Рассказ этот, признаюсь сразу, родился не из вымысла, не из желания пощекотать нервы читателю придуманной драмой, а из строчек, упавших мне в личные сообщения серым ноябрьским вечером. Знаете, есть такие письма, которые пахнут не типографской краской или бездушными пикселями монитора, а самой жизнью - сырой, неудобной, пахнущей подгоревшим ужином, дешевым кондиционером для белья с ароматом «альпийские луга» и въевшимся в стены запахом невысказанных обид. Олег (назовем его так, хоть имя это, конечно, вымышленное, суть не меняется) писал сбивчиво, длинными абзацами без знаков препинания, словно боялся, что если поставит точку, если сделает паузу, то правда, выливающаяся из него, захлебнется и исчезнет, оставив его одного наедине с этой не проговариваемой болью.

Ему тридцать два. Возраст, когда у большинства мужчин его круга уже есть небольшие пивные животы, кредиты на «Ладу Весту» и устойчивая привычка проводить субботу с дрелью в руках, доделывая бесконечный ремонт в ванной. Олег инженер. В нашем городе, где триста тысяч душ жмутся друг к другу в хрущевках и панельных девятиэтажках, втиснутых между чадящим трубным заводом и облезлым зданием цирка, это звучит гордо. Но платят за эту гордость ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но и не позволить себе лишнего. Не позволить себе внеплановую покупку новой куртки жене или поездку к морю не в сезон дождей, а в бархатный август. Олег руководит небольшой командой из таких же уставших мужиков, которые варят металл, крутят гайки и чертят схемы, мечтая о пятнице с тем же исступлением, с каким верующие ждут воскресной молитвы. Он из той породы мужчин, которых природа наделила мягким сердцем, способностью слышать шум дождя за окном и абсолютной, почти патологической нелюбовью к резким звукам.

В детстве он был тем самым мальчиком, который стоял в сторонке с альбомом для рисования, пока другие делили территорию за гаражами, украшенными неприличными надписями и ржавыми пятнами, похожими на карты неведомых миров. Он рисовал роботов, космические корабли и дома с большими окнами, в которых горит теплый желтый свет. Попытка вписаться в этот жестокий мир сверстников через секцию карате, куда его записала мама «для уверенности в себе», закончилась, как водится, катастрофой, наложившей отпечаток на всю его последующую жизнь. Тренер, пропахший табаком «Прима» мужик с красным лицом и вечно влажными подмышками на тренировочном кимоно, сказал басом: «Блок ставь, раззява!», а Олег не поставил. Он смотрел на летящую в лицо пятку пацана по фамилии Кротов и думал о том, как странно пахнет в зале - смесью старого пота и хлорки, которой протирали маты. Удар пришелся аккурат в скулу. Вспышка боли была такой яркой, что он на мгновение ослеп. Фингал получился фантастический, благородного баклажанного оттенка с переходом в гнилую желтизну по краям. Он распух так, что глаз превратился в щелочку, а мама, увидев его, только ахнула и схватилась за сердце. Олег неделю не ходил в школу, сидел дома, рисовал в альбоме человечков в шлемах, и когда пришел обратно, понял, что мир не стал добрее. Он просто стал еще громче. С тех пор любое сжатие кулака в его сторону, любое резкое движение вызывало не прилив адреналина, не ярость, а тошнотворный спазм в животе и жгучее, липкое желание стать невидимым. Исчезнуть, раствориться в воздухе. Он и стал. Удобным. Спокойным. Как старый диван, в котором продавились пружины, но выбросить жалко.

Жена Катя была его полной противоположностью. Казалось, они родились не просто в разных семьях, а в разных тектонических плитах, которые однажды столкнулись, образовав этот странный семейный ландшафт. Ей тридцать четыре, и эти два года разницы в их случае превратились в пропасть длиною в целую жизнь. В городе таких, как Катя, знали все. В нулевые она носила розовые лосины, курила дешевый LD на остановке, украшенной пожелтевшими объявлениями, сплевывая сквозь зубы с видом королевы, и встречалась исключительно с теми, кого сейчас принято называть обитателями зоны поражения алкомаркетов. Её бывшие - ныне сломанные жизнью мужики с потухшими глазами, трясущимися руками пересчитывающие мелочь у дверей «Красного и Белого», чтобы взять «чекушку» и полторашку «Жигулевского». Они были красивы в своей бандитской молодости - с наколками, наглыми ухмылками и пачками мятых купюр. Сейчас они представляли собой жалкое зрелище, ходячее предупреждение о вреде определенного образа жизни.

