пошевелиться. В темноте зала я различала лишь смутные силуэты, светящиеся кончики сигарет, отблески в стеклянных бокалах.

«Двигайся, чёрт тебя дери!» — прошипел из-за кулис чей-то голос.

И я задвигалась. Не как стриптизёрша. А как та девочка на уроках танцев. Первое движение было простым плие. Потом релеве. Потом я сделала небольшой поворот, скользнула к пилону. Моё тело, несмотря на истощение, помнило. Оно помнило растяжку, позиции, координацию. Я обвила пилон руками, попыталась сделать простой вис. Мышцы дрогнули, но выдержали. Я сползла вниз, сделала волнообразное движение от плеч к бёдрам.

Я не улыбалась. Не делала соблазнительных взглядов. Моё лицо было маской. Каменной, отстранённой. Я смотрела в темноту зала, но не видела людей. Я видела своё отражение в огромном зеркале за барной стойкой — полуголую женщину в блёстках и сетчатых чулках, выполняющую странный, почти механический танец.

Потом пришло время раздеваться. Музыка нарастала. Я дотронулась до липучки. Первый треугольник упал. Холодный воздух коснулся соска. Я почувствовала, как по залу пробежал шёпот. Я продолжила. Отцепила второй треугольник. Осталась в одних стрингах и чулках. Я подошла к краю сцены, повернулась спиной к залу, посмотрела на себя в зеркало. Видела свои карие глаза, огромные на бледном лице. Видела, как мои каштановые волосы, распущенные по совету Кэнди, падают на обнажённые плечи.

Последнее движение. Я просунула большие пальцы за резинку стрингов. Задержалась на секунду. Сердце замерло. Потом стянула их вниз, сделала шаг вперёд. И осталась стоять. Полностью обнажённая. Под ярким, безжалостным светом. Перед десятками невидимых глаз.

Тишина. Потом — взрыв аплодисментов. Не диких, не похотливых, на удивление. А... заинтригованных.

Я быстро подобрала свою одежду с пола и убежала за кулисы. Там я прислонилась к холодной стене, дрожа, как в лихорадке. Из груди вырывались короткие, прерывистые всхлипы. Слёз не было. Был только адреналин, жгучий и горький.

Кэнди, проходя мимо, свистнула.

— Ну ты даёшь, Ледяная Королева. Я такую тему в жизни не открутила бы. Но работает. Охрененно работает.

Позже, когда я переодевалась в свой обычную одежду, ко мне подошёл Бульдог и сунул в руку несколько смятых банкнот.

— От типа у первого столика. Сказал, передать «той, которая смотрела сквозь него».

Я взяла деньги. Их было больше, чем мой аванс.

В ту ночь, вернувшись в «Бристоль», я снова сидела на кровати и пересчитывала деньги. Их хватало на месяц аренды, на еду, даже на новую пару туфель, которые не будут натирать ноги в кровь. Я спрятала их, легла и уставилась в потолок.

Что я чувствовала? Не стыд. Не триумф. Пустоту. Но пустоту особенную. Как будто внутри меня выжгли всё лишнее — надежды, иллюзии, моральные принципы. Оставили только холодный, чистый расчёт и странное, отстранённое любопытство.

Я сделала это. Я пережила это. И мне за это заплатили. Хорошо заплатили.

Я закрыла глаза. Завтра нужно будет прийти пораньше и придумать новый танец. Что-то с пилоном. Использовать свою растяжку. «Ледяная Королева». Да, это могло стать моей маской. Моей защитой. Моим товаром.

Первая цена была уплачена. Я продала своё обнажённое тело и свой стыд. И, к своему собственному ужасу, обнаружила, что в этом новом, грязном уравнении есть своя, извращённая справедливость. Здесь всё было просто. Ты даёшь — тебе платят. Никаких скрытых смыслов, никаких обид, никаких комплексов неполноценности. Просто сделка.

И в этой простоте было что-то почти... успокаивающее.

Глава четвёртая

Первые недели в «Эклипсе» прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Я функционировала на автопилоте: проснуться в своей каморке в «Бристоле», съесть что-нибудь дешёвое, но уже не отчаянно скудное, прийти в клуб задолго до открытия, потратить несколько изнурительных часов на тренировку у пилона под пристальным взглядом Сэм, бывшей звезды стриптиза, а теперь — жесткого, но беспристрастного инструктора. Вечером переодеться в своё блестящее ничто, выйти на сцену, отключить сознание, танцевать, раздеваться, уйти со сцены, получить деньги, переодеться обратно в серое платье, вернуться в мотель, пересчитать деньги, снова съесть что-нибудь, лечь спать. Цикл повторялся, как заевшая пластинка. Стыд и отчаяние никуда не делись, они просто притупились, стали фоновым шумом, таким же привычным, как гул холодильника или запах сырости в комнате.

Дневные тренировки были для меня откровением и одновременно адом. Пустой, пахнущий дезинфекцией и вчерашним дымом зал «Эклипса» при свете дня казался жалким и унылым. Здесь не было магии иллюзорного праздника, только холодный металл пилонов и липкий от пота пол. Сэм, женщина лет сорока пяти с телом гимнастки и лицом, на котором усталость и цинизм высекли неизгладимые морщины, не делала поблажек. Она не спрашивала о прошлом. Её интересовало только настоящее: сила хвата, гибкость, выносливость, способность терпеть боль.

— Не думай о красоте, думай о физике, — хрипло говорила она прокуренным голосом, наблюдая, как я в очередной раз соскальзываю с пилона, обдирая кожу на внутренней стороне бедра. — Твоё тело — это рычаг, а пилон — точка опоры. Плечо, бедро, колено. Всё должно работать как часы. Или ты упадёшь на публике. А этого никто не любит.

