Дождь зарядил ещё на выезде из города — мелкий, противный, превращающий грунтовку в жирное коричневое месиво. Внедорожник Максима, мощный «Touareg» цвета мокрого асфальта, уверенно месил грязь, разбрасывая комья по кустам черёмухи. Май в этом году выдался капризным: днём припекало до двадцати, к вечеру небо затягивало свинцом.

За рулём Максим — тридцать восемь, поджарый, с благородной сединой на висках и руками архитектора: сильные пальцы с вечным карандашной мозолью, широкие запястья. Одет небрежно, но дорого: тонкий кашемировый свитер, джинсы, на ногах замшевые мокасины, которым в такую погоду не место. Он из тех мужчин, что к сорока годам обретают породистую уверенность, не переходящую в самодовольство. Женат пятнадцать лет. Отец двоих детей. И прямо сейчас — изменник, бегущий от семьи на майские праздники.

Рядом с ним, поджав под себя ноги в замшевых босоножках, сидит Кира.

Вот о ком стоит рассказать подробно.

Кира — это двадцать семь лет, в которых сплелись поздняя юность и ранняя женская власть. Она из тех, кто входит в помещение и невольно заставляет всех — и мужчин, и женщин — на секунду замереть. Не классической красотой, нет. Кира не похожа на холодных моделей с подиумов. У неё другое оружие — животная, почти осязаемая чувственность, которую она не прячет, а носит как дорогой аксессуар.

Рост средний, но сложена так, что кажется выше: длинные, сильные ноги, узкие щиколотки, крутой изгиб бёдер, который так любят подчёркивать её платья. Грудь полная, но аккуратная, с высокой посадкой — Максим не раз ловил себя на мысли, что она, кажется, вообще не носит бюстгальтер. И в девяти случаях из десяти оказывался прав.

Её попка была идеальной — упругой, высокой и округлой, с соблазнительной ложбинкой между ягодиц, которая так и манила провести по ней языком. Когда Кира шла или чуть наклонялась, тонкая ткань платья обтягивала промежность, отчётливо обрисовывая пухлые губки киски — плотные, гладко выбритые, уже слегка набухшие в предвкушении.

Лицо? У неё лицо валькирии с полотен прерафаэлитов, только с русской кровью. Широкие скулы, рот чуть великоват, но именно эта неправильность делает его невероятно сексуальным. Губы полные, с чуть припухшей нижней — будто её только что целовали. Глаза серо-зелёные, «болотные», как она сама их называет, опушённые длинными ресницами. Светлые волосы — натуральный пепельный блонд, сейчас небрежно собраны в пучок на затылке, из которого выбились влажные от дождя прядки.

Но главное в Кире — не черты, а исходящее от неё обещание. Она двигается, дышит, говорит так, будто секс — это её родной язык, и она предлагает всем вокруг поучаствовать в разговоре. Даже сейчас, в машине, она сидит, чуть развернувшись к Максиму, положив руку на его бедро — не настойчиво, а так, обозначая право касания. Её пальцы с коротким маникюром (она не любит длинные ногти — «они мешают») поглаживают плотную ткань его джинсов.

Одета Кира в платье-рубашку цвета хаки, расстёгнутое ровно настолько, чтобы видна была ложбинка груди и край кружевного бюстгальтера — сегодня она всё-таки надела бельё, но выбрала самое откровенное, чёрное, с сеткой. На шее тонкая золотая цепочка с крошечным кулоном-птичкой. Птичка сейчас лежит как раз в ямочке между ключицами, в том месте, куда Максим обязательно поцелует её, как только они доберутся до дома.

— О чём думаешь? — её голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Она знает, как он действует на мужчин. Она вообще многое знает.

— О том, что ты без спроса включила подогрев сиденья. Опять.

— У меня попа замёрзла. Имею право.

Кира смеётся — открыто, запрокидывая голову. У неё смех человека, который не привык стесняться своих желаний. Она молода, здорова и хочет трахаться. В этом нет ничего постыдного, и она искренне не понимает, почему общество так любит обвешивать секс чувством вины, как новогоднюю ёлку гирляндами.

