Глава шестая

Запущенные Слипом слухи ползли по волшебному миру как зараза. Тут и там можно было услышать шёпот: «Грейнджер... шоу... увидеть...» В магическом мире, лишённом таких зрелищ, это сработало как взрыв.

В день первого шоу зал был практически полным. Тишина за бархатным занавесом была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вибрирующая материя, сотканная из сдерживаемого дыхания, шорохов и лёгкого звона хрустальных бокалов, которые официанты уже разносили по залу. Я стояла за кулисами, и каждый нерв моего тела был натянут как струна. Не от страха, от концентрации. Сердце билось ровным, сильным ритмом – насос, качающий холодную решимость. Вдох. Под рёбра расправлялась диафрагма. Выдох. Весь мир сузился до пространства за этим занавесом и алгоритма действий в моей голове.

***

Первый сет.

Школьная форма сидела как влитая. Волосы были густой, непослушной гривой, они ниспадали на плечи знакомым каштановым каскадом, контрастируя со строгостью формы. Из зеркала на меня смотрела та самая девочка с фотографий, но глаза были слишком старыми, слишком пустыми для этой роли. Гнэшак подал знак.

Занавес разошёлся в тишине, нарушаемой лишь гулом ожидания.

Первые ноты прорезали воздух – медленное, томное, чуть меланхоличное танго в аранжировке для струнных и аккордеона. Музыка была чувственной, с чётким, гипнотизирующим ритмом.

Я влилась в ритм с первого такта и закружила по сцене. Шаг в сторону, волнообразное движение плечами, и мои руки, двигаясь в такт музыке, нашли застёжки на мантии — чёрной, обычной школьной мантии с вышитым гербом Гриффиндора на груди. Под печальный выдох аккордеона я расстегнула их одну за другой, ткань соскользнула с плеч и упала, пока я делала плавный поворот, увлекая взгляды за движением тела, уже начавшего историю.

Танец продолжался. Я ослабила галстук на шее. Под акценты скрипок я расстегивала пуговицы белой блузки. Движения рук были частью хореографии – широкие, размашистые жесты, которые постепенно раскрывали тело. Я кружилась, блузка распахнулась, и я, сделав резкое движение корпусом, стряхнула её с одного плеча, потом с другого, позволив ткани улететь в темноту за сценой в такт драматичному крещендо.

Музыка стала более ритмичной, настойчивой. Я осталась в юбке, лифчике, гольфах и галстуке, болтающемся на шее. Танго диктовало резкие, чёткие па. Я сделала серию быстрых шагов-приставок по диагонали, остановилась спиной к залу, и в этой позе, под дерзкий акцент трубы, резко расстегнула молнию на юбке. Звук «зззз» слился с музыкой. Я присела и, не прекращая движения бёдер в такт, стянула юбку вниз, освобождая ноги, обтянутые гольфами. Шагнула из неё и развернулась.

Теперь танец стал более интимным, плавным. Руки за спиной, под грустную мелодию аккордеона, расстегнули крючки бюстгальтера. Я вытянула руки вперёд и сбросила лифчик с себя одним плавным движением, позволив ему упасть у моих ног. Грудь обнажилась, соски тут же затвердели от холода и всеобщего внимания, но я не прикрывалась – я продолжила танцевать, двигая плечами и грудью в такт. Галстук лежал на коже между грудей.

Музыка сменилась на более лёгкую, почти игривую часть. Под весёлый перебор струнных я опустилась на пол, села, вытянув ноги. Скинула туфли. Опираясь на одну руку, я подняла вверх сначала одну ногу, демонстрируя безупречную растяжку, и, зацепив пальцами за верх гольфа, медленно, сантиметр за сантиметром, стянула его с ноги, следя за движением глазами, будто это был самый увлекательный процесс в мире. Повторила с другой ногой.

Я поднялась. Музыка снова стала медленной, чувственной. Я начала двигаться, вращая бёдрами, проводя руками по телу, и постепенно, не спеша, зацепила большие пальцы за резинку трусиков. Не снимая их сразу, я стала опускать их понемногу, танцуя то лицом к залу, то спиной, давая мельком увидеть то линию ягодиц, то лобок. Ткань сползала всё ниже, обнажая всё больше кожи, пока, наконец, не соскользнула с бёдер и не упала к моим ногам. Я отшвырнула её лёгким движением стопы.

