Я снова стояла посреди своей комнаты, обнажённая, в стандартной позе ожидания: ноги вместе, руки за спиной, глаза опущены и разглядывают завиток паркета у моих босых ног. Разум, в преддверии очередной встречи, уже перешёл в режим холодного ожидания.

Дверь открылась.

— О, Мерлин! — взвизгнул высокий, нарочито удивлённый голос. — И вправду совсем голая! Думала, что слухи преувеличивают!

Лаванда Браун впорхнула внутрь, словно забегая в гостиную на званый вечер. От неё волной накатил знакомый, удушливо-сладкий аромат её парфюма. Она сбросила лисий палантин на кресло и замерла, уперев руки в бока, её глаза бегали по моему телу с жадным любопытством.

— Ну-ну, Гермиона Грейнджер... — протянула она, и в её голосе зазвучало притворное, сладкое сострадание. — До чего же ты докатилась, милочка. Я, честно говоря, когда узнала, думала — сплетни. А тут... Стоишь как овечка перед стрижкой. Или как преступница перед судом. Что точнее, а? Ну, не стой столбом! Покрутись. За свои деньги я хочу видеть товар со всех сторон. Рон, бедняга, наверное, дар речи бы потерял... если б видел. Хотя, кто знает, может, он и не удивился бы. Всегда говорил, ты распутница, только хорошо скрываешься.

Её слова, как рой ос, жужжали, пытаясь ужалить. Я сделала глубокий, беззвучный вдох и повернулась. Медленно. Тело двигалось с вымученной точностью.

— Гм... — раздался её голос сзади, полный раздумья. — Фигура... ничего. Но какая-то... деловая. Неженственная. Как спортсменка, а не женщина. Рон, обожает, когда я мягкая... вся такая... — она томно вздохнула. — А ты... ты даже сейчас, голая, вся какая-то собранная. Напряжённая. Будто внутри у тебя до сих пор список дел на сегодня. Скучно, Гермиона. Ужасно скучно. В тебе нет... лёгкости. Души, в конце концов!

Я завершила оборот. Её лицо было искажено гримасой жалости, но глаза сверкали чистым восторгом.

— Встань вот так, — она щёлкнула пальцами, указывая, — ноги шире плеч, руки за голову, грудь вперёд. И смотри на меня. Прямо в глаза.

Я приняла позу. Воздух казался ледяными иглами на коже. Я уставилась ей в переносицу.

— Честно говоря, я до сих пор в полнейшем недоумении, — заговорила она, делая шаг вперёд. — Что он в тебе нашёл? Ну, кроме очевидного — близости к Гарри Поттеру, конечно. Это я понимаю. Мальчишки такие... им нужны отблески славы. Но жить-то! Целовать это! — она резко указала на моё лицо. — Бедный, бедный Рончик. Он приходил ко мне, знаешь ли? После ваших особенно жарких... дискуссий. Сидел на моей кухне, ломал печенье и смотрел в окно таким потерянным взглядом... Сердце разрывалось! А потом говорил: «Она снова. При всех. Сказала, что я не прав, что я не вижу общей картины. Как будто я слепой щенок». И знаешь что? — Лаванда наклонилась, её шёпот был ядовитым. — Я думаю, он и был для тебя щенком. Домашним питомцем, но... не ровней. Никогда. Ты смотрела на него сверху вниз. А теперь взгляни-ка на себя!

Её дыхание, пропахшее мятной конфетой, било мне в лицо. Я молчала. Молчание было моим последним пустым бастионом.

— На колени, — скомандовала она, голос став резким, как стекло. — Посреди комнаты. Сейчас мы займёмся пересмотром твоей жизненной позиции. Начнём с азов. Повторяй за мной. Громко. Чтобы стены слышали. «Я, Гермиона Грейнджер, — шлюха. Дыра, в которую любой может закинуть монету и получить удовольствие».

Тишина сгустилась. Я открыла рот. Первые слова вышли тихо, хрипло, но затем голос набрал силу, став ровным, металлическим.

— Я, Гермиона Грейнджер, — шлюха. Дыра, в которую любой может закинуть монету и получить удовольствие.