Она познакомилась с Максимом полгода назад, когда устроилась ассистенткой в его архитектурное бюро. Не по блату — у неё диплом, мозги и прекрасное портфолио. То, что она спит с начальником, — это не карьерная стратегия. Это химия. Та самая, которая вспыхнула в первый же день, когда он склонился над её столом, чтобы поправить макет, и она уловила запах его парфюма — кедр, кожа и что-то ещё, отчего низ живота предательски сжался.

Кира не строила иллюзий. Максим женат. У него дети. Она уважала это — ровно до того момента, пока он сам не пришёл к ней в кабинет после корпоратива и не сказал, глядя в пол:

— Я не могу перестать о тебе думать. Это какая-то болезнь.

— Это не болезнь, — ответила Кира тогда, поднимаясь из-за стола и подходя к нему вплотную. — Это просто желание. С ним можно бороться. А можно — не бороться.

Она первая поцеловала его. Она вообще любила брать инициативу в свои руки — и в переносном, и в самом прямом смысле.

Сейчас, в машине, она расстегнула его джинсы ещё до того, как они свернули с шоссе на просёлочную дорогу. Это было её ритуалом — снимать напряжение долгой дороги, не дожидаясь прибытия.

— Ты с ума сошла? Я же за рулём, — хрипло пробормотал Максим, но пальцы на руле побелели от напряжения, когда её тёплая ладонь уверенно скользнула под резинку боксеров, обхватила уже твёрдый член и вытащила его наружу. Её пальцы медленно, с лёгким нажимом погладили тяжелые яйца, слегка сжимая их.

— А ты смотри на дорогу, — мурлыкнула Кира низким голосом. — Я просто… скоротаю путь.

Она наклонилась, и её светлые волосы шелковистым водопадом рассыпались по его коленям. Холодные влажные прядки коснулись горячей кожи бёдер, заставив Максима резко выдохнуть. Кира не спешила. Она работала ртом с настоящим наслаждением — медленно провела языком по всей длине члена, обвела головку, а потом жадно взяла его глубже, плотно о

бхватывая губами.

Она сосала его умело и похотливо: то глубоко заглатывала, почти до горла, то медленно отстранялась, сильно втягивая щёки и проводя языком по уздечке. Её рука продолжала нежно, но настойчиво массировать яйца, слегка царапая ногтями чувствительную кожу. Каждый влажный чавкающий звук, каждый тихий довольный стон, который она издавала, работая ртом, сводил его с ума.

Максим стиснул зубы так, что на скулах выступили желваки. Дорога и серое небо превратились в размытое пятно. Всё его внимание было сосредоточено на Кире: на горячем, скользком рте, который так сладко обхватывал его член, на том, как она ритмично двигала головой, принимая его всё глубже, и на тихом, возбуждённом смешке, когда он не удержался и выругался сквозь стон.

Она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту, как напрягаются мышцы живота под её ладонью. Кира ускорила движения, жадно и глубоко заглатывая его, пока не почувствовала, что он вот-вот кончит. Тогда она резко отстранилась, оставив головку блестящей от её слюны.

Вытерла губы тыльной стороной ладони, выпрямилась и с лёгкой победной улыбкой поправила пучок.

— Аванс, — сказала она игриво. — Основной платёж — по прибытии. И с тебя кстати обратный трансфер.

— Ты невыносима.

— Я восхитительна. Привыкай.

Он повернулся к ней — всего на секунду, отрывая взгляд от дороги. Кира сидела раскрасневшаяся, с влажными от возбуждения глазами, и улыбалась своей победной улыбкой. Платье сползло с плеча, кружевная бретелька открыта. Она была самой красивой женщиной, которую Максим когда-либо видел, и самой опасной.

— Что ты во мне нашла? — спросил он внезапно охрипшим голосом. — Я старый, женатый, нервный.

— Дурак ты, — ласково ответила Кира и положила руку обратно на его бедро. — Ты талантливый. Ты добрый. У тебя руки золотые. И у тебя член стоит на меня даже после пятнадцати лет брака. Это комплимент, между прочим. Не всем мужчинам. Лично мне.

Дорога пошла вниз, к мосту через разлившийся ручей. Максим притормозил, вглядываясь в доски настила, потемневшие от воды.

— Ты уверен, что мост выдержит? — спросила Кира без тени страха. Её вообще мало что пугало.

— Он тут сто лет стоит.

— Как твой брак, — хмыкнула она беззлобно.