И вот он. Последний аксессуар. Галстук. Музыка затихла, остался лишь тихий, настойчивый ритм контрабаса и томные аккорды. Я медленно, под этот пульс, подняла руки к шее. Пальцы нашли узел. Я не торопилась. Я танцевала вокруг этого жеста, играя с тканью. Узел не поддался, шёлк развязался и повис на шее двумя длинными концами.

С этим галстуком в руках танец обрёл новую, финальную тему. Я подошла к самому краю сцены, к тому месту, где свет сталкивался с темнотой зала. Встала на носки, широко расставив ноги, чуть прогнулась вперёд, выставляя лобок и нижние губы на всеобщее, затаившее дыхание обозрение.

Моя промежность была идеально гладкой. Я сама сделала её такой. Ещё в Хогвартсе, отчаявшись найти в библиотеке что-то кроме грубых заклинаний для мужских щёк или зелий для волосатой спины тролля, я модифицировала одно из них. Улучшила, сделала тоньше, безопаснее. Использовала для ног, подмышек. Это было удобнее, чем магловская бритва. Но для зоны бикини я оставляла тогда аккуратную стрижку — короткую, ухоженную, но всё же присутствующую. Я считала полное удаление чем-то вульгарным, откровенно шлюшьим, уделом девиц из дешёвых журналов. Но когда я стала танцевать в «Эклипсе», когда стала принимать клиентов на приватные танцы, я стала удалять волосы на лобке полностью. Это было проще, быстрее, практичнее, честнее.

Мысль, холодная и язвительная, почему-то пришла ко мне сейчас, под пристальными взглядами: «В библиотеке Хогвартса не нашлось изящного заклинания для этого. Почему? Потому что порядочные чистокровные девицы из старых семей не считают нужным или приличным сбривать волосы там? Их женственность подчиняется «естественному порядку», как они его понимают. Или, что более вероятно, их мужья и любовники не ожидают и не требуют такой стерильной, откровенной гладкости. Это удел шлюх, порнозвёзд... таких, как я. Тех, кто выставляет товар лицом. Кто превратил своё тело в инструмент, требующий специфического ухода. Моя голая кожа — это был ещё один знак моего изгнания. Я не просто стала шлюхой. Я стала магловской шлюхой в их глазах, доведя гигиену до клинического перфекционизма. Эта гладкость кричала о моей доступности, о моей оторванности от их «природной» стыдливости.

Все эти люди смотрели, не отрываясь, на мою голую, выставленную на показ, киску. Не незнакомые маглы, а волшебники, которые знают меня. В темноте я различала лица. Вот там — старый консерватор из Визенгамота. Рядом — бывший коллега по Министерству, с которым мы вместе работали над поправками к Уставу о магических существах. А там, у барной стойки, замер, прикрыв рукой рот, отец однокурсницы из Пуффендуя. Они видели не просто обнажённую женщину. Они видели голую Гермиону Грейнджер. Ту самую, что шла в авангарде в битве за Хогвартс. Ту, что сочиняла законы в Министерстве. Ту, что читала лекции о магической юриспруденции.

И внезапно, как удар тупым ножом под рёбра, в меня врезался стыд. Не тот привычный, фоновый осадок от «работы». А острый, свежий, почти забытый укол. Я думала, что разучилась стыдиться ещё в «Эклипсе», когда раздевалась перед безликой толпой. Но это было иное. Это был стыд узнавания. Они знали кто. И теперь они видели что. И между этим «кто» и этим «что» зияла пропасть моего падения, которую я сейчас демонстрировала им с таким тщательным, медленным бесстыдством. Внутри что-то дрогнуло и съёжилось. Я почувствовала, как по спине, несмотря на жар софитов, пробежал холодный, липкий пот стыда. И меня это разозлило. Они не достойны моего стыда. «Представь, что они — мешки с картошкой», как сказала мне Руби перед моим первым выступлением в «Эклипсе». Они хотят увидеть, как низко пала Гермиона Грейнджер? Я покажу им.

Я взяла галстук за широкий конец правой рукой и медленно завела руку за спину. Качнула правой рукой и поймала свободный конец галстука пальцами левой. Я пропустила шёлк между ног и начала медленно тянуть левой рукой вперед и вверх.