— О-о-ой! — завопила она, хлопая в ладоши. — Как профессионально! Давай дальше. «Я — лицемерка. Всю жизнь строила из себя святую, умницу, совесть нашего поколения! А сама оказалась гнилой, продажной тварью. Мои принципы сгорели, как пергамент, при первой же возможности заполучить лёгкие деньги».

Я повторила. Слово в слово. Каждый слог отдавался в голове глухим эхом. «Святая. Совесть поколения. Гнилая тварь». Абсурдно. Но ниже лежал каменный фундамент правды: да, я продаюсь. И это знание делало её слова не оскорблением, а констатацией.

— «Я всегда завидовала Лаванде Браун. Завидовала её красоте, её умению нравиться, её лёгкому успеху у мужчин. Я ненавидела её, потому что она была всем, чем я никогда не смогу быть — истинной женщиной, а не сухой, занудной книжной вошью!»

Это была чистейшая ложь. Я презирала её пустоту. Но сейчас я должна была не только произнести эту ложь, но и вложить в неё убедительность. Я вдохнула полной грудью.

— Я... всегда завидовала... Лаванде Браун, — начала я, голос монотонный. Но затем я сжала кулаки за спиной и заставила его задрожать, вложив в слова всю горечь своего реального положения. — Завидовала её красоте... её умению нравиться... её лёгкому успеху! Я ненавидела её... — я повысила голос почти до крика, —. ..потому что она была всем, чем я никогда не смогу быть! Истинной женщиной, а не сухой, занудной, книжной вошью!

Лаванда стояла, замерши, губы приоткрыты от изумлённого восторга.

— Да... — прошептала она сдавленно. — Да, вот это... вот это звучит правдиво. Почти как исповедь. Почти. А теперь, моя кающаяся грешница... извинения. Самые важные. Начни с него. «Мне жаль, что я мучила Рона Уизли, пользовалась его добротой, чтобы чувствовать себя выше».

Я проглотила комок в горле. Первое извинение было самым трудным. «Мучила». Это слово обожгло изнутри. Но я произнесла его, ровно, безжизненно. «Всё правильно. Именно так он это видел. И теперь я подтверждаю это. За плату».

— Мне жаль, — выдавила я, — что я мучила Рона Уизли, пользовалась его добротой, чтобы чувствовать себя выше.

— Громче! И с чувством!

— МНЕ ЖАЛЬ! — крикнула я, и в голосе прозвучала срывающаяся горечь. — Что я мучила Рона! Пользовалась им!

— Хорошо, — удовлетворённо кивнула Лаванда. — Дальше. «Прости за то, что я с самого начала вышла за него замуж, не любя его по-настоящему, а лишь из жалости и желания быть частью нормальной волшебной семьи».

Это было новое, изощрённое обвинение, которого я не ожидала. Была ли в этом доля правды? В самой глубине, под слоями привязанности и привычки? Не давая себе времени на раздумья, я выпалила:

— Прости... что вышла за него не любя... а из жалости и... желания быть своей!

— «Прости за каждую поправку, за каждый вздох, за каждый взгляд свысока. За то, что заставляла его чувствовать себя глупым и неполноценным рядом с собой».

Каждое «прости» за поправку было похоже на то, как я вырываю из себя частичку своего ума, своей внимательности, всего того, что делало меня полезной, и швыряю это в грязь. С каждым словом внутри что-то умирало. Не больно. Тихо. Я извинялась за свою суть. «Прости за взгляд свысока». «Прости, что заставляла чувствовать себя глупым». Я говорила это, и мир вокруг меня будто переворачивался, отражался в кривом зеркале. Оказывается, я была не поддержкой, не подругой, не героиней, не спасительницей, а мучительницей. И в этом новом, уродливом свете моё падение выглядело не трагедией, а справедливой карой.

Извинения текли рекой. Я каялась в своём школьном зазнайстве, в том, как «воображала себя лучше Парвати и Лаванды, потому что могла превратить крысу в бокал». Я просила прощения за каждую победу в споре на уроках, за каждое замечание, за то, что «считала свои NEWT's пропуском в мир, где такие, как Лаванда, не имеют права голоса»...

