Утром Таня проснулась от света и грохота чего-то антигуманного за окном: комната залита косыми лучами (окна на юг), а грохот – это ремонт во дворе, в последние дни на газоне стояла загородку из флажков. Значит, десятый час, как минимум. Они блюдут нормы тишины, приучены, и то хорошо.

Машки не было. Таня пощупала её часть постели – холодная.

– О, чёрт.

Низ живота тянуло. Проверила пальцами – бурые следы. Откинула одеяло – так и есть: на простыне красовалось пятно такого же бурого цвета. «Кто их назвал красными? Это бурые дни». Всё одно к одному: ночные страдания, переживания продолжались, теперь ещё и это. И отбойный молоток долетал до её восьмого этажа так, будто он долбил в соседней комнате.

Голова невыспавшегося человека полна демонами и змеями, пожирающими самих себя.

Таня заставила себя встать... Ванная. Привела себя в порядок. Скомкала простыню, загудела стиралка. Она стояла у зеркала с расческой, рассматривала себя. Под глазами небольшие круги – это от скомканной ночи. Сеточки морщин у глаз, у губ – это от скомканной жизни. Взгляд испуганной лани – а это от чего? Это с детства. Бывший говорил:

– У тебя глаза персиянки, Танюха. И они если не смеются, то всегда полны тревоги. Женщина – тревога.

Да, полны, особенно сейчас, когда все наперекосяк.

Почему мысли как квашня? Лезут и лезут, чем бы не занималась – все одно и то же: ни черта не получается; настроение ниже плинтуса; деньги заканчиваются; и главное – впереди ни просвета, ни надежды. Вот что в глазах, в карих, с черными пятнышками зрачках, в миндалевидных «персидских моих очах». Чуть отойдя, увидела себя в полный рост.

– Ничего так, девочка, только кому ж все это добро...

Каштановые некрашеные волосы ниже плеч, шкурка-эпидермис по возрасту, как и положено для почти сорокалетней девушки – чистенько, с первыми следами возраста, но миленько и тепло; никаких ботоксов, подтяжек – всё своё, родное. Грудь даже после Машки торчит бодро, мало, что между тройкой и четверкой, темно-розовые соски с ареолами чуть неправильной формы средней крупноты, в пупырышках, когда замерзают или возбуждены, сейчас гладкие, почти без вишенки в небо смотрят, как антенны. Родинка чуть пониже правого соска. «Опознавательная», улыбнулась Таня своей шутке... Живот и бока самую малость полны, можно бы поменьше, но не критично, совсем не критично. Милая татушка на боку – пчелка то ли взлетает, то ли садится на розу. Трусики закрыли влагалище, но и там все на месте, привести только в порядок, но это когда ещё, уже после месячных. А, главное, для чего, для кого? Бедра, попа, ножки – норм, есть на что посмотреть, что показать, да и вообще...

А вообще – всё это ни к чему. Все – не про то. «Висящая высоко над горизонтом полным диском луна смотрела на них, а они смотрели на неё».

Таня, не отрывая взгляд от своего неулыбчивого отражения, протянула руку, взяла губную помаду, яркую, алую. Провела по губам в два движения – грубыми мазками, несовпадающими с её тонкими, розоватыми губами. Потом провела круг и еще один вокруг соска, вокруг другого. Вокруг пупка. Приспустила трусики – ярко, как губы на лице, провела по губам влагалища. Посмотрела – сняла трусики совсем, затолкала поглубже тампакс, нитку выкрасила красным. Чуть размазала все алые пятна пальцами. Не улыбаясь, тушью сделала широкие брови вразлёт, стрелки у глаз. Добавила слезу из глаза на щеке. Сказала своему отражению:

– Так и буду ходить. Коломбина. Сходить с ума – это неэстетично, это фарс, дорогие мои.

Раздался звонок. Таня с какой-то досадой остановила маскарад, не сразу нашла уставший звонить телефон. Мама.

– Да, извини, не успела.

– Что у тебя происходит?

Голос мамы излучал то же, что излучали глаза самой Тани – тревогу и трепет.

– Что у меня происходит? Все как обычно. Что ты всполошилась?