Плотная, прохладная ткань встретила сопротивление моих собственных губ. Я почувствовала, как край шёлка сначала прижался к самому верху щели, к тому месту, где под гладкой кожей прятался чувствительный узелок, а затем — с лёгким, влажным усилием — начал погружаться внутрь. Он не просто скользил по поверхности. Нет. Натяжение было таким, что шёлк врезался в плоть, раздвигая сомкнутые, влажные от внезапного стыдного отклика складки. Он уходил глубоко, скрываясь в тёплой, тёмной щели, так что зрителям на секунду открывался сюрреалистичный вид: из моей обнажённой, гладкой вульвы, как стебель странного цветка, медленно выходил наружу алый шёлковый клинок, начинаясь где-то в самых сокровенных глубинах моего тела.

Когда последний сантиметр галстука высвободился, он был влажным. Не просто от слюны или пота. Он был пропитан мной. Тяжёлым, тёплым, отдающим в пальцы свидетельством.

Я не бросила его. Я поднесла конец к губам и зажала его в зубах. Вкус ударил в нёбо — сложный, густой, резкая нота пота, металлический привкус возбуждения и под ними — горьковатый, солёный фундамент стыда. Шёлк пах мной — солоновато-медвяно, откровенно. Музыка снова полилась — теперь это была печальная, завершающая тема. Я танцевала с галстуком в зубах, как с трофеем, как с последней нитью, связывающей меня с тем, кем я была. Полминуты я кружилась, изгибалась, отдавая последние капли этого странного, публичного самоосквернения под звуки финального, протяжного аккорда.

И на последнем, замирающем звуке виолончели я замерла в окончательной позе: всё ещё на носках, одна рука занесена за голову, другая покоилась на бедре, взгляд, остекленевший и пустой, устремлённый поверх голов в дальнюю стену. Галстук всё так же был зажат у меня в зубах, его влажный конец касался подбородка. Я простояла так три секунды в полной тишине — живой памятник собственному падению. Затем плавно, не меняя выражения лица, развернулась и ушла за кулисы, унося с собой вкус себя на шёлке, всё ещё стиснутом челюстями. Только когда чёрный бархат занавеса окончательно скрыл меня от глаз, мои зубы разжались, и ало-золотой шёлк бесшумно упал на половицы закулисья.

На мгновение в зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом её разорвала волна нарастающего гула — неверящего, взволнованного, полного шокированного восхищения и перешёптываний.

«Мерлин... она это действительно сделала... с галстуком...» — прошипел кто-то прямо у авансцены, его голос дрожал от возбуждения.

«А вы видели её лицо? Будто ничего не происходит!» — другой, постарше.

«Это же надо было додуматься... использовать символ дома... вот так...» — женский голос, полный смеси ужаса и нездорового любопытства.

«Двадцать галеонов, а? Каждый кнат стоил того», — раздался чей-то пьяный, удовлетворённый бас.

«Тише, идиот!» — резко оборвал его сосед. Но сдержанный смешок, нервный и похабный, пробежал по рядам.

Они не просто смотрели. Они участвовали. И теперь, в полумраке, за бокалами вина, они с жадностью обсуждали детали, смаковали шок, измеряли глубину падения, свидетелями которого стали. Их голоса сливались в единый, возбуждённый рокот — звук успешно запущенной машины. Машины, которая пожирала моё прошлое и превращала его в их развлечение. А я, стоя за кулисами, прислонившись к холодной стене и слушая этот гул, знала, что первый, самый важный удар нанесён. И публика жаждала большего.

***

Второй сет.

Музыка врезалась в пространство – не песня, а монотонный, настойчивый техно-бит, дробь семплов, сухой скрежет синтезатора. Без пауз, без кульминаций. Простой, бесконечный пульс.

Я вышла. Чёрное платье, короткое, сшитое из тончайшей сетки поверх матовой подкладки. Я сделала три шага к центру сцены, к пилону. Он стоял, как фаллический истукан в храме абсурда. Я видела в их глазах: любопытство, пренебрежение. Что она будет делать с этой железной палкой? Я коснулась шеста ладонью, потом спиной, и закружилась вокруг него, плавно, как тень. Платье вздымалось, открывая бёдра. Я не торопилась. Первые движения – только пластика, изучение пространства, ленивые перехваты. Я тянулась, изгибалась, позволяя им рассмотреть линии тела сквозь полупрозрачную ткань.