— Достаточно, — наконец сказала Лаванда, и в её голосе звучала усталость пресыщения, но глаза горели ярче, чем когда либо. — Надо закрепить. Чтобы запомнила телом. Встань. Подойди к стене и принеси мне... ремень. Нет, погоди... ту плеть. Да, эту. Хочу посмотреть, справится ли Гермиона Грейнджер с ней.

Я поднялась. Колени ныли. Я подошла к стене, сняла с крюка плеть из тёмно-бордовой кожи. Я вернулась и опустилась на колени, протягивая плеть на раскрытых ладонях.

— Быстро соображаешь, — заметила она, забирая орудие. Она взвесила его, сделала пробный взмах. — Что ж, повернись. Прими стойку для наказания. И запомни — считаешь вслух. Каждый удар снимет с тебя слой твоей былой спеси. И благодари. Мне нужна искренняя, осознанная благодарность за каждый момент просветления.

Я повернулась, подошла к краю кровати, наклонилась, упираясь ладонями в холодный шёлк. Мышцы напряглись, спина выгнулась. Сознание очистилось. Весь мир сузился до кожи, ожидающей прикосновения.

Первый удар. Щелчок. Взрыв белого пламени на коже. Я вздрогнула.

— Один! Благодарю вас!

— За что конкретно?

— За... указание на моё моральное уродство!

— Принято! Дальше!

Второй удар, ниже. Боль наложилась, создав жгучую двойную спираль.

— Два! Благодарю вас за... исправление моего характера!

Она вошла в ритм. Сначала удары были размеренными, педантичными. К десятому счёту моя задница и спина уже пылали огненным пятном. К пятнадцатому — боль стала фоновой, пульсирующей реальностью, в которой я существовала. Каждый новый удар врезался в уже воспалённую плоть, и это было уже не просто больно — это было всё равно, что бить по ране. Но странным образом, эта вторичная, глубокая боль была почти... успокаивающей. Она была проста. Понятна.

У меня были странные отношения с болью с тех пор, как Белла пытала меня Круциатосом. Тогда во мне что-то сломалось. Это трудно объяснить. Я не перестала чувствовать боль. Я не отстранялась от нее. Но после того ада, любая боль была... терпимой. Я не знаю, сколько времени Беллатриса меня пытала. Когда я позже попыталась восстановить хронологию, у меня выходило несколько минут, может быть десятков минут максимум. В это было сложно поверить, потому что субъективно для меня тогда прошли долгие часы.

— Двадцать! Благодарю за возвращение в реальный мир!

— Тридцать! Благодарю за... а-ах!.. за шанс искупить гордыню!

К сороковому удару она вошла в раж. Педантичность сменилась яростным азартом. Её дыхание стало громким, рваным, она начала сопеть. Плеть свистела в воздухе чаще, удары сыпались градом, уже не стараясь лечь ровно. Они покрывали бёдра, спину, ягодицы. Боль превратилась в сплошной, рёв огня, в котором уже невозможно было выделить отдельные вспышки. Я перестала вздрагивать. Моё тело стало просто точкой приложения силы, маятником, раскачивающимся от каждого удара. Голос мой, ведущий счёт, стал хриплым. «Сорок пять... сорок шесть...». В голове не было мыслей. Был только ритм: свист — удар — число — спазм горла — «благодарю». Это был чистый почти транc.

— Пятьдесят! — мой крик был похож на стон.

— Ещё! — взревела она сзади, и в её голосе была хриплая, нечеловеческая страсть. — Ещё! Ты думала, это всё? За всё, что ты сделала?

Удары посыпались с новой силой. Шестьдесят. Семьдесят. Кожа на ягодицах и бёдрах, должно быть, представляла собой кровавое месиво. Ощущения смешались. Я перестала чувствовать границы своего тела. Оно было одним большим, горящим нервом. «Восемьдесят... восемьдесят один...»

— Девяносто... девять! — я простонала.

— СТО! — закричала она, и последний, яростный удар впился в самое мягкое место, заставив моё тело выгнуться в немой судороге.

Наступила тишина, нарушаемая только её тяжёлыми, захлёбывающимися всхлипами и моим прерывистым, свистящим дыханием.

— Встань... — прохрипела она. — Встань. Ноги шире. Руки за голову. Не опускай руки.