Боль была постоянным спутником. Синяки на бёдрах и икрах, ссадины, ноющие мышцы рук и кора. Но в этой боли была странная, медитативная ясность. Она была проста и измерима. Это была не душевная агония, а задача по механике: нужно укрепить эту мышцу, растянуть эту связку, преодолеть этот болевой порог. Я изучала движения, как когда-то изучала руны: разбивая сложные трюки на составные части, повторяя их снова и снова, пока тело не начинало подчиняться автоматически. Сэм, несмотря на внешнюю суровость, оказалась талантливым педагогом. Она видела слабые места и знала, как их исправить.

— У тебя хорошая база, — как-то раз бросила она, наблюдая, как я после десятой попытки наконец-то делаю чистое вращение вокруг пилона с отрывом ног. — Баланс, координация. Видно, что ты раньше занималась чем-то серьёзным. Балет? Гимнастика?

— Танцами, — коротко ответила я, сползая на пол и обхватывая дрожащие руки.

— Ну, вот и используй. Твоя «Ледяная Королева» — это хорошо для начала. Но одного взгляда свысока мало. Нужно шоу. Зрелище. Они должны видеть не просто голую бабу, а то, чего они сами никогда не смогут. Силу. Контроль. — Она присела рядом со мной, её глаза, цвета мокрого асфальта, изучали меня. — Ты можешь быть не просто стриптизёршей. Ты можешь быть... акробаткой порока. Это продаётся дороже.

Её слова засели у меня в голове. «Акробатка порока». Я начала придумывать номера не просто как последовательность раздеваний, а как маленькие перфомансы. Я брала медленную, мрачную музыку и строила вокруг неё историю падения, выраженную не в словах, а в движениях. Первоначальная строгость поз, напоминавших балетные, постепенное разрушение этой строгости, сложные, почти отчаянные поддержки на пилоне, символизирующие борьбу, и наконец — полная, статичная обнажённость как точка капитуляции. Я тренировала не только тело, но и этот образ, этот внутренний стержень отстранённости. Я училась падать на сцене так, чтобы это выглядело как контролируемое, элегантное низвержение.

«Ледяная Королева», как меня назвали, стала своего рода локальной достопримечательностью. Я не была самой красивой, я не обладала самым идеальным телом. Но у меня была «тема». Я танцевала не с хищной грацией Жасмин и не с вызывающей игривостью Кэнди. Я танцевала с отстранённостью патологоанатома, проводящего вскрытие. Мои движения были отточенными, чёткими, почти академичными. Я использовала растяжку, остатки балетной выучки, сложные поддержки у пилона, которые теперь давались легче, благодаря синякам и мозолям, заработанным под присмотром Сэм. Я смотрела на публику, но не видела её. Мой взгляд всегда был направлен внутрь или сквозь них.

И это сводило их с ума. Мужчины в зале воспринимали мой холод как вызов. Они аплодировали не столько моему телу, сколько моей дерзости — дерзости смотреть на них с таким презрением, будучи полностью обнажённой. Мои чаевые росли. Бульдог начал приносить для меня отдельный конверт после каждого сета. «Для Ледяной Королевы», — говорил он с усмешкой, но в его глазах читалось некое подобие уважения — к выносливости, к дисциплине, к тому, что я превращала свой стриптиз в нечто большее, чем просто тряску задницей под дешёвый техно. Даже Сэм как-то раз, проходя мимо после моего вечернего выступления, коротко кивнула: «Недурно. Видно, что работала». Это было для нее высшей похвалой.

Но публичных выступлений было недостаточно. Денег хватало на жизнь, но не на то, чтобы выбраться из этой трясины. Я стала нормально питаться. Но я по-прежнему жила в «Бристоле», по-прежнему часто носила старое серое платье. Только сменила обувь, с наслаждением выбросив неудобные туфли в урну по дороге в клуб. И Рик это видел.

Однажды вечером, после моего сета, он позвал меня в свой кабинет. Сигарный дым, как всегда, висел в воздухе густой сизой пеленой.

— Садись, Гермиона, — сказал он, указывая на стул.

Я села, стараясь не ёрзать. На мне был халат поверх сценического «костюма» — я ещё не успела переодеться.

— Идут дела? — спросил он, не глядя на меня, перебирая какие-то счета.

— Всё в порядке, — ответила я нейтрально.

— Чаевые получаешь?

— Да.

— Но тебе нужно больше.

Это был не вопрос. Констатация. Я молчала.

Он наконец поднял на меня глаза.

— Публичные выступления — это хлеб. Приватные танцы — это масло. А есть вещи и посерьёзнее масла. Поняла?

Я поняла. Я всегда всё понимала с полуслова.

— Приватные танцы... — начала я, чувствуя, как в горле пересыхает.

— Отдельная комната. Один клиент. Ты танцуешь для него. Ближе. Без всей этой... ледяной мишуры. Ну, или с ней, если он такого хочет. Плата в пять раз больше, чем за сет на сцене. Чаевые — по договорённости.

В пять раз больше. Цифра отпечаталась у меня в мозгу. С такими деньгами я могла бы снять нормальную комнату, или даже квартиру. Купить новую одежду. Накопить.

— Что именно от меня требуется? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Рик усмехнулся, обнажая жёлтые от табака зубы.

— Требуется танцевать, девочка. А что будет после танца... это между тобой и клиентом. Клуб в это не вмешивается. Мы только предоставляем помещение. Охрану, на случай... неприятностей. И берём процент за аренду.

Он назвал сумму. Процент был высоким, но даже после его вычета оставалось очень, очень много.

— Я подумаю, — выдохнула я.

— Думай быстрее. У тебя уже есть поклонники. Один джентльмен спрашивал. Готов платить хорошо. Очень хорошо.

Он вложил в эти слова такой смысл, что мне стало дурно. Но я кивнула и вышла.