Как Олег, тихий инженер с руками, растущими из нужного места, сумевший собрать дома систему автополива для цветов из медицинской капельницы и старого насоса, смог заарканить эту дикую кошку, оставалось загадкой для всех их общих знакомых. Они судачили на кухнях под водочку и соленые огурчики: «Смотри-ка, Катька-то наша угомонилась, замуж за какого-то ботана выскочила. Ненадолго это, попомните мое слово, сбежит она от него к первому же зеку, который освободится». Но секрет их союза был прост, хоть и неочевиден для сторонних наблюдателей, Катя устала. Устала смертельно. Устала от вечной нестабильности, от запаха перегара по утрам, смешанного с её же духами, от синяков на запястьях, которые она врала, называя ударилась о косяк, от перспективы в тридцать лет остаться одной с ребенком на руках, пока очередной ухажер мотает срок за угон или грабеж. Олег дал ей то, чего у неё никогда не было - тишину. Надежную, предсказуемую, как восход солнца, тишину. И она взяла эту тишину в свои цепкие, наманикюренные руки, превратив её в инструмент управления и власти. Она правила их маленьким королевством железной рукой в бархатной перчатке, но перчатку эту надевала редко.

В их доме слово Кати было не просто последним, оно было единственным, высеченным в граните семейного бюджета. Она решала, что они будут есть на ужин, на что копить и куда они поедут в отпуск. Олег не спорил. Спор с Катей напоминал попытку плыть против течения горной реки весной - силы кончатся катастрофически быстро, а результат будет нулевой, только хуже, еще и водой нахлебаешься. Она владела арсеналом женской тяжелой артиллерии в совершенстве, от ледяного молчания, способного заморозить батареи отопления, до уничижительного взгляда поверх очков, который ясно давал понять, что ты никто, и звать тебя никак, ты просто функция, добытчик и отец ребенка.

Сын Андрюша пошел в отца. Генетика штука упрямая, неподкупная, она плюет на наши надежды и чаяния. Тот же щуплый силуэт, те же внимательные, чуть испуганные глаза, в которых застыл немой вопрос к миру, та же неспособность ударить в ответ, даже если тебя бьют. Во втором классе жизнь жестока и примитивна, как каменный топор. Там нет полутонов, нет дипломатии, нет Женевской конвенции. Если ты не можешь дать сдачи, если ты не можешь зарычать в ответ, ты мишень. Слово «буллинг», модное, глянцевое, пришедшее из переводных статей о западных школах, вошло в их квартиру не как абстрактный термин из интернета, а как запах жвачки, которую втерли Андрюше в волосы ушлые одноклассники, как вид мокрых разводов на новой куртке после того, как его толкнули в глубокую лужу у крыльца, пока учительница отвернулась. Это были рисунки в его тетрадях, не кораблики и танки, а корявые, злые карикатуры на него самого, подписанные обидными прозвищами.

Катя смотрела на сына, вытирающего слезы грязным кулаком и размазывающего сопли по щеке, и в ней закипала та самая ярость, которую она не испытывала с тех пор, как рассталась со своим последним хулиганом, когда она собственноручно выкинула его вещи с балкона пятого этажа. Это была ярость львицы, чьего детеныша обидели гиены. Ярость глубокая, темная, идущая из самого нутра, от которой краснеют белки глаз и сжимаются зубы до скрипа.

— Олег, ты видишь? Ты видишь, что с ним делают? - Её голос звенел на кухне, перекрывая шипение масла на сковородке, где жарились котлеты из куриного фарша. - Ты его чему учишь? Подставлять вторую щеку? Ты Библию что ли читаешь вместо того, чтобы сына мужиком растить?