С нечеловеческим усилием я выпрямилась. Каждое движение отдавалось невыносимой болью. Я раздвинула дрожащие ноги, завела руки за голову. Моя грудь, живот, внутренняя поверхность бёдер — всё было открыто, уязвимо.

Лаванда, тяжело дыша, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, подошла вплотную. Её глаза были остекленевшими, дикими.

— За высокомерие... — прошипела она. — За взгляд свысока...

Плеть просвистела и обожгла меня поперёк живота, чуть ниже пупка. Я вскрикнула, но удержала позу.

— За каждую умную фразу... — ещё удар, выше, под рёбра.

— За то, что считала себя лучше... — удар по груди, прямо над соском. Бело-красная полоса вспыхнула на коже.

Она наносила удары, уже не считая, с какой-то исступлённой яростью. По животу, по грудям, по внутренней стороне бёдер. Десять. Одиннадцать. Это была уже не порка. Это было избиение. Её ярость была честнее её слов. Потому что она, наконец, сбросила маску и показала своё настоящее лицо — лицо мелкой, жестокой, мстительной твари.

Наконец, она отшвырнула плеть. Та с глухим стуком ударилась о стену. Лаванда тяжело опустилась в кресло, её грудь вздымалась. Она была бледна, но на её лице застыло выражение глубокого, почти мистического удовлетворения.

— Покрутись... — выдохнула она. — Медленно. Я хочу видеть... свою работу.

Я, едва держась на ногах, сделала медленный, мучительный оборот. Каждый шаг отзывался свежей волной боли от ран на бёдрах и животе. Я чувствовала, как по коже спины и ягодиц, сплошь покрытых перекрещивающимися багровыми и лиловыми полосами, стекают тёплые струйки. Я завершила оборот, снова лицом к ней.

Она смотрела, жадно изучая каждый сантиметр моего избитого тела. Её взгляд скользил по опухшим, иссечённым полосами ягодицам, по кровавым потёкам на бёдрах, по алым полосам на животе и груди. Она смотрела, как художник на законченный шедевр, и на её губы медленно наползла блаженная, усталая улыбка.

— На колени... — прошептала она. — Передо мной. И поблагодари. За всё.

Я опустилась на колени. В глазах потемнело. Я уставилась в узор ковра у её туфель, собирая последние силы.

— Благодарю вас... госпожа Браун... — мой голос был беззвучным шёпотом, который я вытягивала из себя, как проволоку. —. ..за урок послушания... который я усвоила. Благодарю... за урок смирения... который стёр с меня спесь. Благодарю... — я сделала прерывистый вдох, —. ..за возможность искупить... свои грехи...

Я закончила и опустила голову, не в силах больше держать её. В комнате пахло железом, потом, её духами и чем-то горьким.

Долгая пауза. Потом я услышала, как она поднимается.

— Да... — сказала она тихо, голос её был хриплым, но спокойным. — Я думаю, это было справедливо. Смотри не забывай. Мне не хочется повторять этот урок. Но если понадобится... теперь я знаю, как до тебя достучаться.

Её шаги удалились к двери. Она открыла её и вышла, не оглянувшись. Дверь закрылась.

Я осталась на коленях. Боль была везде.

Наконец я нашла силы подняться. Не спеша, осторожно, я подошла к своему походному несессеру. Каждый шаг отзывался жгучим эхом. Я достала флакон с густым, зеленоватым зельем и свою палочку.

Зелье было холодным, почти обжигающе ледяным. Его прикосновение стало кратким, обманчивым облегчением. Я нанесла его толстым слоем, чувствуя, как кожа немеет под ним. Затем, собрав всю свою волю в кулак, совершила чёткое, беззвучное движение. Знакомая волна магического тепла, смешанного с пронизывающим покалыванием, разлилась по повреждённым тканям. С трудом, закусив губу, я опустилась на край кровати.

Я сидела наверное полчаса, согнувшись, уставившись в пол, и чувствовала, как под нарастающим физическим облегчением проступает иная, глубокая усталость — усталость души, которая снова и снова вынуждена наблюдать за тем, как её храм оскверняют, а потом бесстрастно подметать полы после ухода вандалов.