Музыка набирала обороты, ритм стал жёстче. Я подошла к пилону вплотную, схватилась высоко над головой и, мощно оттолкнувшись ногами, закружилась вокруг него, как гимнаст на перекладине. Оборот, второй, третий — всё быстрее. От центробежной силы подол платья взметнулся, на мгновение полностью открыв стринги. Закончив вращение, я спрыгнула на пол и, не останавливая движения, одной рукой ухватилась за горловину платья, а другой рванула вниз по шву. Лёгкий хруст рвущихся нитей — и платье соскользнуло с меня, как мокрая кожа. Я отшвырнула его в сторону.

Теперь на мне были только лифчик и стринги. Лиф — чёрное кружево на косточках, с глубоким вырезом и тонкими бретельками. Я повернулась спиной к залу, лицом к пилону. Моё дыхание уже было чуть чаще, кожа начала покрываться лёгким блеском.

Я снова подошла к шесту, обхватила его руками на уровне груди и, оттолкнувшись, подняла ноги, обвивая пилон бёдрами. Зависла так на мгновение, спиной к залу, а затем, перехватившись, начала медленно вращаться вокруг оси, скользя вниз и вверх, используя силу рук и бёдер. Каждое движение было отточенным, плавным. Мускулы спины и плеч играли под кожей. Я делала «прогулку» вокруг пилона — серию коротких, изящных перехватов руками и ногами, двигаясь по кругу.

Спустившись вниз, я оказалась на полу, в метре от пилона. Моя спина всё ещё была к залу. Я завела руку за спину, пальцы скользнули по влажной от пота коже, нашли три крючка на лифчике. Щелчок, щелчок, щелчок. Напряжение на спине ослабло. Лифчик теперь держался только на бретельках.

Я подошла к пилону, обняла его левой рукой, прижавшись к холодному металлу. Правой рукой я дотянулась до левого плеча, зацепила тонкую бретельку кружевного лифчика и, делая медленное, чувственное вращение вокруг шеста, стянула её. Чёрная лента повисла на руке. Я перехватилась правой рукой, а левой, продолжая вращение в ту же сторону, сбросила вторую бретельку. Теперь грудь была почти свободна, кружевные чашечки едва держались.

Я сделала ещё один полный оборот, и на выходе из него, когда тело было в максимальном раскрытии, скинула лифчик одним движением и, не останавливая инерции, швырнула его прочь, в сторону кулис. Он исчез в темноте.

Теперь только стринги. Три чёрных шнура. Музыка не стихала, её ритм стал почти яростным. Я была вся в поту, дыхание стало громче, но идеально попадало в такт.

Я отступила на шаг, оценивая расстояние. Затем — резкий разбег, прыжок, мощный захват руками высоко над головой. Инерция закрутила моё тело. Я сделала несколько быстрых оборотов, ноги были вытянуты в линию, тело — идеально прямое. Чистая скорость и центробежная сила.

Затем, всё ещё на большой высоте, я резко изменила позу. Ослабив хват одной рукой, я перевела тело в горизонтальное положение, зажав пилон между бёдер, чуть выше колен. Теперь я держалась за шест только одной рукой, вторая была вытянута в сторону для баланса. Я была параллельна полу, как стрела. И я начала вращаться. Быстро, с набранной инерцией, вокруг оси пилона. Мои распущенные волосы, мокрые от пота, взметнулись вокруг головы тёмным ореолом. Воздух свистел в ушах.

И в этом вращении, в этом мощном зажатии бёдрами, холодный металл с силой вдавливался мне в промежность. Он давил прямо на клитор сквозь тонкую ткань стрингов —постоянное, давящее, неумолимое присутствие. Я закусила губу, пытаясь отсечь это ощущение, но оно было там, физиологический факт, смешиваясь с головокружительным вращением и адской нагрузкой на мышцы кора.

Я выполняла элемент за элементом, висы, вращения поддержки. Наконец я снова подтянулась к вершине пилона и развернулась спиной к залу. Мои ноги, поднялись, обхватили шест, и я ушла вниз головой.

Не просто в вис, а в идеальный поперечный шпагат. Всё моё тело образовало перевёрнутую букву Т. Грудь, живот, лобок плотно прижимались к холодному металлу. Руки держали вес. Я зависла так, совершенно неподвижно.

Потом левая рука ослабила хват. Я завела ее за спину, к тому месту, где три шнура сходились в узел на копчике. Пальцы нашли в центре узла плоскую, почти неощутимую застёжку. Щелчок.

Застёжка расстегнулась. Все три шнура потеряли точку сцепления. Я разжала пальцы. И стринги, ничем больше не закреплённые, соскользнули с моей кожи и бесшумно упали на пол.