В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок, на трещины, которые уже знала наизусть. Приватный танец. Это означало быть наедине. Без защиты сцены, без дистанции, без возможности смотреть в пустоту. Это означало почувствовать на себе чужой взгляд вблизи. Чужое дыхание.

Но деньги... Деньги были реальными. Осязаемыми. Они могли изменить всё.

На следующий день я сказала Рику «да».

***

Мой первый приватный клиент оказался не тем «джентльменом», о котором говорил Рик. Это был кто-то другой. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но не кричащем костюме, с коротко стриженными седыми волосами и усталым, умным лицом. Он представился как «мистер Смит». Очевидно, псевдоним.

Комната для приватных танцев была крошечной, похожей на гостиничный номер низкого пошиба: диван, низкий столик, тусклая лампа, зеркало на всю стену. Воздух пах освежителем.

— Мисс Гермиона, — сказал он, когда я вошла. Я была в своём стандартном сценическом наряде. — Меня заинтриговало ваше... выступление.

Он говорил тихо, вежливо. В его глазах не было похоти. Было скорее... любопытство.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, что ещё сказать.

— Не могли бы вы станцевать для меня? Как на сцене. Только... ближе.

Я кивнула. Включила портативный проигрыватель, который стоял в углу. Зазвучала та же музыка, под которую я обычно танцевала — мрачный, медленный индастриал.

Я начала двигаться. Сначала робко, чувствуя, как его взгляд скользит по моей коже, как физическое прикосновение. Но постепенно, поддавшись ритму и знакомым движениям, я вошла в привычное состояние отстранённости. Я танцевала для зеркала. Для себя. А он был просто тенью в комнате. Я отдавалась ритму. Вспоминала детские уроки танцев. Бал в Хогвартсе. Финальную битву.

Я раздевалась в той же последовательности: сначала верх, потом стринги. Когда я осталась полностью обнажённой, я не остановилась. Продолжила танец, чувствуя, как воздух комнаты ласкает кожу, как его взгляд следует за каждым изгибом моего тела.

Танец закончился. Я стояла перед ним, дыша чуть учащённо, глядя в пол. Тишина повисла в комнате, густая и неловкая.

— Удивительно, — наконец произнёс он. Его голос был задумчивым. — Вы... как будто вообще не здесь. Как будто ваше тело здесь, а вы — нет.

Я ничего не ответила, лишь пожала плечами.

Он встал, подошёл к столику, достал толстый конверт и положил его на столешницу.

— Благодарю вас, — сказал он. И ушел.

Я стояла, дрожа, глядя на конверт. Потом подошла, взяла его. Он был тяжёлым. Я засунула его в карман халата, который надела поверх голого тела и вышла.

В раздевалке я вскрыла конверт. Внутри лежала пачка банкнот, намного толще, чем я ожидала. И маленькая, изящная визитка. На ней не было имени. Только номер телефона.

Я разорвала визитку на мелкие кусочки и смыла в унитаз. Деньги убрала в старую бисерную сумочку. Удобно. Надежно. Из-за наложенных чар ни один магл не обратит на нее внимания и не подумает украсть. Моё сердце колотилось. Не от страха. От странного, головокружительного ощущения. Этот человек заплатил мне за моё отчуждение. За мою подлинность. За то, что я была настоящей в своём падении.

Это было отвратительно. Но это работало.

***

Этот клиент был другим.

Он вошёл в приватную комнату, и воздух сразу же пропитался густым, удушливым ароматом дорогого, но слишком щедро налитого одеколона, смешанным с тяжёлым запахом алкоголя. Молодой, с наглым, расплывшимся от выпивки лицом. Он не стал осматриваться, просто грузно плюхнулся на диван, развалился и уставился на меня жадным, налитым кровью взглядом, который скользнул по моему полуобнажённому телу как по меню.

— Ну, Королева, развлекай, — буркнул он хрипло. — И хватит этой твоей ледяной мины. Я плачу за то, чтобы лёд таял. Поняла?

Я кивнула, включая портативный проигрыватель. Моя стандартная, медленная, мрачная музыка заполнила комнату. Я начала двигаться, пытаясь войти в привычное состояние отстранённости, в образ «Ледяной Королевы». Но он тут же разрушил его.

— Ближе! — рявкнул он. — Нихрена не видно. Подойди!

Я сделала шаг. Его рука тут же потянулась и схватила меня за бедро. Пальцы впились в кожу, не больно, но властно, оставляя липкие отпечатки. Я инстинктивно отпрянула.

— Эй, я плачу не за воздух! — голос его стал громче, в нём зазвучала раздражённая, пьяная угроза. — Танцуешь, значит, будь добра, контактируй. Я за это отвалил.

Я замерла. Мой разум, всегда готовый к анализу, мгновенно взвесил варианты. Я могла отказаться. Сказать «нет». В «Эклипсе» были правила, была охрана – Бульдог и пара здоровых парней у входа. Рик, при всей своей циничности, не терпел открытого насилия в стенах клуба – это было плохо для бизнеса. Если бы этот пьяный ублюдок попытался принудить меня силой, достаточно было крикнуть. Но... тогда денег я не получу. Конверт, лежащий на столике, был толстым. Очень толстым. А я пришла сюда за деньгами. За выживанием. «Ледяная Королева» на сцене приносила достаточно, чтобы не умереть с голоду. Но этого «достаточно» не хватало, чтобы выбраться из этого вечного страха перед завтрашним днём. Приватные танцы уже были шагом за грань. Но это... то, что он явно хотел... это была уже другая грань. Если я позволю, я перестану быть просто танцовщицей. Я стану шлюхой. Той, кого трахают за деньги. Это слово, грубое и окончательное, прозвучало у меня в голове. Но разве я уже не шлюха? Разве я, стоящая здесь голая перед незнакомцем, не продаю своё тело? Пусть пока только для взгляда. Но суть-то одна. Гордость? Какая гордость могла остаться у женщины, которая мыла полы в магловском колледже и ела холодные бобы из банки в комнате дешевого мотеля? Та Гермиона Грейнджер, что дорожила своей чистотой и принципами, умерла где-то между кабинетом Рика и липкими столиками «У Джека». Осталась только оболочка с инстинктом выживания. И этот инстинкт сейчас шептал: «Деньги. Безопасность. Шанс». Это был просто... следующий логичный шаг в моём падении. Ещё одна ступенька вниз. Но на этой ступеньке лежала пачка банкнот.