Когда я подошла к зеркалу, кожа, отражавшаяся в нём, была почти гладкой. Лишь зажившие рубцы и перламутровый, розоватый отлив, напоминал о том, что было. Рубцы полностью исчезнут, а кожа вернет свой нормальный цвет к утру. Все физические следы растают, как утренний туман.

Я посмотрела на своё отражение. Лицо было спокойным. Пустым. Я накинула просторный чёрный халат, погасила магические шары, оставив комнату в темноте, и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Запах чужих духов и боли остался там.

***

На этот раз дверь открылась, пропустив внутрь сразу три силуэта, от которых повеяло морозным высокомерием и ледяным шиком. Пэнси Паркинсон возглавляла шествие, её платье цвета запёкшейся крови струилось по фигуре. За ней, как тени, скользили Астория Гринграсс, со строгими чертами лица и холодным, оценивающим взглядом, и массивная, непроницаемая Миллисента Булстроуд. От них пахло духами, снежным воздухом с улицы и абсолютной уверенностью в своём праве судить.

— Ну, надо же, — голос Пэнси, сладкий, как отравленная карамель, разрезал тишину. Она окинула комнату взглядом, полным брезгливого любопытства. — Так вот где обретается наша школьная знаменитость. Пахнет отчаянием. И грязнокровным потом, конечно. Всегда отличалась этим специфическим ароматом, не находите, девочки?

Тонкий, презрительный смешок Астории и короткое хмыканье Миллисент стали аккомпанементом к её словам. Я стояла на своём месте, обнажённая, чувствуя, как под их коллективным, оценивающим взглядом кожа покрывается мурашками. Они смотрели не на женщину. Они рассматривали подтверждение своей правоты.

— Грейнджер, — кивнула Пэнси мне, как горничной, забывшей сделать реверанс. — Мы решили устроить небольшой просветительский вечер. Ты будешь исполнять роль наглядного пособия. Прислуги, разумеется. Но поскольку ты грязнокровка и, как известно, лишена врождённых манер, будешь служить на коленях. Так нагляднее. Говорить будешь только в ответ на прямой вопрос. И смотри в пол. Вид твоего самодовольного когда-то личика нам откровенно противен.

Астория, не говоря ни слова, извлекла из сумки изящный дорожный чайный сервиз из тончайшего белого фарфора с серебряным орнаментом. Миллисент тяжело опустила на столик массивное серебряное блюдо с идеальными безе. Аромат эрл грей с бергамотом, утончённый и горький, мгновенно затмил все остальные запахи.

Я опустилась на колени. Холод паркета впился в кожу. Я подползла к сервизу. Фарфор был невероятно хрупким в моих пальцах. Шесть глаз прилипли к моей спине. Я наливала чай, стоя на коленях, стараясь, чтобы струйка не дрогнула.

— Ну что, грязнокровка, — начала Пэнси, принимая чашку. — Освежи в нашей памяти. Твой пресловутый Орден Мерлина, ты его теперь носишь ка бижутерию для этих выступлений? Или, может, продала, чтобы оплатить эту... берлогу?

Я опустила голову ниже. В школе я противостояла им. В войне я сражалась против их отцов. А теперь я на коленях перед ними.

— Нет, мисс Паркинсон, — тихо ответила я.

— «Нет, мисс Паркинсон», — передразнила Астория ледяным тоном. — Какая покорность. Как у прирученного зверька.

— Приручить можно кого угодно, — вздохнула Пэнси. — Но природу не изменить. Это просто... подчинение силе. Как и должно быть.

Я продолжала разливать чай. Каждое их слово было уколом отравленной иглы.

— Ходят слухи, — вступила Астория, — что тебя вышвырнули из Министерства после того, как ты попыталась соблазнить начальника отдела кадров. Правда ли, что он, будучи чистокровным из старинного рода, предпочёл дать тебе уволиться, лишь бы не дышать одним воздухом с магловской потаскушкой?

Ложь была гнусной. Я хотела опровергнуть. Но я была «пособием».

— Нет, мисс Гринграсс, — выдавила я. — Это неправда.