Максим не ответил. Машина медленно вползла на деревянный настил. Под колёсами заскрипело, бревна просели, но выдержали. Через минуту они были на другой стороне.

— Ну вот, — выдохнула Кира. — Отрезаны от мира.

— В каком смысле?

— Ты слышал треск? Этот мост дышит на ладан. Если вода поднимется, обратно мы по нему уже не проедем.

Она сказала это с таким предвкушением, будто перспектива быть запертой в дачном доме наедине с любовником была лучшим подарком на майские. И честно говоря, так оно и было.

Дом показался из-за поворота — большой, бревенчатый, с тёмной крышей и застеклённой верандой. В окнах было темно, только флюгер в виде петуха скрипел на ветру. Максим заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он, и Кира уже была на нём — перегнулась через подлокотник, запустила пальцы в его волосы, поцеловала требовательно, глубоко, давая распробовать вкус, оставшийся у неё на губах.

— Выгружаемся, — прошептала она в его рот. — Я хочу, чтобы ты взял меня прямо на пороге. Не раздеваясь. Традиция такая.

— Чья традиция?

— Моя. Я только что её придумала.

Они вышли под дождь, и Кира, хохоча, потащила его за руку к крыльцу. Её босоножки чавкали по грязи, платье намокло и облепило бёдра. Максим смотрел на неё и чувствовал, как всё, что осталось в городе — обязательства, стыд, страх, — смывается ледяной майской водой.

Он ещё не знал, что мост за их спинами действительно рухнет через два часа. И что его жена Анна уже в такси, которое осторожно пробирается по объездной дороге. И что эта дача станет сценой для спектакля, которого никто из них не репетировал.

Но это будет позже.

А сейчас была Кира.

***

Дождь лупил по крыше веранды с такой силой, что казалось, будто кто-то швыряет в окна горсти гороха. Максим возился с замком входной двери — старый, советский ещё, он заедал, требовал особого нажима и ласкового слова. Кира стояла за его спиной, прижимаясь грудью к мокрой куртке, и нетерпеливо выдыхала ему в шею.

— Да брось ты этот замок. Здесь на сто вёрст ни души, — её ладони уже забрались под его свитер, царапая ногтями живот.

— Я архитектор. Я уважаю двери, — буркнул Максим, но голос дрогнул, когда её холодные пальцы добрались до пряжки его ремня.

Замок наконец поддался с глухим щелчком. Дверь распахнулась, впуская в дом запах старого дерева, пыли и сухих трав — Анна каждую осень развешивала на кухне пучки лаванды и мяты. Максим шагнул через порог, потянувшись к выключателю, но Кира дёрнула его за руку, разворачивая к себе.

— Я же сказала. Традиция, — она толкнула его спиной к дверному косяку. Влажное платье облепило её тело, как вторая кожа, и в сером свете из дверного проёма она казалась вырезанной из мрамора статуей — только тёплой, дышащей, живой.

— Кира...

— Заткнись, Максим. Просто стой.

Она опустилась перед ним на колени прямо в прихожей, на старый половик. Дождь за её спиной лил стеной, отрезая остальной мир. Кира расстегнула его джинсы одним уверенным движением и вытащила уже полностью твёрдый, пульсирующий член. Её пальцы, всё ещё холодные после улицы, обхватили горячую плоть, отчего Максим резко вздрогнул.

— Замёрз? — она посмотрела на него снизу вверх, и в её болотных глазах плясали бесенята. — Сейчас я тебя согрею…

Кира не торопилась. Она медленно провела горячим мокрым языком по всей длине члена — от тяжёлых, наполненных яиц до самой головки, тщательно облизывая каждую вену. Задержалась на уздечке, несколько раз быстро и дразняще обвела её языком, а потом широко раскрыла рот и медленно, с явным удовольствием заглотила его глубоко, почти до самого основания.

Максим громко застонал, его пальцы мгновенно впились в её мокрые светлые волосы. Кира начала работать по-настоящему: то резко заглатывала его до горла, давясь и пуская слюни, то медленно вытаскивала, сильно втягивая щёки и жадно работая языком по головке. Влажные, чавкающие, непристойные звуки заполнили прихожую. Она стонала вокруг его члена, явно получая от процесса не меньшее удовольствие, чем он.