Олег сидел за столом, вертя в руках остывшую кружку с чаем, на дне которой плавал размокший пакетик. Внутри у него все сжималось в знакомый болезненный комок, который он привык заталкивать поглубже. Он помнил этот стыд. Стыд, когда ты идешь домой с порванным рюкзаком, а мама вздыхает, и в этом вздохе больше разочарования, чем сочувствия. Он хотел сказать, собрав всю свою волю в кулак: «Кать, давай я схожу в школу, спокойно поговорю с учителем, с родителями этих придурков. Драка - это не выход, это эскалация. Это путь в никуда». Он даже рот открыл, чтобы произнести эти слова, такие разумные, такие правильные, но наткнулся на её взгляд. Глаза Кати горели тем самым опасным огнем, который предвещал бурю, который он научился распознавать за годы брака, как моряк распознает приближение шторма по цвету неба.

— Поговорить?! - Она выкрикнула это слово, как ругательство, и деревянная лопатка, которой она переворачивала котлеты, с треском ударила по краю сковороды. - Ты пойдешь и будешь там мямлить, как ты всегда делаешь, разводить свои интеллигентские сопли, а они будут кивать, улыбаться, пить чай с сушками, а потом их сыночки в туалете Андрюшу головой в унитаз окунут, чтоб он не ябедничал! Чтобы знал свое место! Я это проходила, Олег, я знаю эту породу! Всё! Моё терпение лопнуло. Завтра мы идем в секцию по борьбе. Хватит с нас этих интеллигентских танцев с бубнами. Пора учить его бить в ответ. Пора делать из него мужчину, раз уж родной отец с этой задачей не справляется!

Последние слова ударили Олега сильнее, чем та пятка Кротова в далеком детстве. Они ударили не в лицо, а в самую душу, в мужское естество. Он промолчал. Сглотнул комок. И промолчал.

Катя не разбиралась в видах спорта. Для неё спорт делился на «там бьют по голове» и «там не бьют по голове». Борьба, как ей слышалось краем уха из разговоров в очереди в поликлинике или в парикмахерской, относилась ко второму типу. В подвале соседнего дома, того самого, что стоял торцом к их пятиэтажке, неделю назад повесили плакат. Ярко-желтый, с аляповатыми красными буквами, набранными шрифтом, от которого рябило в глазах: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ! НАБОР МАЛЬЧИКОВ 7-10 ЛЕТ. БОРЬБА». Этот плакат Катя видела каждый день, выходя из подъезда с мусорным ведром или возвращаясь с работы из местного отделения Сбербанка, где она трудилась операционисткой. И теперь, в контексте проблем Андрюши, этот кричащий желтый прямоугольник казался ей не просто рекламой, а знамением, перстом судьбы.

Олег попытался протестовать еще раз, уже в спальне, когда они готовились ко сну. Он сидел на краю кровати в пижамных штанах с вытянутыми коленками и, глядя в пол, тихо предлагал альтернативы. Он предложил шахматы - «это развивает стратегическое мышление, Кать, он научится просчитывать ходы, а не кулаками махать». Предложил кружок робототехники при Доме Пионеров - «там он научится паять, конструировать, это будущее, а не драки». Даже плавание, черт возьми, где никого не бьют, а вода успокаивает и укрепляет здоровье. Но Катя, лежащая к нему спиной, укрытая одеялом до самого подбородка, была непреклонна. Ей нужно было не просто увести сына от опасности, ей нужно было изменить его суть, перепрошить его внутренний код. Она хотела, чтобы её сын сам стал опасностью. Чтобы те мелкие уродцы со второго этажа, когда увидят его в коридоре, не ухмылялись, а опускали глаза. Чтобы они получили свое. Не от директора, не от родителей, не от школьного психолога с её приторным голосом, а от кулака Андрюши. Олег, глядя на напряженную спину жены, на то, как она демонстративно взбила подушку, давая понять, что разговор окончен, понял - это конец. Он проиграл. Он всегда проигрывал.

На следующий день, вернувшись с работы чуть раньше обычного. Олег места себе не находил. Он ходил по квартире, трогал вещи, ставил их обратно, как зверь в клетке. Внутренний голос, тот самый, который обычно советовал ему промолчать, не высовываться, сейчас орал благим матом, бился о стенки черепа, требуя действия. «Иди, посмотри. Просто посмотри, куда она его тащит. Что там происходит». Это было сильнее его, сильнее его страха, сильнее его природной осторожности. Накинув старую болоньевую куртку Олег вышел на улицу.