— О, простите, я забыла про твоё буквоедство! — Астория приложила руку к груди. — Ты не пыталась соблазнить. Ты предлагала услуги. Формулировка, я уверена, принципиальна для твоего... ценника.

— Всё логично, — кивнула Пэнси. — Грязнокровка всегда найдёт грязный путь. Как крыса в канализации.

Эта церемония продолжалась примерно полчаса. Они обсуждали меня, мою внешность, какие-то слухи. Делали это так, будто меня тут нет. Иногда обращались ко мне с вопросами, на которые я отвечала, глядя в пол. Все это время я стояла на коленях, иногда подливая им чай в чашки.

Когда чаепитие подошло к концу, Пэнси поставила чашку.

— Ну что ж, время прощаться. Но прежде... грязнокровка должна проявить элементарную благодарность за то, что мы удостоили ее своим вниманием. Подползай ближе. Пока мы пробирались в эту твою помойку, наша обувь запачкалась. Приведи её в порядок. Языком.

Приказ повис в воздухе, сладкий и ядовитый, как её духи. Внутри что-то ёкнуло — последний, глухой отзвук протеста, тут же задавленный ледяной волной необходимости. Правила игры. Они заплатили. Ты – инструмент. Я опустилась на четвереньки и поползла по холодному паркету к её ногам. Каждое движение отдавалось унижением в самой кости, но лицо оставалось маской.

Пэнси Паркинсон вытянула ногу. Чёрная лакированная лодочка, остроносая, на тончайшем каблучке-шпильке, сияла даже в тусклом свете. Грязь на ней казалась неуместным пятном. Я остановилась, моё лицо оказалось в сантиметрах от остроконечного носка. Запах ударил в нос — не просто уличной грязи. Сначала — дорогая кожа, обработанная воском, с тонкими нотами замши и её парфюма, сладкого и удушливого. А под ним — более тёмные, землистые аккорды: пыль переулков Косого переулка, что-то вязкое, возможно, птичий помёт, прилипший к тонкому лаку.

Я высунула язык. Первое прикосновение к лаковой поверхности было ледяным и шершавым от прилипших микроскопических песчинок. Вкус обрушился на меня — сложный, отвратительный коктейль. Пыль, сухая и безвкусная. Соль, вероятно, от высохших реагентов с улицы. Горьковатый привкус самой грязи, смешанной с химическим послевкусием лака. Я провела языком от мыска к каблуку, медленно, ощущая, как крошечные крупинки скрипят на эмали. Слюна смешивалась с грязью, превращая её в липкую, тёмную пасту. Я работала методично, как автомат: длинные, плавные движения, стараясь охватить всю поверхность. Лакировка под языком постепенно становилась чище, но теперь блестела не от полировки, а от моей слюны. Я чувствовала, как эта жижа стекает по подбородку, но не останавливалась, пока последний намёк на уличную грязь не исчез, оставив после себя лишь влажный, блестящий след и стойкий, прогорклый вкус на моём языке. Пэнси наблюдала с ленивым, благосклонным интересом, словно наблюдала за уборкой в своем будуаре.

Астория Гринграсс поставила ногу на пол рядом. Её туфли были строгими, на среднем, устойчивом каблуке. Грязь здесь была другого рода — свежая, влажная, похожая на глинистую землю, смешанную с измельчённой травой. Она пахла сыростью, мокрой листвой и чем-то органическим, прелым. Здесь не было изящества — была простая, грубая работа. Я приникла к её туфле. Частицы земли прилипали к нёбу и зубам. Я старалась не думать о том, что это может быть, а просто отскребала язык от подошвы, сгребал грязь в комок во рту и проглатывал, чувствуя, как по горлу скользит холодная, землянистая жижа. Унижение здесь было не в эстетике, как у Пэнси, а в этой примитивной, почти животной необходимости поглотить физическую грязь. Астория молчала, лишь изредка поправляя складку на своём платье, её взгляд был отстранённым, как у учёного, наблюдающего за экспериментом по выживанию низшей формы жизни.

