Глава одиннадцатая

После месяцев работы «Катарсиса» я поняла, что публичные выступления нуждаются в эволюции. Просто стриптиз, даже откровенный и виртуозный, уже не вызывал того шока, что в первые дни. Клиенты привыкли к виду моего обнажённого тела. Мне нужно было нечто, что ударило бы глубже, в самую суть. Не просто развратное зрелище, а церемония. Ритуал публичного, методичного уничтожения мифа о Гермионе Грейнджер.

Идея пришла сама собой, холодная и совершенная, как отточенное лезвие. Я назвала перфоманс «Деконструкция».

Это не был танец. Это была последовательность статичных поз. Поз, которые физически демонстрировали моё тело, выставляя напоказ каждую его функцию, и одновременно — языком слов уничтожали каждое из моих публичных достижений. Я репетировала перед большим зеркалом, с холодным, аналитическим интересом наблюдая, как моё отражение принимает одну унизительную позицию за другой. Никакой музыки. Только тишина и мой голос, перечисляющий то, что когда-то составляло мою гордость.

В ночь премьеры зал был полон как никогда. Шёпот, гулявший по рядам, был напряжённым, почти испуганным. Они слышали слухи. «Грейнджер готовит нечто... особенное». «Не просто раздевается...»

Я стояла за чёрным бархатным занавесом, совершенно обнажённая. Никаких блёсток, никаких намёков на театральность. Только тело. Моё дыхание было ровным, сердце билось спокойно. Внутри — привычная пустота, в которой плавали лишь чётко прописанные инструкции: поза, текст, следующая поза.

Я вышла на сцену. Освещение было не цветным, холодным, белым, безжалостным, как свет в операционной. Он выхватывал меня из темноты, делая единственным объектом во вселенной. На мгновение я замерла, дав зрителям вглядеться. Затем я начала.

Я развернулась к залу спиной и медленно наклонилась вперёд, не сгибая колен. Позвоночник вытягивался, пока кончики пальцев не коснулись пола. Затем я широко, намеренно неэлегантно, раздвинула ноги. В этой позе я была открыта полностью, выставлена на обозрение с самой унизительной, анатомической точки зрения. Я почувствовала, как холодный воздух касается самых интимных частей.

И тогда я заговорила. Мой голос, усиленный тихим волшебством, звучал ровно, монотонно, без интонаций:

— На выпускных экзаменах ЖАБА я получила высшие оценки по всем предметам.

Возвышенное содержание, произнесённое из позы, предназначенной для грубого использования. В зале повисла гробовая тишина.

Я выпрямилась и так же медленно опустилась в глубокий присед, до самого пола. Бёдра разведены максимально широко, колени в стороны. Я сцепила руки в замок на затылке, выпятив грудь вперёд. Поза была откровенно похабной.

—В течение Второй магической войны я, действуя в составе «Трио», занималась поиском и уничтожением крестражей Тёмного Лорда. Моя роль включала планирование операций и взлом защитных заклинаний.

Контраст между словами о войне и позой, в которой они произносились, был чудовищным. В зале кто-то нервно рассмеялся, но смех тут же оборвался. Я чувствовала, как мышцы бёдер начинают ныть, но боль была лишь ещё одним физическим ощущением.

Затем я опустилась на живот. Руки согнула в локтях, прижав к бокам. Оттолкнувшись носками и предплечьями, я начала медленно ползти по сцене. Движение было уродливым, унизительным. Пыль прилипала к коже.

— По окончании войны и после великолепной сдачи ЖАБА, я была принята на должность сотрудника Департамента магического правопорядка в Министерстве магии. Мои результаты были выдающимися и отмечались непосредственным руководством. Затем я перешла в отдел по контролю магических существ, где боролась за принятие законов, защищающих права, в частности, домовых эльфов.

Я проползла через всю сцену. Моё тело «выдающегося сотрудника» волочилось по пыльным половицам подпольного клуба. Прошлое и настоящее сливались в кошмарный парадокс.

Я поднялась, затем опустилась на колени и наклонилась, поставив ладони на пол. Спину выгнула дугой, подняв таз как можно выше. Голова была опущена. Это была поза полной подчинённости, животной доступности.

— За исключительные заслуги в борьбе с силами Тёмного Лорда я была удостоена Ордена Мерлина Первой Степени. Церемония награждения состоялась в Большом зале Министерства в присутствии всего магического сообщества.

Орден Мерлина. Высшая награда. И я, стоящая на четвереньках, как сука в течке, рассказывала о ней. В зале кто-то зашёлся тихим, истеричным смешком.