Я выдохнула. Взгляд мой снова стал пустым, но теперь это была пустота капитуляции. Я продолжила танец, позволив его рукам оставаться на моём теле. Его прикосновения были грубыми, исследующими, лишёнными какого-либо намёка на чувственность. Он мял мои бёдра, хватал за талию, проводил ладонью по животу. Каждое касание было вторжением в моё личное пространство. Я двигалась механически, раздеваясь под его жадным взглядом. Когда я сняла последнюю деталь одежды, он жестом велел мне подойти и встать прямо перед ним.

— Шире, — просипел он, кивнув на мои ноги.

Я раздвинула их. Он сидел, его дыхание стало тяжёлым, свистящим, глаза прилипли к тому месту, которое я теперь выставляла напоказ. В его взгляде не было восхищения. Была животная, пьяная оценка.

— Ложись на диван.

Я посмотрела на конверт. Плата уже внесена. Я медленно легла на прохладную кожу дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. «Это просто физический акт, — твердила я себе. — Механика. Как тренировка у пилона. Только иная».

Он был на мне почти сразу. Не было поцелуев, не было ласк, не было ни секунды на подготовку. Он расстегнул ширинку, освободил себя и, даже не сняв брюки до конца, грубо раздвинул мои ноги и вошёл.

Боль. Резкая, неожиданная. Несмотря на мою внутреннюю готовность, тело не было готово. Оно было сухим, не возбуждённым, только напряжённым от страха и отвращения. Он был внутри, и это ощущение было чуждым, грубым, насильственным. Не так, как с Роном. С Роном это всегда было немного неловким, иногда спешным, но никогда не было таким механическим вторжением. Его тело, тяжелое и пропахшее алкогольным потом, придавило меня к дивану. Его горячее дыхание било мне в щеку. Я лежала и смотрела в потолок, на дешёвую люстру с пыльными стеклянными подвесками. Я начала считать их. Одна, две, три, четыре... Мой разум цеплялся за этот абсурдный счёт, как за спасательный круг, пытаясь отплыть подальше от того, что происходило с моим телом. Его движения были быстрыми, порывистыми, лишёнными какого-либо ритма. Я чувствовала каждое грубое трение внутри себя, каждый толчок, отдававшийся глухой болью внизу живота. Стыд обжигал изнутри, смешиваясь с физическим дискомфортом. Это было унизительно. Это было мерзко. Но самое странное было в том, что где-то на задворках сознания я отмечала про себя: «Вот и всё. Свершилось. Теперь ты официально шлюха. Точка невозврата пройдена». И в этой констатации была своя, чудовищная ясность. Больше не нужно было гадать, на что я готова. Я узнала. На все.

Он кончил довольно быстро, с хриплым, коротким стоном, сделав несколько последних, резких толчков. Он замер на мгновение, всей тяжестью навалившись на меня, потом откатился, поднялся и начал не глядя натягивать брюки, поправлять рубашку.

— Неплохо, — бросил он через плечо, его голос снова стал наглым и глумливым. — Холодная, как и обещали. Настоящая ледышка.

Он ушёл, хлопнув дверью.

Я осталась лежать на диване. Тепло и липкость его спермы внутри меня стали вдруг самым отчётливым ощущением в мире. Физическим свидетельством того, что только что произошло. Я медленно поднялась. Что-то тёплое вытекало по внутренней стороне моего бедра. Я дошла до крошечной примыкающей ванной, включила душ. Струи воды были прохладными. Я взяла мочалку и начала скрести кожу, особенно там, где он касался, где остались следы его пальцев. Я терла, пока кожа не покраснела, но чувство грязи, отвратительное, въедливое, не смывалось. Оно было не на коже. Оно было внутри. В той новой, только что открывшейся части меня, которая теперь знала цену своему телу.

Когда я вышла, дрожа от холода и шока, на столе всё так же лежал тот самый конверт. Я подошла, взяла его в руки. Я разорвала его. Денег там было ещё больше, чем в обычно. Значительно больше. Я пересчитала их дрожащими пальцами. Сумма за этот один вечер покрывала бы мои скудные расходы на месяц.

Я оделась, вышла в коридор. Я шла по нему, и внутри была пустота. Но не та спасительная пустота отстранённости, а пустота после взрыва. Что-то рухнуло, и осталась только ровная, безжизненная равнина. Я стала шлюхой. И мир не перевернулся. Солнце не померкло. Просто я теперь знала, что моё тело может принести ещё больше денег. И это знание было одновременно отвратительным и... практичным. Оно было следующим пунктом в моём чёрном бизнес-плане по выживанию. Следующий клиент, следующий приват, возможно, будет не таким отталкивающим. А может, будет ещё хуже. Но теперь я знала, что могу это пережить. За определённую плату. И в этом, возможно, и заключался мой новый, уродливый вид силы. Силы полностью сломанного, но всё ещё, каким-то чудом, функционирующего механизма.

В раздевалке я не плакала. Я сидела перед зеркалом, глядя на своё отражение — на бледное лицо, на пустые глаза — и думала. Думала о деньгах. О том, что теперь у меня их достаточно, чтобы уйти из «Бристоля». Снять маленькую, но квартиру. Купить одежду. Нормальную еду.

Цена была ужасной. Но выгода... выгода была реальной. В этой извращенной арифметике моё тело стало просто переменной. Инструментом. Как швабра, которой я мыла полы. Только гораздо более прибыльным.