Ноябрьский вечер обнял его промозглой сыростью, той самой, что пробирает до костей и заставляет втягивать голову в плечи. Свинцовое небо низко нависало над крышами пятиэтажек, обещая то ли дождь, то ли первый мокрый снег. Он дошел до соседнего дома, старой сталинки с высокими окнами и облупившейся штукатуркой, нашел вход в подвал, обозначенный одинокой тусклой лампочкой под ржавым козырьком и тем самым желтым плакатом, который уже успел намокнуть по краям и пойти волнами от сырости. Дверь была тяжелая, железная, обитая дерматином, приоткрытая на узкую щель, из которой тянуло чем-то резким, незнакомым, тревожащим какие-то древние инстинкты. Олег приник к щели, задерживая дыхание, стараясь слиться с шершавой холодной стеной.

И увидел Катю.

Она сидела на деревянной скамейке, придвинутой к стене, застеленной старыми, видавшими виды матами, и смотрела на импровизированный ринг. А вокруг неё, в этом низком помещении с трубами под потолком, обмотанными облезлой теплоизоляцией, клубился тот самый запах. В этом венегрете, как позже назвала его Катя в своих мыслях, смешалось всё, прогорклый, острый пот мужских тел, запах старых кроссовок и борцовок, резкие ноты дешевого дезодранта-спрея, пытающегося отчаянно перебить естество, и тяжелый, густой дух прелой, пропитанной годами тренировок резины. Но странное дело - это не вызывало у Кати отвращения. Это было... первобытно. Это был запах пещеры, запах силы, запах жизни, которой в их стерильной квартире никогда не было.

На матах боролись взрослые мужчины. Нет, не мужчины - самцы. Их торсы блестели от пота, словно смазанные маслом, мышцы перекатывались под кожей, как тугие корабельные канаты во время шторма. Звук падения тяжелого тела на мат был оглушительным, похожим на выстрел, на взрыв, и Катя вздрагивала при каждом таком шлепке, но не отворачивалась, а наоборот, подавалась вперед, завороженная этой грубой, животной мощью. Олег смотрел на жену через щель и не узнавал её. Она сидела, подавшись корпусом вперед, её пальцы с идеальным, ярко-красным маникюром судорожно сжимали край сумки с Андрюшиной сменкой. Щеки её пылали жарким румянцем, а рот был чуть приоткрыт, обнажая ровный ряд зубов. Она смотрела на огромного, смуглого мужчину с голым торсом, покрытым темными курчавыми волосами, который что-то объяснял Андрюше, показывая мускулистой рукой на беговую дорожку. Мужчина этот был из той породы людей, при виде которых Олег инстинктивно хотел перейти на другую сторону улицы, спрятаться за угол, чтобы не попасться ему на глаза. Он был не просто выше Кати - он был шире, плотнее, тяжелее. Казалось, воздух вокруг него вибрирует от мускульной силы, от избытка тестостерона, который, казалось, можно было потрогать руками.

Олег почувствовал, как к горлу подступает комок ревности, смешанный с собственным унижением. Он видел не просто смущение Кати, не просто румянец от духоты подвала. Он видел возбуждение. Он узнал этот взгляд, это выражение лица. Когда-то, сто лет назад, в другой жизни, она смотрела так на него. Сейчас в них была жажда. Голодная, животная, первобытная жажда, направленная на эти потные, волосатые тела, мелькающие перед ней в своей первозданной наготе.

Олег стоял в темноте за дверью, вжимаясь спиной в холодный бетон, чувствуя, как его собственное тело, его щуплое, жилистое инженерное тело с вечно мерзнущими руками, становится еще меньше, еще никчемнее. Он видел, как мужчина, посмотрел на Катю. Не как на мать потенциального ученика. Он оглядел её фигуру, задержавшись взглядом на груди под водолазкой, на бедрах, обтянутых джинсами, с той наглой, оценивающей медлительностью, которую позволяют себе только очень уверенные в себе мужчины. Хищники, знающие свою силу. Олег увидел, как Катя опустила глаза, как она начала нервно теребить ремешок сумки, перебирая его пальцами. Его Катя. Женщина, которая дома могла одним взглядом, одной поднятой бровью заставить его замолчать и уйти в другую комнату. Она стеснялась, как девчонка, как школьница перед первым свиданием. Олег отшатнулся от двери так резко, словно его ударили. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Он не мог на это смотреть, не мог вдыхать этот воздух. Развернувшись, он почти бегом бросился домой, надеясь, что сырой ноябрьский ветер выдует из его легких этот липкий подвальный запах, запах чужих потных тел, и эти липкие, гадкие мысли, которые, как черви, уже начали копошиться в его мозгу.