Я опустила таз, села на пятки, но осталась на коленях. Затем подняла руки и взялась ладонями снизу за свои обнажённые груди, как бы предлагая их, выставляя напоказ. Голова была слегка склонена, взгляд направлен в темноту зала. Это была поза дарения. Добровольного отречения.

— Я, Гермиона Джин Грейнджер, подтверждаю, что всё вышеперечисленное более не имеет значения. Оно было лишь иллюзией, приведшей меня сюда. К этому месту. К этому телу. К вам.

Я не стала перечислять всё снова. Просто подвела итог. Финальный, смертельный удар. Ритуал был завершён. Я осталась в этой позе, неподвижная, глядя в пустоту. Голос замолк.

Тишина в зале была абсолютной, тяжёлой. В ней не было ни одобрения, ни осуждения. Был шок. Шок от увиденного святотатства.

Через минуту я медленно опустила руки. Поднялась. Повернулась и ушла за кулисы так же бесшумно, как и появилась.

За мной не последовало аплодисментов. Только нарастающий, сдавленный гул — смесь изумления, ужаса, отвращения и нездорового, экстатического восхищения. Они только что присутствовали не при шоу. Они присутствовали при казни. При расчленении личности на составляющие: тело и пустые слова. И они, каждый, были соучастниками.

За кулисами я накинула халат. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Алгоритм выполнен. Задача завершена.

Гнэшак просунул голову. Его жёлтые глаза были непроницаемы, но в них читалось напряжённое удовлетворение.

— Они не уходят, — проскрипел он. — Сидят. Обсуждают. — Он сделал паузу. — Заявки на приват. Впятеро больше обычного. Все хотят... продолжения. Индивидуального.

Я кивнула. Я так и думала. «Деконструкция» не была финалом. Она была приглашением. Приглашением для тех, кто захотел не просто наблюдать за казнью, а принять в ней непосредственное участие. Растоптать останки мифа своими собственными руками, ногами, чем угодно.

Я встала и пошла к своему кабинету. Моё тело было просто инструментом, который хорошо отработал. Мои достижения — всего лишь текстом, который можно было использовать для создания самого извращённого контраста. А я сама... я была режиссёром, сценаристом и главной актрисой в этом театре абсурда. И публика жаждала продолжения.

Пустота внутри была не болезненной. Она была удобной. Как чистый, вымороженный белый лист. На нём можно было написать что угодно. И за большие деньги я позволяла другим делать это. Потому что Гермионы Грейнджер, которая когда-то чего-то стыдилась, которой что-то было дорого, больше не существовало. Осталась лишь идеально отлаженная машина по производству шока и дохода.

***

Перфоманс «Деконструкция» не просто шокировал публику. Он переформатировал саму природу моего бизнеса. Клиенты поняли: они могут купить не просто доступ к моему телу, а участие в церемонии систематического разрушения Гермионы Грейнджер. Каждый мой прошлый успех, каждая принципиальная позиция стали отдельным товаром в этом мрачном каталоге. И спрос на такой специфический товар взлетел до небес.

Заявки на приватные встречи хлынули потоком. Я подняла цены до заоблачных высот, и это лишь разожгло ажиотаж. Теперь они приходили не с примитивным желанием унизить или обладать, а с детально проработанными сценариями. Они хотели интерактивно растоптать конкретные главы моей биографии.

Однажды Гнэшак принёс очередную пару конвертов, его жёлтые, непроницаемые глаза сузились. Он положил их на стол с особым, предостерегающим тактом.

— Малфой. Паркинсон. Вместе, — проскрипел он. — Запросили «тематический вечер». Сумма... значительная. Но, девочка, они могут захотеть нечто, что выйдет за рамки даже твоих широких границ.

Я взяла конверты.

— Они были здесь по отдельности, — заметила я, проводя пальцем по монограмме «М». — Знают правила.

— Вместе они будут хуже, даже не сомневайся, — отрезал Гнэшак.

Когда дверь закрылась за ним, я вскрыла конверты и посмотрела на предложенные суммы.

Я согласилась. Назначила время. Цену я увеличила вдвое. Подтверждение пришло на седеющий день.

***

Они вошли в приватную комнату полные холодного, неоспоримого превосходства. Драко Малфой —статуя в чёрно-серебристом, Пэнси Паркинсон — ядовитая орхидея в вечернем платье. Воздух загустел от запаха денег, снега и безжалостной аристократической скуки.

Устроившись на диване, они проигнорировали мою обнажённую фигуру, как игнорируют мебель. Их взгляды встретились в молчаливом согласии о предстоящем действе.

— Грейнджер, — начал Малфой без преамбулы. — Твой перфоманс был методологически безупречен. Особенно раздел, касающийся твоих юношеских... заблуждений о домовых эльфах. Он навёл нас на мысль провести верификацию.