***

Это клиент был не похож на тех, кто обычно заказывал приват со мной. Пожилой, в безупречном костюме, с глазами, полными какой-то своей печали. Когда я вошла в обычном сценическом «костюме» — двух треугольниках чёрного кружева и стрингах, он не сделал ни единого движения. Просто сидел и смотрел.

Музыка заиграла. Я начала свой стандартный, медленный танец с пилоном. Движения были отточенными, бесстрастными. Я подошла к нему, сделала поворот спиной, мои пальцы нашли липучку. Первый треугольник упал на пол с едва слышным шорохом. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Я уже собиралась повторить движение со второй частью лифа, когда его спокойный голос остановил меня.

— Довольно, «Ледяная Королева». Остановите музыку, пожалуйста. И садитесь. Оставайтесь как есть.

Я замерла, затем машинально наклонилась, подняла с пола кружевной треугольник, но не стала его надевать. Я выключила проигрыватель и села на стул, чувствуя себя нелепо с одной обнажённой грудью. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к моему лицу. На столе лежал обычный толстый конверт — аванс.

— Мне сегодня не нужен танец, — сказал он тихо. — Мне нужен рассказ. Расскажите мне историю. Можно не вашу. Выдумайте. Историю о том, как светлая и умная девушка падает с высоты... в такое место. Почему это происходит? Как это чувствуется изнутри?

Это было странно и даже более интимно, чем если бы он потребовал танца или секса. Танцуя, я могла отстраниться. Сейчас я сидела напротив него полуобнажённая, и он требовал доступа не к телу, а к внутреннему миру. Но деньги уже лежали на столе. Если платят за выдумку, что ж... Все имеет цену.

Я откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, машинально прикрываясь. Мой голос прозвучал тихо и ровно, без эмоций, как будто я читала отчёт.

Я начала. Сочинила на ходу историю о девушке, выросшей в хорошей семье. О школе, где ценили ее ум, о блестящих перспективах. Потом — о человеке, который казался якорем, а оказался камнем на шее. О медленном отравлении ревностью и непониманием. О том, как родня этого человека, влиятельная и сплочённая, отвернулась, а вслед за ней — и весь её мир. О работе, которую отняли под благовидным предлогом. О холодных ночах в дешёвых комнатах, где отчаяние пахнет сыростью и чужим потом. О гордости, которая в конце концов оказалась дешевле куска хлеба. Я вплетала обрывки собственных ощущений — леденящую пустоту после ссор, унижение от взглядов бывших коллег, ползучее, липкое бессилие, когда ты понимаешь, что выхода нет. Говорила, глядя куда-то в пространство над его плечом.

Он слушал, не перебивая, не двигаясь. Его печальные глаза казались бездонными. Когда я закончила, он медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде горького признания — не моей истории, а какой-то своей, общей для всех падений истины.

— Благодарю вас, — сказал он тихо. — Очень убедительно и... узнаваемо в своей основе.

Он встал, поправил пиджак и вышел, не оглянувшись, оставив конверт на столе. Деньги были моими. Я осталась сидеть одна в тишине, с обнажённой грудью и странной тяжестью внутри.

И снова это чувство — будто меня обокрали ещё глубже, чем обычно. Он купил не тело и даже не просто историю. Он купил атмосферу моего падения, её эмоциональный ландшафт, упакованный в вымышленную оболочку. Продавать выдумку, приправленную щепоткой своей подлинной агонии, оказалось болезненнее, чем просто раздвинуть ноги. Потому что это касалось того, что оставалось «мной», даже когда тело было уже не моим. И я только что поставила ценник и на это.

Я медленно надела снятую часть лифа, ощущая, как кружево прилипает к коже. Взяла конверт и пошла готовиться к следующему клиенту. Список того, что я не готова была продать, таял на глазах. Тело, история, эмоциональные переживания от этой истории... Казалось, не осталось ничего, что нельзя было бы обменять на эти хрустящие, пахнущие чужими руками банкноты. И в этом осознании была своя, леденящая, окончательная свобода.

***

Со временем клиенты пошли потоком. Рик, видя успех, начал рекламировать «Ледяную Королеву» для приватных встреч как эксклюзив. Цены росли. Я выработала систему.

Были клиенты, которым нужен был просто танец и возможность прикоснуться. С ними я вела себя пассивно, позволяла делать то, что они хотят, оставаясь внутри своей ледяной скорлупы.

Были те, которые хотели секса. Я научилась отключаться. Концентрироваться на деталях: на узоре обоев, на звуке кондиционера, на собственном дыхании. Моё тело выполняло работу, а я наблюдала за этим со стороны.

Были и странные. Им нужны были разговоры, фантазии, ролевые игры. Я научилась давать им то, что они хотят. Играть роль жертвы, грешницы, недоступной богини, которая пала...

Я завела тетрадь, дневник наблюдений. Как у учёного, изучающего новый, отвратительный вид.

«Клиент тип «А»: средних лет, деловой. Платит за отстранённость. Ценит подлинность. Не трогать без разрешения. Чаевые высокие».

«Клиент тип «Б»: молодой, агрессивный. Платит за доминирование. Грубый. Требует установки чётких границ. Оплату брать вперед, сразу передавать охране».

«Клиент тип «В»: пожилой, одинокий. Платит за иллюзию близости. Слушать, вникать, соглашаться, говорить общими фразами»...

Я анализировала, систематизировала, оптимизировала. Мой ум, когда-то занятый магическими практиками, теперь был направлен на максимизацию прибыли от моего собственного унижения. Я стала машиной. Эффективной, холодной, бездушной машиной по производству денег в обмен на всё, что когда-то составляло мою личность.