– Ты не ходишь на работу, уже сколько...

– Давно.

– Я вся извелась. У вас есть еда?

– Мам, я тебе сто раз объясняла – у меня есть запас денег. Нам хватает на нормальную жизнь. На Канары не полетим, а на кофе и овощи...

– Ох, ну, что ж ты удумала...

– Мам, не начинай, прошу! – Таня почувствовала, что сейчас сама начнет себя жалеть. К черту!

– Все, мам, мне некогда. Все нормально. Папе и Ёлке привет.

Отключилась.

Есть не хотелось, разве что кофе, но потом. Аппетит пропал вместе с хорошими новостями. Таня села за компьютер. Экран загорелся. Машкина почта – она открывала свою почту, писала в дизайн студию, в которой пытается подрабатывать. А это...

«Чёрт!» Следующее открытое окно – порносайт. Таня его не убрала, Машка, получается, видела его, свою почту открыла поверх него. Или нет? Был текст, она точно помнила, что выключила, когда в тысячный раз смотрела на свой текст. Но это текст, а браузер-то, дурында, не закрыла, страницу так и оставила. Вот, молодец, оставила Машке подарочек.

Таня увидела – ролик остановлен на другой картинке, не той, что смотрела она. Уже ближе к концу. Тут девочка не просто смотрела на пару, а участвует в жестком тройничке. Ох, час от часу не легче! Машка минут пятнадцать или промотала или смотрела.

Небольшой утренний задор, который ощущала Таня, накопившаяся было в ней энергия уже улетучились. Накатили на неё слабость и тоска – как же всё у неё через одно место. «Ну, что со мной не так», думала она, положив голову на руки, на столе, закрыла глаза. «Что ж за черная полоса такая и выхода не видно... Опереться не на кого, все сама. Писать – все кажется бездарным. Рецензии, отклики – все им не нравится. Отправляю на конкурсы – только за деньги и то раз, кажется, нет, два раза принимали. Ни одной публикации. В самиздате никто не читает. Одна отрада – Машка, хоть у неё все хорошо. Сияет, как солнышко. Носится со своими комиксами и цифровым дизайном. Ну и хорошо, что носится».

Снова звонок. «Если снова мама – не буду брать, сколько можно. Не могу больше».

Катька. Катька как часы звонит каждый день уже с неделю. А Таня не ответила ни разу. Почему? Ведь подруга как никак. Их у Тани раз-два и обчёлся, Катька, Милоха... и всё. Остальные – так, скорее для поболтать. Но вообще никого видеть не хочется. Катька примчится спасать, и полдня, а то и до вечера – привет. «Никого не хочу видеть, вообще – ни-ко-го». Звонок закончился. Пришла вотсаппка. Тане не открывает мессенджеры уже давно, даже личные контакты. «Нет, надо открыть, всполошится».

Таня открыла сообщение, даже не стала читать – много буковок – сразу ответила:

– Кать, со мной все нормально. Нужно отключиться от мира. Потом напишу. Целую.

Отправила и тут же закрыла мессенджер, у которого уже давно стоит режим «без уведомлений»: когда захочу, тогда сама посмотрю, такие дела, ребята.

Только тут обратила внимание – отбойный молоток затих. Довольно давно. Выглянула на балкон – вокруг дуры на колесах, от которой отходили шланги, собралось с десяток разнообразных мужчин в оранжевых жилетках. Сворачивались? Возможно. Вдруг представила – сейчас выпрыгнуть с балкона и упасть прямехонько рядом с ними. Вот удивятся! И мозги из расколотого черепа на их сапоги – хрэмс!

Воображение писателя легко и ярко представило эту картину: голая распластавшись среди мужчин в желтых жилетках и с отбойными молотками. «Идиотка ты набитая, Трифонова».

Она сделала кофе, все остальное съедобное даже представить не могла, как войдет в неё... Живот ныл, но терпимо. Села за компьютер. «... и его напряженную, упиравшуюся в неё плоть, и его руки, которые теперь легли на её груди. ..»

В двери загремел ключ – Машка? Так рано? Обычно она до вечера...