Я осталась висеть. Совершенно обнажённой. В поперечном шпагате, вниз головой. Я вернула руку на шест, зацепилась еще и сгибом колена правой ноги и начала спускаться. Медленно, вниз головой, я скользила по пилону. Металл скользил между ног, по обнажённой теперь промежности. Это было бесконечно. Я сползала так, пока моя голова почти не коснулись пола.

Только тогда я начала освобождаться. Вновь выпрямила ноги в шпагате. Медленно я расслабила мышцы пресса. Моё тело начало опускаться на спину. Я легла на твёрдые доски сцены, ощущая холод дерева на позвоночнике. Ноги теперь были согнуты в коленях, голени и ступни не легли на пол. Я лежала так секунду-другую, раскинувшись, голая и беспомощная, глядя вверх в ослепляющий свет софитов.

Затем, волнообразным движением, используя пресс и руки, я поднялась. Я оказалась на коленях, лицом к залу. Совершенно голая. Пот стекал по груди и животу, волосы прилипли ко лбу и щекам. Моё дыхание было тяжёлым, грудная клетка вздымалась. Я сидела так, с прямым позвоночником, уставившись в темноту зала, не видя отдельных лиц, только смутную массу. Я дала им десять долгих секунд, чтобы рассмотреть результат. Рассмотреть пустоту в моих глазах и абсолютную, завершённую наготу моего тела.

Потом, всё так же на коленях, я развернулась. Медленно, как в трансе. Снова спиной к залу, лицом к пилону. Из положения на коленях я плавно развела ноги в стороны и опустилась в глубокий поперечный шпагат на полу. Мои руки упёрлись в пол перед собой держа корпус приподнятым.

Затем я перехватилась и обхватила руками пилон. Опираясь пилон, я прогнулась в пояснице. Это движение заставило мои ягодицы приподняться и напрячься, выставив их напоказ в самом откровенном ракурсе. Вся моя спина, от шеи до копчика, была выгнута, а разведённые в идеальной линии бёдра и выставленная плоть ягодиц обращены прямо в зал. Я замерла в этой напряжённой, почти архитектурной позе. Пятнадцать секунд. Двадцать. Мышцы дрожали от напряжения.

Тишина в зале была абсолютной, режущей. Музыка всё ещё билась, но казалась теперь далёким, не относящимся к делу шумом.

И вот я закончила. Медленно, с той же ледяной контролируемостью, я ослабила прогиб, вернулась в ровный шпагат, а затем встала на ноги и, не оглядываясь, ушла.

Только когда бархатный занавес закрылся за моей спиной, тишину взорвало.

Не аплодисментами. Сначала — гулом. Низким, нарастающим гулом десятков голосов, вырывающихся из оцепенения.

—. ..у нее не было палочки? Это же...

—. ..видел? Как она держится?... этот шпагат вниз головой... это невозможно...

—. ..а эти штуки, эти верёвочки... что это вообще было?..

—. ..ты заметил, когда она крутилась? Металл же прямо... Мерлин, у меня аж мурашки...

—. ..и выражение лица...

Голоса смешивались, накладывались друг на друга — восхищение, шок, любопытство, попытки анализа. Они видели чудо и падение в одном флаконе. И они не могли решить, что важнее — демонстрация физической силы, ломающей их представления о возможном, или абсолютное самоуничижение, которое эту силу сопровождало.

Я чувствовала лишь одно: пульсацию в висках, дрожь в перетруженных мышцах и глухое удовлетворение от хорошо выполненной работы. Рынок проголосовал. Спрос был. А у меня, как выяснилось, было, что предложить.

***

Третий сет.

Теперь в зале звучала другая музыка — сбивчивый, нарочито грязный гитарный перебор, дробь ударной установки, блюзовый плач саксофона.

На мне была обычная одежда. Никакого намёка на изысканность или сексуальность. Поношенные, слегка выцветшие джинсы, свободные на бёдрах. Длинная, до середины бедер, серая футболка с яркой, кричаще магловской эмблемой: черепом в очках-авиаторах и перекрещёнными микрофонными стойками. Надпись внизу гласила: «RAMONES». Поверх футболки — простой худи с капюшоном, на молнии, расстёгнутый. На ногах белые носки и потрёпанные кеды Converse. Волосы были стянуты в небрежный, низкий хвост, лицо почти без косметики. Я была живой иллюстрацией к их презрению: магловская девчонка с окраины, застигнутая в своей скучной, неприглядной реальности.