Дома он сел в кресло, стоящее в углу гостиной, уставившись в выключенный телевизор. В черном глянцевом экране отражалась комната и его собственное лицо - бледное, потерянное, с темными кругами под глазами.

Когда хлопнула входная дверь, Олег вздрогнул всем телом, словно его застали за чем-то постыдным. В прихожую впорхнул Андрюша - он был необычно оживлен, даже щеки порозовели от бега, а в глазах горел какой-то новый, незнакомый огонек.

— Пап, привет! Мы были на борьбе! Там так круто, там такие дядьки здоровенные, как в кино! Тренер Мага сказал, что я молодец и буду бегать по кругу, а потом научусь бросать всех через спину! И Серегу из 2-го «Б» тоже брошу, если он полезет!

Олег погладил сына по голове, чувствуя, как его ладонь мелко дрожит. Он смотрел на этот новый блеск в глазах сына и понимал, что мир мальчика уже начал меняться. И неизвестно, в какую сторону.

— Ну и хорошо, сынок. Бегать - это полезно. Укрепляет сердце.

Следом вошла Катя. Олег поднял на неё глаза и снова почувствовал тот самый укол в сердце, который испытал у двери подвала. Она была другой. Не просто уставшей после работы или раздраженной походом в магазин. Её кожа светилась каким-то внутренним, влажным светом, на губах блуждала рассеянная полуулыбка, которую она явно пыталась спрятать, закусывая губу. Она рассеянно сняла куртку, бросила её на вешалку не глядя, попала с третьего раза, поправила волосы перед зеркалом в прихожей - тем самым, которое они сто лет не протирали от пыли.

— Ну как? - Олег сам удивился, как хрипло, словно карканье вороны, прозвучал его голос.

— Нормально, - Катя пожала плечами, стараясь говорить обыденно, буднично, но в голосе проскальзывали новые, незнакомые нотки. - Помещение так себе, подвал, ремонта не было лет сорок. Пахнет... мужчинами, конечно, сильно. Очень сильно. Но тренер вроде адекватный, зовут Мага. Сказал, что Андрюшка способный. Завтра пойдем снова, уже в общую группу, там еще кто-то должен подойти.

«Пахнет мужчинами». Эта простая, ничего не значащая для неё фраза резанула Олега, как опасная бритва по горлу. Дома, в их стерильной, пахнущей стиральным порошком «Ласка», освежителем воздуха с ароматом «Морской бриз» и уютом квартире, не пахло мужчинами.

Олег лежал и смотрел в белый потолок, где от уличного фонаря плясала бледная, тревожная полоска света, проникающая сквозь неплотно задернутые шторы. Он думал о том, что война за сына, возможно, уже проиграна, отдана на откуп чужому, волосатому мужику из подвала. Но сейчас ему казалось, что он теряет нечто большее. Он теряет жену. Что этот огромный кавказец по имени Мага из вонючего, сырого подвала каким-то неведомым, мистическим образом уже забрался в их постель, в их жизнь, в их будущее.

Где-то около часа ночи, когда тишина стала невыносимой, Олег почувствовал движение. Сначала легкое, почти незаметное, похожее на мышиную возню. Он замер, боясь даже дышать, обратившись в один сплошной слух. Катя дышала неровно, прерывисто, со странными задержками. Она лежала на правом боку, отвернувшись от него, и её правая рука, та, что была ближе к нему, исчезла под одеялом, уйдя в теплую, темную глубину. Олег скосил глаза, не поворачивая головы, чтобы не выдать себя. Плечо жены мелко, ритмично подрагивало, задавая темп. Она делала это медленно, плавно, стараясь, чтобы движения были незаметными, но дыхание выдавало её с головой. Оно становилось глубже, с легким присвистом на вдохе, с задержкой на выдохе.