Миллисента Булстроуд небрежно поставила ногу прямо перед моим лицом, и я замерла. Это были не изящные лодочки Пэнси и не строгие туфли Астории. На её мощных ногах были практичные, массивные туфли — нечто среднее между мужским дерби и грубым оксфордом. Кожа, толстая и зернистая, цвета запёкшейся крови, тускло поблёскивала в свете. Широкий носок, толстая, рифлёная подошва из крепкой резины. Они не были запачканы в привычном смысле — они были испачканы. В глубокие прорези протектора набилась не просто уличная пыль, а плотная, слежавшаяся грязь с прогулок по задворкам Косого переулка, смешанная с песком и чем-то тёмным, маслянистым. К краям подошвы прилипли мелкие камушки и увядшие травинки. От них пахло не просто сыростью, а тяжёлым, въедливым запахом переулочной скверны.

Моё горло сжалось сухим спазмом. Унижение здесь приобретало иной, более грубый оттенок. Это была не капризная брезгливость аристократок, а презрительное, хозяйское использование инструмента для грязной работы. Она смотрела на меня сверху, и в её маленьких, глубоко посаженных глазах не было ни злорадства, ни любопытства. Было лишь утомлённое, само собой разумеющееся превосходство.

— Ну и ну, Грейнджер. В Дуэльном клубе ты так яростно отбивалась. А в кабинете у Амбридж вырывалась... Помнишь, как я тебя держала? А теперь смотри-ка. Самое подходящее дело для твоего рта нашлось. Грязь к грязи.— Она усмехнулась, и я почувствовала, как её туфля слегка прижимается к моему лицу, заставляя глубже водить языком по грязному протектору. — Аккуратнее вылижи, грязнокровка. Я люблю чистоту.

Её слова были страшны своей обыденностью. Она не наслаждалась местью, как Пэнси, не наблюдала с холодным интересом, как Астория. Она просто констатировала факт моего нового места в иерархии вещей — места инструмента для очистки её практичной, утилитарной обуви. Это было унижение не как спектакль, а как рутина.

Я работала, засовывая язык в глубокие, узкие канавки протектора, выковыривая оттуда засевшую грязь. Песок хрустел на зубах. Вкус становился всё более металлическим и горьким. Слюна смешивалась с чёрной жижей, и я вынуждена была глотать эту отвратительную смесь, чувствуя, как она скользит по пищеводу холодным, грязным комом. Унижение пропитало меня насквозь, стало физическим ощущением тяжести в желудке, жжения в горле, онемения языка, покрытого въевшейся грязью.

Наконец, её туфля, по крайней мере подошва, перестала быть рассадником видимой грязи. Она была мокрой, блестящей от слюны, но чистой. Я отстранилась, опустив голову, чувствуя, как по подбородку стекает мутная, коричневая жидкость. Во рту стоял стойкий, непередаваемо мерзкий привкус уличной скверны, въевшейся в плоть языка.

— Довольно, — произнесла Миллисента, поднимая ногу и осматривая подошву с деловым видом. — Сойдёт. Хоть какая-то польза.

Она не сказала больше ни слова, оставив меня на полу с ощущением, что меня только что использовали для самой низкой, самой грязной работы — и даже не как человека, а как живую щётку. Это было унижение без злорадства, без страсти. Просто — констатация факта моего места.

Я осталась сидеть на полу, опустив голову. Слюна, смешанная с грязью, горчила на языке.

— Неплохо, — произнесла Пэнси. — Но чаепитие и уборка — для обычной прислуги. А теперь покажи нам свою истинную суть.

Она жестом указала на пол перед ними.

— Сядь. Здесь. Широко раздвинь ноги. И начинай трахать себя, как это делают твои... сестры по крови.

Воздух в комнате, ещё недавно наполненный ароматом эрл грея, теперь казался спёртым и тяжёлым. Я переползла на указанное место, чувствуя, как холод дерева въедается в ягодицы. Я села, медленно, нарочито, раздвинула бёдра так широко, как только могла, до лёгкого напряжения в паху. Их взгляды — три пары глаз — впились в меня, не как в женщину, а как в экспонат, в анатомическое пособие, выставленное для изучения патологии.

Правую руку я медленно поднесла ко рту. Я облизала пальцы, стараясь смочить их слюной. Язык был сухим и шершавым, будто обожжённым, а во рту всё ещё стоял стойкий, прогорклый вкус уличной скверны с их подошв — земли, пыли, чего-то химического. Этот вкус теперь смешивался с предстоящим актом, создавая тошнотворный симбиоз.

