Машка пришла, бросилась обниматься. Таня вышла из эйфорического оцепенения, поднялась навстречу дочке.

– Я тебе сладости привезла, там, в рюкзаке.

– Ты загорела! Дай заценить тебя, ма! Выглядишь просто имбово! Покажи всю!

– Потом, – по привычке сопротивлялась Таня. – Хотя, да, я даже не разделась ещё.

Таня стянула рубашку, джинсы, бельё.

– Смуглая красотка ты, ма! Вождь краснокожих! Как вождь женского рода? Вождиха?

– Сама ты вождиха!

Они захохотали. Машка обняла её, так тепло, такая любовь обволокла Таню, она закрыла глаза и почти по-кошачьи заурчала от удовольствия.

– Ма, это чего? Ты стала снова писать?

Машка случайно бросила взгляд на экран ноута, потом присела в Танино кресло.

– Да всего-то абзац, но да, получилось... И в голове ещё есть разное, для продолжения.

Машка посмотрела на маму:

– Это круто, ма! И то, что ты написала и то, что ты написала.

– А ты заценила, мадмуазель литературный критик!

И они снова засмеялись.

Потом отправились обедать «чем бог послал». Бог послал остатки салата в холодильнике и чай со сладостями. Да этого и достаточно. Разговоры-рассказы заменяли еду. Машка быстренько доложилась о своих учебных и внеучебных новостях. Так, ничего особенного, подготовка к экзаменам шла полным ходом, впрочем, привычным для неё. А вот о курортном житие-бытие Машка-прилипала вытаскивала из Тани клещами своих расспросов. Прозвучало «Дон Хуан» и Таня рассказала все, ну, или почти все. Машка быстро поняла, что написанные мамой строки – почти документальное отражение произошедшего. Посыпались вопросы: «А кто он?», «А какой он?». Тане пришлось подробно делиться: в реальности она пережила то, что сама написала и то, что дописала Машка. Дочка не унималась:

– Там у тебя, то есть у меня, ну, в общем, у нас – он же её, то есть, тебя – прижал и заставлял тебя рукой вводить его хуй в себя?

– Угу!

– Охуеть, ма... вот это да! А дальше?

Таня рассказала, что было дальше...

– Это как? Он хотел, чтобы ты была его рабыней, ма?

– Не знаю, наверное. Но честно, Маш, я в те минуты, часы была готова на всё. Честно.

– На что – на всё?

– Ну, на всё, что он сказал бы. Такая магия, понимаешь. Я знаю, что он не причинит мне зла, не разрушит меня – и это такая... такая эйфория, свобода, как будто он управлял мной, понимаешь. Свобода от того, что я не должна и не хочу контролировать себя, свои мысли, чувства. И даже не это главное, – она лихорадочно подбирала слова, хотела объяснить дочери. – Это трудно объяснить! Понимаешь, это как будто я долго-долго болела, прикована к постели, а тут встала – и пошла и чувствую, я могу идти и могу бежать. И могу писать, вот, что главное! Открылось то, что было закупорено!..

Машка слушала завороженно и, кажется, помимо воли стала ласкать себя – слова Тани превращались в образы, образы – в чувства, чувства – в желание.

– Расскажи ещё, ма... Я хочу... – она уже постанывала, откинувшись в кресле напротив Тани.

– Ну, что тебе рассказать, право же... – Тане вдруг стало стыдно, что вот так вот все происходит сейчас «неправильно» с Машкой, и в то же время она ощущала радость: у кого ещё есть такая близость с родным человеком, как у неё с дочкой. Вот такая близость!

– Он... просил, чтобы я ходила без белья, мы гуляли с ним и это было так необычно, волнующе. Чтобы я надевала самый короткий сарафан. И он при этом трогал меня и даже ласкал, когда мы были, ну, не дома, а где-то гуляли. Так, чтобы никто не видел. А может и видел.

Маша закатила глаза, её рука истово двигалась на клиторе. Вот-вот, она уже ничего не слышала и, наконец, её «накрыло», она выгнулась дугой, издала то ли рычание, то ли стон, в две или три волны её тщедушное тело трясло и отпустило, опустило её на кресло в изнеможении.

Таня подошла к дочке, обняла её, поцеловала в макушку. Та в ответ прижала её ладонь к щеке, потом как котенок, потерлась о неё, поцеловала.

– Я тебя очень люблю, ма... очень-очень.

– Я тоже, моя любовь, кроме тебя – никого больше.

Конечно, ей этого не объяснить, а Машке не понять. Как ни кажется, что взрослая, а тут нужно прожить своей головой, телом, пиздой прожить хоть какую-никакую жизнь.

Машка, чистая душа, сказала:

– Ма, я всё выкупила, ну, то есть, поняла. Всё будет вайб. Тебя ж накрыло там? Значит всё работает. И твоя депрессуха тебе отпустит.

«Оставим все, как есть»...

Оставить как есть, получилось ненадолго, на два дня после возвращения. Таня щебетала, летала по дому. Только к компу подходить не решалась, как будто боялась, что второго раза не будет. Запоминала, рассовывала всё спешно в уголки кладовок памяти.

На третье домашнее утро её настигло то, от чего она бежала. Третье утро – Таня хорошо его запомнила: она прилетела в пятницу, выходные прошли с дочкой и в домашних хлопотах. Утром понедельника, когда Машка умчалась по своим делам – всё вернулось.

Таня даже заплакала от отчаяния и бессилия.

Книга – вот же она! – продолжение истории, бери, да пиши! Но снова как по мановению Снежной Королевы, все заморозились и даже в голове не рождались и не держались новые картинки. Таня снова погрузилась в свою меланхолию или сплин или в общем, чёрт знает, что за наказание такое.

Тяжелее всего давались ночи. Восьмой этаж – подходящая высота, чтобы выскочить наружу. «Но не такая я ж сука, Машка ведь. Нельзя, блядь, нельзя». Да и страшно было. Таня пару раз вставала на подоконник открытого окна. Чувствовала пыльный запах московской ночи, прохладный, влажный. Видела внизу разноцветные крыши ночных авто, клочки асфальта, вынырнувшую из-под одной машины кошку, перебежавшую через площадку и тотчас юркнувшую под другую. Он взгляда вниз забирало дух, вспоминался её детский страх высоты, не то, чтобы страх, но нелюбовь к высоте – она не прошла. В общем, самоубиваться совсем расхотелось. По крайней мере, бросанием себя вниз.

А как-то по-другому? «Это еще страшней и все будет выглядеть просто ужасно... Был бы пистолет – и что? Ты бы смогла нажать на все железки там? Как же, как же!»

Она маялась, её мяло, крутило, она почти ничего не ела. За компьютер на садилась. Машка пробовала пару раз её разнежить, обласкать, даже на шею чего-то надела. Не было никаких движений оттуда, где всё застыло.