Деньги копились. Я переехала из «Бристоля». Сняла чистую квартирку в более приличном районе. Купила новую одежду — простую, но качественную. Моё тело, получившее достаточное питание и отдых, начало возвращаться в форму. Грудь снова стала упругой, рёбра скрылись под тонким слоем мышц и жира, щёки потеряли болезненную впалость. Я даже начала тратить деньги на хороший шампунь, на крем для кожи. Забота о внешности стала инвестицией. Чем лучше я выглядела, тем больше могла запросить.

Иногда, по ночам, в своей новой квартире, я просыпалась от кошмаров. Мне снились руки, хватающие меня. Горячее дыхание в ухо. Взгляды, полные похоти. Я вскакивала, включала свет, садилась на кровати, обхватив колени руками, и медленно дышала, пока паника не отступала.

Хорошая новость — мне больше не снились кошмары о войне. Те, что периодически мучали меня все эти годы. Раньше мне порой снилось, как Беллатриса пытает меня круциатосом в поместье Малфоев, как Гарри падает сломанной куклой от заклятья Темного лорда... Самым неприятным был тягучий, вязкий кошмар, в котором я бежала по темному ночному лесу, спотыкаясь о невидимые корни деревьев. Ветки цеплялись за одежду, замедляли меня, но я рвалась вперед и не оглядывалась, поскольку знала, что-то ужасное преследует меня попятам. Несколько раз месяц я просыпалась от этих снов в нашей с Роном постели, покрытая холодным потом и с сердцем, бьющимся где-то в горле. Я сидела в постели и старалась прийти в себя: глубокий вдох, задержать дыхание, выдох. Снова вдох, пауза и снова медленный выдох. Я делала это, пока пот не высыхал, а пальцы не переставали дрожать, и слушала храп Рона. Он меня тогда успокаивал.

Рона кошмары никогда не мучили. Я немного завидовала этому, но была рада, что хоть кто-то из нас вышел из той войны без шрамов на психике. Потому что я – не вышла. И Гарри точно нет. Я была уверена, что его терзают собственные демоны, хотя мы никогда об этом не говорили. Возможно, зря.

Я прекрасно знала, что это. И знала, что с этим нужно работать. Но как? В волшебном мире нет психологов. Идти к психологу-маглу? Тут были две проблемы. Первая в том, что сеансы у психолога стоят недешево, а мы с Роном жили от зарплаты до зарплаты. А вторая в том, что я не могла бы рассказать маглу правду о своей проблеме. Оставалось придумать какую-то лживую историю. Но как я могла надеяться, что лечение, основанное на лжи, поможет? Но теперь – ура – эти кошмары ушли. Правда их заменили новые, но их я могла терпеть.

Так что я снова шла в «Эклипс». Потому что там меня ждали деньги. И эти деньги были единственной реальностью, которая имела значение. Они были моим щитом от голода, от холода, от беспомощности. Они были моей новой магией.

Я больше не была Гермионой Грейнджер. Я была «Ледяной Королевой» — продуктом, брендом, товаром. И этот товар пользовался спросом. И с каждым днём, с каждым новым клиентом, с каждой новой пачкой банкнот, я всё глубже погружалась в эту новую реальность, где моё тело и моя душа имели точную денежную оценку.

И самое страшное было не в том, что я это делала. Самое страшное было в том, что я начинала в этом преуспевать.

Глава пятая

Идея пришла как озарение. Я сидела в своей чистой, но безликой магловской квартире и пересчитывала деньги. Их было много. Достаточно, чтобы не просто выживать, а жить довольно хорошо – по крайней мере, платить за квартиру из месяца в месяц, не задумываясь. Но каждый раз, глядя на эти пачки банкнот, я испытывала не облегчение, а глухое, профессиональное раздражение. Как алхимик, использующий философский камень для приготовления микстуры от простуды. Я работала неэффективно. Использовала уникальный, бесценный реагент – саму себя – для производства ширпотреба. Это было нерационально.

Я подошла к зеркалу в полный рост. Тело было моим главным активом, и я оценивала его трезво, как оценивала бы редкий артефакт перед аукционом. Месяцы нормального питания, отдыха и изнурительных тренировок у пилона под присмотром Сэм превратили истощённое тело в идеальный инструмент. Мышцы спины и живота были плотными, как туго натянутые струны, ноги – длинными и сильными, способными удерживать меня в немыслимых для обычного волшебника позах. Грудь была идеальным, провокационным акцентом на тренированном теле. Я выглядела безупречно с точки зрения функциональности. Ухоженно. Дорого.

Именно в этот момент, глядя в холодные, оценивающие глаза своего отражения, я подумала: «Почему я продаю это маглам?»

Слова прозвучали в голове с кристальной ясностью. Маглы покупали призрак. Иллюзию «падшей леди», грустную историю, которую они сами себе додумывали. Они платили за атмосферу. Но у меня была реальная история. Имя. Лицо. Репутация. Целая жизнь, известная в другом, закрытом мире. Волшебники. Я представила их затхлые гостиные, их чопорные балы, их порок, застёгнутый на все пуговицы. Их грехи были тихими, замаскированными. Они никогда не видели ничего подобного «Эклипсу».

Я могла принести им нечто дикое, запретное. И не как анонимная шлюха, а как Гермиона Грейнджер. Каждый, кто придет на шоу, станет соучастником ритуала, символического убийства всего, чем я когда-то была: интеллекта, принципиальности, маглорождённой выскочки, добившейся своего. Они могли купить право потешить свое эго и присутствовать при казни. И я была бы палачом и жертвой в одном лице.

Мысль была чудовищной. Она заставила меня содрогнуться от внутреннего холода. Но под этим содроганием немедленно поднялось нечто иное – холодный, безупречный предпринимательский расчёт. В мозгу, словно по волшебству, выстроился чёткий план:

1. Найти ресурсы: помещение, охрана, «крыша».

2. Обеспечить безопасность: юридическая неприкосновенность, контроль информации.