— О, как символично, — язвительно, почти восхищённо заметила Астория, приподняв тонкую бровь. — Грязь с наших ног — для смазки грязной пизды грязнокровки. Поэтичный круг бытия, не находите?

— Не затягивай, — нетерпеливо бросила Пэнси. — Начинай. И будь усердной. Мы не уйдем, пока ты не доведешь себя до финала. Мы с девочками хотим увидеть, как кончают такие животные, как ты.

— О, хорошая идея! — воскликнула Астория. — Когда будешь кончать, то громко сообщи нам об этом. Так и скажешь «Грязнокровное животное кончило». Поняла, грязнокровка?

Я кивнула, опуская взгляд на свои бёдра. Влажные от слюны пальцы коснулись кожи лобка, а затем — клитора. Сначала я просто терла его, круговыми, механическими движениями, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик в своём онемевшем, осквернённом теле. Возбуждение не приходило. Была только ледяная пустота в груди и жгучее, всепроникающее осознание их взглядов. Они изучали каждый сантиметр, каждое движение, каждую малейшую реакцию.— Кончай тереться, как испуганная школьница! — резко приказала Пэнси. — Трахни себя, как там тебя обычно трахают. Глубоко. Покажи, на что годится дыра грязнокровки. И сиську свою покрути.

Я вздрогнула и, собрав пальцы в жесткий пучок, ввела их в себя. Ощущение было грубым, растягивающим. Моё тело давно привыкло к грубости. Но это было по-скотски примитивно. Левой рукой я ухватила сосок и начала крутить его, как приказали — жёстко, до острой боли.

— Эффективно, но без изящества, — констатировала Пэнси с явным, почти эстетическим удовольствием. Она откинулась на спинку дивана, сложив руки на груди. — Видите, девочки? Чистая животная функция. Никаких лишних мыслей, никакой ложной стыдливости. Как механизм. Вставила — двигай. Очень... показательно.

Я ускорила движения пальцев внутри себя, уже не думая ни о чём, кроме чудовищной цели — достичь на их глазах того, что они требовали. Моё дыхание, до этого ровное и подавленное, стало слышным — глухими, короткими выдохами в такт движению руки.

— Движения стали быстрее, — заметила Астория. — Старается.

Я двигала рукой минуту, две, пять... Тело начало откликаться. Влага, густая и тёплая, выделилась внутри, облегчая скольжение, но делая его ещё более постыдным. Низ живота сжался знакомым, ненавистным сейчас спазмом — предвестником того, чего они так ждали. Это было отвратительно. Но физиология работала.

— Близко, — глухо произнесла Миллисент, и в её голосе я услышала то же злорадное удовлетворение, что и раньше.

— Помни, что крикнуть, — напомнила Пэнси, и её тон был насыщен триумфом.

Волна накатила, чудовищная, животная, лишённая всякого намёка на удовольствие. Это был просто мощный, конвульсивный спазм организма, физиологический выброс, доведённый до предела унижением и насилием над собственной волей. Моё тело выгнулось дугой, мышцы живота и бёдер напряглись до дрожи. И в момент этой насильственной, пустой кульминации, захлёбываясь, срывая голос, я выкрикнула в леденящую тишину комнаты

— ГРЯЗНОКРОВНОЕ ЖИВОТНОЕ КОНЧИЛО!

Крик затих. Я рухнула на бок, дрожа.

Раздались смешки и издевательские аплодисменты.

Пэнси встала.

— Ну вот, — произнесла она с глубоким удовлетворением. — Наконец-то. Ты наконец-то стала тем, кем всегда должна была быть. Просто грязнокровным животным, которое знает своё место. На полу.

Астория и Миллисента тоже поднялись и собрали чайный сервиз обратно в свою зачарованную сумку.

— Было... исчерпывающе, — сказала Пэнси от двери. — Все вопросы о тебе сняты. Оставайся там, где есть.

Они ушли. Я лежала на полу. В комнате пахло чаем, духами, грязью и мной. Я чувствовала себя осквернённой. Но они очень хорошо заплатили. И я отработала каждый кнат.