В центре пустой сцены стоял деревянный стул.

Я засунула руки в карманы худи и вышла на свет, не как артистка, а как человек, неохотно выбравшийся из своей комнаты. Постояла, потопталась на месте, зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Потом подошла к стулу, облокотилась на спинку и уставилась в темноту зала с выражением глубочайшей скуки.

Гитара заныла громче. Я вытащила руки, ухватилась за полы расстёгнутого худи и, резко дернув, стянула его с плеч. Покрутила на пальце, как тряпку, и швырнула за спину. Я прошлась по краю сцены, засунув большие пальцы за пояс джинсов, раскачивая бёдрами в такт ленивому ритму.

Потом я подскочила к стулу, уселась на него боком, поджав ноги. С преувеличенной, почти комичной серьёзностью стала развязывать шнурки кед. Сняла один, стянула носок, бросила все на пол. Повторила с другой ногой. Встала босиком, пошевелив пальцами на прохладном дереве.

Затем, кружась на месте, я расстегнула джинсы. Пуговица, ширинка. Медленно, с видом человека, которому это всё страшно надоело, стала спускать их с бёдер. Ткань шуршала. Джинсы соскользнули до колен, и я снова уселась на стул, на этот раз - чтобы скинуть их совсем, помогая себе пятками. Без изящества, просто, как раздеваются у себя дома. Бросила смятые джинсы в сторону с явным облегчением.

Теперь я была в одной длинной футболке. Когда я встала и, поддавшись нарастающему ритму, сделала несколько резких, вызывающих движений корпусом, подол футболки взметнулся. И в этот миг, когда ткань задралась, открыв нижнюю часть живота и бёдра, зал увидел трусики.

Они были красными. Яркими, алыми, как свежая кровь или дешёвая помада. Трусики-бикини из тончайшего красного кружева, почти прозрачного, плотно облегающего изгибы. Этот всполох цвета под серой, безликой тканью был как вспышка — откровенный, вызывающий, магловский по своей эстетике шик. Он кричал о скрытой страсти, о сознательном выборе такой откровенности под маской повседневности. Это было воплощение их самых пошлых стереотипов: глядите, какая я доступная под этой убогой маской. Все маглорождённые такие – примитивные, чувственные, готовые.

Я продолжила танец, играя с этим контрастом. Футболка вздымалась при движениях, снова и снова открывая ту самую алую полоску на бёдрах, дразня зрителей этим мимолётным, но ярким видением.

Потом я, глядя в зал с вызывающей, чуть презрительной полуулыбкой, скрестила руки, ухватилась за нижний край футболки и одним резким движением стянула её через голову.

Я стояла теперь только в красном белье. И только сейчас был полностью виден лифчик-балконет того же алого цвета и фактуры, что и трусики, на тонких бретельках, подчёркивающий и приподнимающий грудь. Комплект был законченным, откровенным, кричащим. Я отбросила футболку в темноту и начала танец уже в одном белье. Движения стали медленнее, более сосредоточенными на теле, на игре света на алом кружеве. Я поворачивалась, изгибалась, позволяя им рассмотреть каждый сантиметр.

Затем я подошла к спинке стула, оперлась на неё поясницей. Руки завела за спину. Пальцы нашли застёжку лифчика. Три лёгких щелчка подряд. Напряжение ослабло. Бретельки соскользнули с плеч. Я сделала медленный, чувственный шаг в сторону от стула, и красное кружево, потеряв опору, сползло с груди. Я поймала его одной рукой и, не останавливая движения плавного вращения, швырнула в сторону кулис.

Теперь на мне оставались только красные кружевные бикини. Я танцевала ещё, подчёркивая линию бёдер, проводя ладонями по животу, пальцы скользили по верхнему краю алой ткани. Музыка снова изменилась, став более тревожной, прерывистой.

И вот финал. Я остановилась в центре сцены, спиной к залу. Поставила ноги вместе, выпрямила спину. Руки опустила вдоль тела. Замерла на мгновение. Потом, не сгибая коленей, с прямой спиной, я наклонилась вперед, чуть не до пола, ухватилась обеими руками за боковые края трусиков. Быстрым движением стянула их вниз до щиколоток, медленно выпрямилась и шагнула вперёд, оставив алое кружево на полу позади себя.