3. Создать продукт: шоу, серию уникальных перфомансов.

4. Сгенерировать спрос: слухи, эксклюзивность, высокая цена входа.

5. Монополизировать нишу: стать единственной в своём роде.

Я нашла на рынке Волшебной Британии незанятую, абсолютно новую нишу. И я собиралась её захватить.

***

Через тёмные, полулегальные каналы, знакомые мне еще по работе в Департаменте магического правопорядка Министерства, я вышла на две фигуры. Гнэшак, гоблин с жёлтыми, непроницаемыми глазами, видевший мир как баланс выгоды и риска. И Игнатий Слип – бывший клерк, живое воплощение жадности, с нюхом на лёгкую прибыль и на то, когда пора рвать когти. Они были не бандитами, а бизнесменами, пусть и полулегальными. Хотя, кому я вру... Совершенно нелегальными. Контрабанда, скупка краденного, посредничество в сомнительных сделках... Я читала их досье и встречалась лично, по работе. Но они никогда не связывались с откровенной чернухой, вроде торговли людьми. И были достаточно изворотливыми, чтобы не попадаться. Достаточно честными, чтобы с ними вели дела по обе стороны закона. Достаточно рациональными, чтобы их не было смысла арестовывать – ведь кто бы ни пришел на их место, он точно будет хуже.

Мы встретились в задней комнате грязной таверны в Лютном. Я изложила суть: товар, целевая аудитория, прогноз прибыли. Без эмоций. На языке цифр.

— Риски, — проскрипел Гнэшак. — Большие. Министерство. Уизли.

— Риски управляемы, — парировала я. — Я – и риск, и страховка. Кто признается, что платил, чтобы смотреть на меня? Скандал будет катастрофой для каждого зрителя. Они станут нашими лучшими охранниками. Юридически клуб – ваш. Я – наёмная артистка, отчаявшаяся женщина, согласившаяся на ваше «щедрое» предложение. Правдоподобно.

— А если ты нас сдашь? — пискнул Слип.

Я медленно улыбнулась. — Игнатий, у меня есть копии твоих отчётов о «случайной» утечке ингредиентов из красного списка в 98-м. На Гнэшака есть свой архив. Но я не аврор и мне плевать. Мне выгодно ваше сотрудничество. Я хочу заработать сама и позволить заработать вам. Сдать вас? Зачем? На ваше место придут те, кто торгует детьми или разбирает грязнокровок на ингредиенты. Вы – предсказуемые дельцы. С вами можно иметь дело.

В итоге мы договорились. Расходы на открытие бизнеса мы делили на троих поровну, тут особых споров не возникло. Когда дело дошло до дележки прибыли, Гнэшак и Игнатий, конечно же, запросили себе восемьдесят процентов. Я в ответ предложила им два процента на двоих. После этого, с минуту посверлив глазами друг друга, мы перешли к более конструктивному диалогу...

Но устных договорённостей было, мало. Мы заключили магический контракт. Пергамент, пропитанный заклятиями нерушимости, был разложен на столе. Мы вписывали пункты, тщательно выверяя каждую формулировку:

«Стороны: Гнэшак и Игнатий Слип (далее – Владельцы) с одной стороны; Гермиона Грейнджер (далее – Артист) с другой...

Обязанности Владельцев:

* Обеспечить помещение, его охрану и бесперебойную работу...

* Нанять и оплачивать охрану: не менее двух волшебников-профессионалов, двух гоблинов-наёмников и двух оборотней-охранников. Состав охраны согласовывается с Артистом...

* Обеспечить звукоизоляцию, освещение, работу бара...

* Осуществлять связь с клиентами и сбор средств...

* Выплачивать Артисту 80% (восемьдесят процентов) от чистой выручки за каждое шоу (после вычета всех расходов на содержание клуба, охрану)...

* Выплачивать Артисту 80% (восемьдесят процентов) от чистой выручки за каждый приватный сеанс...

. * Обеспечивать охрану Артиста во время выступлений и приватных сеансов, немедленное реагирование охраны на вызов Артистом...

Обязанности Артиста:

* Обеспечивать проведение двух вечерних шоу в неделю...

* Проводить приватные сеансы по собственному графику и ценам...

Права Артиста: Полный творческий и административный контроль над содержанием шоу, отбором клиентов для приватных сеансов, ценовой политикой на приват. Владельцы не имеют права вмешиваться...

Контракт может быть расторгнут сторонами по обоюдному согласию в срок...

Артист имеет право расторгнуть Контракт в одностороннем порядке, уведомив Владельцев за неделю до даты расторжения Контракта...

Права на использование помещения и дальнейшую деятельность заведения после расторжения данного Контракта остаются за Владельцами...»

Гнэшак изучал текст долго, его пальцы с толстыми когтями водили по строчкам, проверяя магические узлы обязательств. Слип бледнел. Но, в конце концов, оба приложили палец к пергаменту, оставив магически закреплённый отпечаток. Я сделала то же самое. Контракт вспыхнул синим пламенем. Теперь нас связывала не просто общая жажда наживы, а нерушимое заклятие.

Мы назвали клуб «Катарсис».

***

Помещение нашлось на самых глухих задворках Косого переулка, в полуразрушенном здании, которое когда-то было складом. Гнэшак и Слип выполнили условия блестяще. Охрана была внушительной: два мрачных неразговорчивых волшебника с шрамами; два гоблина в чёрной коже, с кривыми клинками; и два оборотня – мужчина и женщина, с глазами, светящимися жёлтым в полумраке, чья лояльность обеспечивалась хорошей оплатой и ежемесячной поставкой дорогой микстуры «Лунное затишье» за счёт общих средств. Они были сильны, профессиональны и равнодушны ко всему, кроме денег.