Пэнси усмехнулась, коротко и сухо.

— Да. Слушать про борьбу за права существ, чья плоть и магия сплетены в услужении, было восхитительно нелепо. Как слушать лекцию рыбы о правах на полёт.

Я стояла в центре комнаты, чувствуя холод паркета под ступнями. Моё тело было пустым сосудом, ожидающим наполнения чужими смыслами.

— Вы оплатили время, — сказала я ровно. — В чём заключается запрос?

— В практическом занятии, — ответил Малфой. —Мы выслушали теорию. Теперь нас интересует эмпирическая часть. Контактная.

— Поза, — добавила Пэнси со сладкой улыбкой, — должна отражать суть изучаемого вопроса. На четвереньках. Чтобы стереть грань между наблюдателем и объектом наблюдения.

Я опустилась на колени, затем вперёд, на ладони. Спина выгнулась, таз приподнялся. Поза полной уязвимости, поза животного. Пол леденил кожу.

— Начинай, — приказал Малфой. — Расскажи нам о своих благородных побуждениях. Пока мы будем... проверять их на прочность.

Я открыла рот. Голос прозвучал механически, как запись.

— Основанием для создания Г.А.В.Н.Э. послужило наблюдение за системной несправедливостью в отношении домовых эльфов, чьи способности...

— Достаточно введения, — перебил Малфой через минуту. Он щёлкнул пальцами. Хлопок.

Позади меня материализовался эльф. Аккуратный, в чистом чехле, с послушными глазами.

— Сниппет, — произнёс Малфой чётко. — Вот эта грязнокровка. Она когда-то считала, что ты достоин лучшего, чем служить хозяевам. Что у тебя есть «права». Покажи ей свои права. Трахни её. Сейчас же.

Эльф поклонился.

— Слушаюсь, господин.

Я обернула голову через плечо, увидев, как он стягивает с себя свою наволочку. Его тело было серым, жилистым. А между ног... его член уже наполнялся кровью, становясь длинным, почти человеческим по длине, но неестественно тонким и жёстким. Головка была заострённым конусом, лишённым округлости — странное, чуждое орудие.

Он шаркнул к моей спине. Его рост идеально совпал с высотой моих бёдер в этой позе. Я почувствовала шершавые пальцы на ягодицах, раздвигающие их. Потом — холодное, твёрдое прикосновение конусовидной головки к самому входу влагалища. И резкий, глубокий толчок.

Он вошёл на всю свою немалую длину и без промедления начал двигаться. Не грубо, а с каким-то деловитым, довольным усердием. Его движения были быстрыми, ритмичными, точными. Он наслаждался. Не мной — а самим актом. Разрешением. Физической возможностью, которую ему редко дарили. Его дыхание стало громче, сопящим. Он трахал меня, как выполнял любую другую работу по дому — тщательно, с полной отдачей.

— Продолжай, Грейнджер, — раздался спокойный голос Малфоя. — Рассказывай о своих методах. О вязании, о просвещении.

Я захлёбывалась, пытаясь говорить сквозь его толчки.

—. ..основной... ах!.. тактикой было... распространение одежды... как символа... э-эх!.. освобож...дения...

Слова превращались в бессвязные обрывки. Эльф, Сниппет, двигался всё быстрее, его тонкий, заострённый член вызывал непривычное, почти болезненное трение. Он стонал тихо, посапывая, его удовольствие было простым и абсолютно откровенным. Для него я не была человеком. Я была разрешенной дыркой. И он использовал её со всем рвением, на которое был способен.

Его кульминация наступила внезапно. Он издал резкий, хриплый всхлип, вогнал в меня себя до предела и замер. Я почувствовала тёплую волну его семени. Затем он так же деловито вытащил свой влажный член и отступил, тяжело дыша. На его морщинистом лице играла блаженная, глупая улыбка.

Малфой смотрел на него.

— Ну что, Сниппет? Оправдала ли грязнокровка твои ожидания?

Эльф, всё ещё улыбаясь, вытер член о свой чехол.

— О, да, господин! Тёплая, тугая дырка. Очень приятная. Редкая честь — послужить таким образом.

Пэнси залилась звонким, язвительным смехом.

— «Редкая честь»! Слышишь, Грейнджер? Для него это честь! Не унижение, не наказание — честь! Вот она, их подлинная иерархия ценностей!

— Вполне доступно, — кивнул Малфой. — Иди, Сниппет. Ты хорошо послужил.

Эльф исчез, оставив после себя лишь липкую влагу внутри меня и запах — мускусный, нечеловеческий.

Теперь Пэнси привстала, её глаза горели азартом.