Я стояла совершенно голая. Все ещё спиной к залу. Потом я развернулась, подошла к стулу и уселась на него. Нарочито неэлегантно. Я плюхнулась на сиденье, широко расставив ноги в стороны. Одна рука свесилась вниз. Вторая рука была закинута за голову. Голову я запрокинула назад, уставившись в потолок. Я сидела так, обнажённая, расслабленная до неприличия, в позе полного физического и морального опустошения, лицом к залу, но не видя его. Я просто существовала. Дышала. Была голая, усталая и абсолютно безразличная.

Это была не поза соблазнения. Это была поза констатации. Вот я. Вот что осталось от всего. Голое тело, сидящее на стуле. Ничего больше.

Музыка затихла, оборвавшись на одиноком, дребезжащем звуке гитарной струны.

Я сидела так, пока последняя вибрация не растворилась в тишине. Потом, с глубоким, хриплым выдохом, я медленно поднялась, развернулась и ушла за кулисы. Я оставила после себя пустой стул, клочок алого кружева на тёмном полу и тяжёлое, шокированное молчание, в котором уже зрело циничное удовлетворение от подтверждения всех их самых грязных догадок.

***

Четвёртый сет.

Через несколько минут я снова вышла на сцену. Полностью обнаженная с самого начала. На заднем плане зазвучала лёгкая, абстрактная музыка — всего лишь акустический фон, белый шум для заполнения тишины. Я не танцевала. Я встала в центр луча света и просто стояла, давая им привыкнуть к виду моего неподвижного, выставленного напоказ тела. Потом я начала.

Сначала – растяжка. Глубокий наклон вперёд, ладони легли на холодный пол. Я задержалась так, чувствуя, как тянется каждый позвонок, а задняя поверхность бёдер наливается жжением. Я стояла боком к залу, и в этом положении каждый изгиб позвоночника, выступающие лопатки, провисшая под собственным весом грудь были видны как в анатомическом атласе. Потом я медленно, с контролем, опустилась в продольный шпагат, вытянув одну ногу вперёд, другую — назад. Мышцы внутренней поверхности бёдер и паха рвались с сухим, болезненным жжением. Я дышала глубоко и ровно, удерживая позу.

Потом – сила. Я встала, приняла положение для отжиманий боком к зрителям. Тело опускалось и поднималось в идеальном, безжалостном ритме. При каждом опускании грудная клетка сжималась, заставляя грудные мышцы напряжённо играть под кожей, а при подъёме трицепсы на задней стороне плеч резко выпирали твёрдыми, дрожащими от нагрузки шарами. В нижней точке, когда грудь почти касалась пола, соски с силой вминались в шероховатые доски, растягиваясь и бледнея под давлением, чтобы затем, при подъёме, отлипнуть, наливаясь кровью и проступая тёмными, отчётливыми точками на блестящей от пота коже. Пот уже стекал по позвоночнику, тёплыми ручьями заливая впадину поясницы, собираясь каплями на висках и кончике носа. Дыхание стало глубже, громче — тяжёлый, ровный гул работы.

Приседания. Первый подход: лицом к залу, ноги шире плеч, руки за головой. Я опускалась медленно, до параллели бёдер с полом, и замирала на секунду в нижней точке. Квадрицепсы горели огнём, вздуваясь под кожей. И в этой позе, с широко разведёнными в стороны коленями, моя промежность не просто была видна — она была растянута, раскрыта. Натянутая кожа лобка образовывала гладкий треугольник, в основании которого сомкнутые, влажные от напряжения и пота половые губы, под давлением позиции, слегка раздвигались, обнажая розоватый, блестящий просвет внутренних складок. Каждое микро-движение, каждый вздох заставлял эту скрытую щель чуть пульсировать, демонстрируя свою уязвимую, интимную анатомию. Они смотрели прямо на это. Второй подход, развернувшись спиной. Глубокие приседания, но теперь их взглядам открывалась работа ягодиц. При опускании две ягодицы, сильные и округлые от тренировок, расходились в стороны, обнажая глубокую, тёмную межъягодичную складку и сфинктер, плотно сжатый от усилия. При подъёме ягодичные мышцы играли. Запах пота, густой и солёный, смешивался с запахом возбуждённого тела и пыли со сцены.