В комнате было тихо, только тикали старые часы на стене, подаренные ещё Катиной мамой на новоселье, да еле слышно, но так отвратительно громко шуршала простыня под пальцами Кати. Олег лежал, обратившись в слух и в камень. Он был возбужден и уничтожен одновременно. Раздавлен. Растоптан. Его жена мастурбировала рядом с ним, в их общей кровати, на расстоянии вытянутой руки, но он точно знал - в её мыслях, в её фантазиях сейчас не он. Не его худые ноги, не его впалая грудь, не его тихий голос. Перед её внутренним взором стояли вспотевшие, горячие, с выпуклыми венами на руках и мощными, как литые, торсами. Она представляла, как эти руки, сильные и грубые, хватают её, сжимают, подчиняют, как этот запах подвала - запах силы, пота и мужской похоти - окутывает её всю, проникает в каждую клеточку, заменяя собой весь остальной мир.

Движения Кати стали быстрее, отрывистее, почти судорожными. Олег чувствовал, как её острый локоть ритмично толкает его в бок через одеяло, даже не пытаясь больше скрываться. Ей было уже плевать, заметит он или нет. Она была в подвале, в центре круга из волосатых ног и твердых членов которые она так жадно принимала в свой рот, лаская их языком. Олег отчетливо представил, как её пальцы с ярко-красным маникюром, которые она так берегла от горячей воды и посуды, скользят по влажной, разгоряченной плоти, сжимаются внутри, ища разрядку, требуя освобождения. Он слышал этот звук - влажный, постыдный, тихий шорох, который в тишине спальни был громче любого крика, громче выстрела, громче того удара тела о мат в подвале.

А потом Катя выгнулась дугой, как натянутый лук перед выстрелом. Одеяло сползло с её плеча, обнажив острую, беззащитную ключицу и край родинки на шее. Из её горла вырвался не стон, а какой-то сдавленный писк, жалобный и в то же время торжествующий, похожий на всхлип ребенка. Она резко выдохнула, её нога дернулась в мелкой судороге, и на несколько бесконечно долгих секунд её тело напряглось до предела, превратившись в натянутую струну, готовую лопнуть. А потом обмякло, рассыпавшись по кровати, как тряпичная кукла, лишенная костей.

В комнате повисла оглушительная, ватная тишина, нарушаемая только их неровным, загнанным дыханием. Катя медленно, словно нехотя, с ленцой сытого зверя, вытащила руку из-под одеяла и положила её поверх, не вытирая, прямо на подушку рядом со своим лицом. Олег знал, чувствовал каким-то первобытным чутьем, что если бы он сейчас принюхался, если бы набрался смелости приблизиться, он бы уловил в воздухе спальни, смешанный с запахом её шампуня, новый, чуждый, грубый запах. Не его. Не их семьи. А тот самый, из подвала. Запах предательства, еще не свершившегося физически, но уже пустившего глубокие, ядовитые корни в её сознании и в её теле.

Олег лежал с открытыми глазами, чувствуя, как собственное возбуждение, тяжелое, ненужное, каменное, упирается в скомканную простыню. Ему некуда было его деть. Он был чужим на этом празднике жизни, в собственной постели. Лишним свидетелем чужого, тайного наслаждения. Ему хотелось закричать, вскочить, разбудить её, схватить за плечи и трясти, пока из неё не высыплется правда. Спросить, глядя в эти сытые, сонные глаза: «О ком ты сейчас думала, тварь? Что ты представляла? Кого ты трахала в своей голове, пока я лежал рядом?» Но он знал, что не сделает этого. Потому что он Олег. Потому что он боится. Боится её крика, её ярости, её презрения. Потому что драка не решает вопросов. А этот вопрос - вопрос его мужского достоинства, его места в этом доме и в жизни этой женщины - можно было решить только дракой. И Олег отчетливо, с ледяной ясностью понял: в этой драке, будь она словесной или физической, он проиграет еще до того, как она начнется. Он проиграл её уже сегодня днем, стоя у той железной двери в подвал.

Где-то в темноте за окном, в промозглой ноябрьской сырости, в подвале соседнего дома, остывали старые, видавшие виды маты, надежно храня в своих порах запах потных мужских тел, запах силы и желания, который навсегда, бесповоротно изменил химический состав воздуха в его доме, в его спальне, в его браке.

Привет мои извращенцы, начинаю новую историю. Решила слегка затянуть начало, как вам сюжет? Хотите продолжения? Ставьте оценку, если "да" я уже с нетерпением жду вашей реакции чтобы продолжить.