— Прекрасное начало. Но истинное понимание приходит через... комплексный подход, — она щёлкнула пальцами. Хлопок.

Появился второй эльф, ещё более тщедушный и низкорослый. Пэнси жестом указала на меня.

— Пузи. Эта грязнокровка воображала, что такие, как ты, хотят чего-то большего, чем служба. Особенно там, где грязно и неприглядно. Покажи ей её заблуждение. Выеби её в задницу. Как следует.

Эльф Пузи кивнул, и в его глазах вспыхнул тот же самый, простой и жадный интерес. Он подбежал ко мне сзади, но был так мал, что не мог достать. Не смущаясь, он ловко вскарабкался мне на спину, усевшись на поясницу, его цепкие пальцы впились в мои бока. Его дыхание, горячее и частое, обжигало кожу.

Мой анус был сухим и сжатым от ужаса. Пузи что-то прошептал, и я почувствовала странное, тёплое волшебство, разливающееся в самом неподготовленном месте. Оно не было болезненным. Наоборот — оно расслабляло, смазывало, готовило. Магия слуги, применяемая с утилитарной эффективностью. Потом он, крепко держась за мои бедра, сполз ниже, и я почувствовала настойчивое давление его члена — такого же тонкого и заострённого. И он вошёл. Без боли. Только странное, непривычное, глубокое чувство заполненности.

И он начал. Очень быстро. Неистово. Его движения были порывистыми, яростными. Он трахал меня в задницу с таким блаженным, сосредоточенным рвением, будто это было величайшим счастьем в его жизни. Он стонал, причмокивал, его маленькое тело напрягалось на моей спине. Ему это нравилось. Очень. И это продолжалось долго. Десять минут. Пятнадцать. Я перестала пытаться что-либо говорить. Я лежала, раздавленная, оглушённая этим нескончаемым, унизительным актом. Боль не было, было только навязчивое, чуждое ощущение инородного тела необычной формы внутри меня, и грохочущее в ушах осознание: меня трахает в задницу домовой эльф, и ему это доставляет дикое удовольствие.

Его оргазм был бурным. Он завизжал, впился мне в кожу когтями и излился внутрь с серией судорожных толчков. Потом, обмякнув, вытащил член и сполз на пол, сияя от счастья.

— Благодарю, госпожа! Очень хорошая дырка! — просипел он, кланяясь.

— Иди, — сказала Пэнси, сияя от удовлетворения. Эльф исчез.

В комнате воцарилась тишина. Я лежала на полу, чувствуя, как две разные, тёплые и липкие жидкости смешиваются и вытекают из меня.

Малфой поднялся, поправил манжеты.

— Гипотеза равенства, как мы видим, не выдерживает проверки практикой, — произнёс он ледяным тоном. — Но кое-чего ты всё же добилась, Грейнджер.

Пэнси встала рядом, её губы растянулись в ядовитой улыбке.

— Абсолютно верно. Ты так отчаянно боролась за их равенство. И теперь, наконец, ты добилась. Полного равенства с ними. Поздравляю. Теперь ты — одна из них. Только без крыши над головой, — она фыркнула. — Или, если подумать, крыша-то у тебя теперь есть. Такая же, как у них: милость хозяина, купленная за услугу. Очень поэтично.

Малфой кивнул, его взгляд скользнул по моему дрожащему, залитому потом и спермой телу.

— Естественный порядок восстановлен. Урок, я надеюсь, усвоен.

Они развернулись и вышли. Пэнси хихикала.

Я лежала на ковре, ощущая холод и липкость. Внутри была не боль, не ярость, не стыд. Была пустота. И в этой пустоте, как кристалл на вымерзшем дне, зрела одна ясная, деловая мысль.

Я недооценила свой товар. Они заплатили много, но не достаточно. Они купили не просто время или специфическую услугу. Они купили символическое убийство целой системы ценностей. Они купили возможность использовать мои же убеждения как орудие казни. Такой товар стоит в разы дороже.

В следующий раз, если кто-то захочет повторить подобный «эксперимент», цена будет другой. Не просто высокой. Запредельной. Потому что они платили за торжество своей картины мира. А такая победа должна стоить соответствующе. Даже если трофеем в ней была лишь разбитая, пустая оболочка того, кто когда-то верил в обратное.

Я медленно поднялась и побрела в душ. Вода смывала следы эльфов, но не могла смыть осадок. Завтра придут другие. И я буду делать это снова. Потому что в этой пустоте после смерти души, не осталось ничего, кроме привычки выживать. И странного, леденящего спокойствия от того, что дальше падать уже некуда. Дно было достигнуто. И оно оказалось прибыльным.