Я подошла к пилону. Не для трюков. Для силовой работы. Я схватилась за него и, с резким выдохом, подтянула прямые, зафиксировав угол в девяносто градусов. «Уголок». Мышцы живота сковало судорогой боли, они выпирали твёрдыми валиками под влажной кожей. Я висела так, секунду, другую, моё лицо было искажено гримасой предельного усилия. Пот стекал с подбородка. Холодный металл впивался в ладони и спину. Я сделала несколько статических висов, меняя хват, затем — простые, силовые вращения вокруг шеста, где единственной эстетикой была чистая механика работающих плеч и спины.

Я работала, не останавливаясь, десять, пятнадцать минут. Тело покрылось ровным, здоровым, живым блеском. Кожа на груди и щеках покраснела от притока крови. Дыхание стало шумным, свистящим, горло перехватывало. *Влага была повсюду: пот ручьями с висков, солёные капли на верхней губе, мокрая полоса вдоль позвоночника, влажный блеск в складке под грудью, и — предательская, лёгкая, прохладная влага между ног, выступившая не от желания, а от адреналина, перегрева и чудовищного напряжения всего тела. Это была не имитация. Это была самая что ни на есть настоящая, изматывающая тренировка.

Перед уходом, собравшись с силами, я отступила на несколько шагов к центру сцены, сделав глубокий вдох. Сальто назад. Одно, чистое, резкое. Инерция подхватила моё потное тело, на мгновение мир перевернулся, и я увидела вверх ногами застывшие лица в первых рядах, прежде чем ноги с глухим стуком встретили пол. Без паузы, набрав новый импульс, — два сальто вперёд подряд, быстрых, как удары сердца. Пыль с дощатого настила взметнулась в воздух. Приземлившись в окончательной стойке, я секунду стояла неподвижно, лишь грудь тяжело вздымалась, втягивая спёртый, пропахший мной воздух. Потом развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно. Просто ушла, оставив после себя только запах пота, пыли и возбуждения, и абсолютно немой, потрясённый зал, в котором только что наблюдали не танец, а отчёт о физическом состоянии Гермионы Грейнджер.

***

Я сразу пошла в душевую, где десять минут стояла под струями то горячего, то почти холодного душа. Вода смыла пот, пыль и тонкую плёнку чужих взглядов. Я накинула на чистое тело мягкий шёлковый халат цвета беззвездной ночи, опустилась в глубокое кресло в своей гримёрке, которая служила и кабинетом, взяла в руки бутылку с чистой, холодной водой.

Тишина гримерки после выступления казалась густой и мирной. Тело приятно ныло, мышцы тихо пели усталую песнь хорошо выполненной работы. В голове не было мыслей, только ровный, тёмный шум усталости.

Дверь открылась сразу после легкого стука. Гнэшак вошёл, его гоблинская фигура казалась ещё более угловатой в тусклом свете настольной лампы. В его длинных пальцах был испещрённый строчками лист пергамента.

Он положил его на стол передо мной с тихим шуршащим звуком.

— Десять заявок, — проскрипел он. Его жёлтые, непроницаемые глаза изучали моё лицо. — На приват. Цены от тысячи и выше.

Он сделал паузу.

— Большинство в графе «пожелания» указывают «расширенный формат». Хотят не просто смотреть.

Я взяла лист, пробежалась взглядом по колонке имен. Знакомые фамилии. Под некоторыми — пометки: «взаимодействие», «контакт», «личное участие».

— Они хотят возможность прикасаться, — добавил Гнэшак сухо. — Или больше. Секс. Цены за это они предлагают в полтора, в два раза выше базового тарифа.

Я отпила глоток воды, чувствуя, как холод растекается по внутренностям. Поставила бутылку на стол.

— Обсудим каждого отдельно. График и окончательные условия.

— Как скажешь, — кивнул гоблин. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался. — Первый вечер прошел... Неплохо. Очень убедительно. Поздравляю.

Дверь закрылась за ним. Я откинулась в кресле, позволив взгляду скользнуть по пергаменту. Десять имён. Десять желаний. Десять кошельков, готовых заплатить не только за взгляд, но и за прикосновение к легенде, которую они только что видели разбитой на самые базовые, физиологические составляющие.

Я подняла глаза на зеркало в золочёной раме. В нём отражалась женщина в тёмном халате, с влажными, тёмными волосами и лицом, на котором не отражалось никаких чувств. В глубине глаз горела не ярость, не отчаяние. Горела уверенность хирурга, впервые взявшего в руки идеальный скальпель и обнаружившего, что он режет именно так, как должен. Первая ночь «Катарсиса» закончилась. И я знала — это только начало.