Интерьер стал моей заботой. Никаких неоновых ламп. Только магия. Тяжёлый бархат цвета венозной крови и ночной тьмы, магические сферы, дававшие приглушённый, мерцающий свет, заставляющий тени играть. Удобные кресла и столики. Сцена, освещаемая яркими лампами. Воздух пах благовониями с лёгким, возбуждающим ароматом. Звукоизолирующие чары были наложены так, что снаружи не доносилось ни звука. У стены устроили бар с широким выбором алкоголя, от эля до огневиски.

Я установила правила. Выступления – два раза в неделю. Цена входа – 20 галеонов. Сумма значительная для разового развлечения, но доступная для целевой аудитории – состоятельных волшебников, жаждущих скандала. Мы продавали не билеты, а пропуски, через намёки и шёпоты Слипа, который был вхож в разные круги. Клуб вмещал около ста человек. Даже по начальной цене выручка за вечер составляла две тысячи галеонов. А еще ведь работал бар, приносящий дополнительную, совсем не маленькую прибыль, которая тоже шла в общий котёл.

Да, получался не совсем стрип-клуб. Нормальный клуб работает каждый вечер, в нем куча девушек танцует на сцене, сменяя друг друга... У нас же выходило шоу Гермионы Грейнджер. У меня не было других девушек на замену, а одна я физически не тянула длительную программу на сцене каждый день. Но я и не хотела. Развлечение не должно было быть массовым, оно должно было быть подпольным, эксклюзивным, не для всех.

Главным была программа. Я потратила дни, продумывая каждое выступление. Клиенты будут платить не за пять минут раздевания. Они будут платить за шоу. Да, их будет манить моё имя, мой позор, моё падение. Но я была профессионалом. Они должны уйти, получив за свои деньги зрелище, которое оправдывало бы цену. И которое заставило бы их вернуться.

Программа вечера всегда была строго из четырех частей:

1. Сет «Ностальгия». Я выходила в подлинной школьной форме Гриффиндора. Медленное, ритуальное раздевание под меланхоличную музыку. Каждое движение – намёк, каждое снятие одежды – стирание страницы из прошлого. Для них – обладание тем, что было для них недосягаемо: моими школьными годами, моими достижениями, той девочкой, которой давно нет. Их любимый фетиш.

2. Сет «Искусство падения». Пилон. Акробатика. То, чего волшебники не видели никогда. Я использовала всё, чему научила меня Сэм, чтобы показать историю падения языком тела. Сложные висы, шпагаты в воздухе, скольжения. Раздевание было вплетено в танец, как неизбежное следствие. Это шокировало их эстетически, ломало представления о возможностях тела.

3. Сет «Магловская шлюха». Здесь я давала им то, чего они хотели подсознательно – подтверждение своих предрассудков. Иногда – в повседневной магловской одежде, которую я снимала, как будто устав после обычного дня. Иногда – в нарочито вульгарном, с их точки зрения, образе, например короткие шорты и обтягивающий топ. Но всегда – в дорогом, откровенном белье, диковинном для мира корсетов и панталон. Они смотрели и кивали: «Вот она, магловская натура грязнокровки. Низменная, доступная». Я продавала им их собственное чванство.

4. Сет «Перфоманс». Финальный акт каждого вечера. Самый важный. Кульминация, ради которой, как мне казалось, многие и платили свои двадцать галеонов. Здесь не было музыки, скрывающей неловкость. Не было последовательного раздевания. Я выходила на сцену совершенно обнажённая. Я была товаром, выставленным на витрине. И зрители должны были это осознать с первой же секунды. Смысл этого сета был не в том, чтобы соблазнять или танцевать. Его смысл был в деконструкции.

Содержание менялось от вечера к вечеру, но всегда вращалось вокруг нескольких ключевых тем.

Я могла просто начать выполнять комплекс физических упражнений. Не эротических, а спортивных.

В другой раз на сцену выносили стол и стул. Я садилась, полностью голая, и начинала писать. Чернила, пергамент. Они платили, чтобы видеть Гермиону Грейнджер голой. Я давала им это. Давала им образ голой Гермионы Грейнджер за уроками в Хогвартсе или на работе в Министерстве. Это заставляло их чувствовать себя подглядывающими в замочную скважину, даже когда они сидели в первом ряду.

На следующем шоу я медленно ходила по краю сцены, останавливалась и принимала на несколько секунд откровенные, развратные позы. Не танцевальные, а утрированные, почти карикатурные. Я замирала в каждой позе на пару секунд — ровно столько, чтобы взгляд успел зацепиться, оценить, поглотить детали. Это была не демонстрация красоты, а демонстрация доступности.

Иногда я просто стояла посреди сцены без одежды. И отвечала на вопросы из зала. Каждый ответ был — полуправда, замешанная на цинизме и выверенная так, чтобы ранить или подтвердить самые низменные ожидания. И это, возможно, было самым унизительным — не только для меня, но и для них. Они платили за право задавать свои вопросы голой женщине на сцене, и в их собственных вопросах отражалась вся мелочность, вся пошлость, всё тайное любопытство, которое они носили в себе.

Финальный перфоманс обычно длился десять, максимум пятнадцать минут. Ровно столько, чтобы оставить послевкусие — горькое, щемящее, возбуждающее. Чтобы провести чёткую грань: вот публичное шоу. Вот его предел. Вы увидели голое тело, услышали грязные ответы, стали соучастниками падения. Но вы не видели боли. Не видели слёз. Не видели того, на что это тело действительно способно, когда снимают последние ограничения.

В этом и был расчёт. Публичное выступление было рекламой, приманкой. Оно дразнило, будоражило, оставляло чувство неполного обладания. А приватная встреча... вот где начиналась настоящая работа. Где разыгрывались личные фантазии, где стирались последние границы, где падение Гермионы Грейнджер обретало конкретные, чудовищные и очень, очень дорогие формы. Публичный стыд конвертировался в приватную валюту. И курс этой валюты с каждым вечером неуклонно рос.