— Блядь… ты сумасшедшая, — выдохнул Максим, глядя, как её припухшие губы растянуты вокруг толстого члена, а по подбородку уже стекают нити густой слюны.

— А ты только сейчас это понял? — хрипло усмехнулась она, на секунду выпустив его изо рта, и тут же снова жадно заглотила, ускоряя движения головы и помогая себе рукой.

Максим почувствовал, что уже слишком близко к краю. Сжав зубы, он потянул её вверх.

— Нет. Я хочу тебя. Всю.

— Ну наконец-то, — прошептала она хрипло, облизывая губы. Её зрачки были сильно расширены от возбуждения.

Он резко развернул её лицом к стене. Кира упёрлась ладонями в бревно, сильно прогнула спину и широко раздвинула ноги, выставив задницу. Мокрое платье задралось до талии. Максим грубо сдёрнул тонкие трусики в сторону и застонал: её киска была полностью готова — гладкие пухлые губы блестели от обильной влаги, клитор набух и торчал, а вход слегка приоткрылся, пульсируя в ожидании.

— Не тяни, сука, — почти зарычала Кира, нетерпеливо толкаясь задницей назад. — Я уже несколько часов теку как последняя блядь. Трахни меня жёстко!

Максим не стал больше ждать. Одним мощным, грубым толчком вогнал в неё член до самых яиц. Кира громко, хрипло закричала от удовольствия, впиваясь ногтями в бревенчатую стену.

— Да-а-а! Вот так! Еби меня глубже! Сильнее!

Он схватил её за бёдра и начал яростно долбить — быстро, жёстко, глубоко. Звонкие шлепки мокрой плоти о плоть заглушали даже шум дождя. Её упругие ягодицы колыхались от каждого мощного удара. Кира стонала и кричала без всякого стыда, выгибаясь под ним как кошка.

— Потрогай меня… — выдохнула она.

Максим просунул руку между её ног и начал быстро и сильно тереть набухший бугорок. Через несколько секунд Кира сорвалась — она закричала так громко, что голос сорвался, её киска сильно и ритмично сжалась вокруг его члена в мощном оргазме, буквально доя его.

Максим выдержал ещё десяток яростных толчков и резко выдернул член. Горячие, густые струи спермы мощно выстрелили ей на задницу, на спину и даже на мокрые волосы.

Они стояли несколько секунд, тяжело дыша. Потом Кира медленно развернулась, прислонилась спиной к стене и посмотрела на него — абсолютно сытая, довольная и всё ещё голодная взглядом.

— Вот это я понимаю — заехать на дачу, — сказала она хриплым голосом, поправляя платье. — Есть ещё традиции?

— Придумаем, — усмехнулся Максим и поцеловал её. На этот раз нежно, благодарно, чувствуя на её губах собственный вкус.

Она потянулась включить свет. Щелчок — и прихожая осветилась тусклой лампочкой под зелёным абажуром.

— Ну что, архитектор, показывай свои хоромы. Где здесь спальня? Я намерена повторить, но уже в горизонтальной плоскости. И чтобы камин. Камин — это обязательно.

Максим подхватил её на руки, игнорируя протестующие смешки, и понёс в гостиную, где уже через полчаса потрескивали дрова в камине, а на полу, на старом пледе, разворачивался второй акт их майского побега.

За окнами шумел дождь.

Дорогу к мосту размывало всё сильнее.

А такси с Анной как раз сворачивало с шоссе на просёлочную дорогу.

***

Камин прогорел до первой стадии уюта — когда дрова уже не трещат, а ровно гудят оранжевым жаром, отбрасывая на бревенчатые стены длинные пляшущие тени. Кира лежала на пледе, раскинувшись, как довольная кошка, и смотрела на Максима, который подкидывал в огонь новое полено.

— Иди сюда, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Это был голос хозяйки, которая точно знает, чего хочет. — Хватит возиться с дровами. Я ещё не всё получила.

М

аксим обернулся. В тёплом оранжевом свете камина обнажённое тело Киры казалось отлитым из тёмного золота. Она уже сбросила платье. На ней остались только чёрные кружевные трусики, тонкая полоска которых глубоко врезалась между пухлых губок. Ткань насквозь промокла от её соков и потемнела.

— Чего ты хочешь? — спросил он, опускаясь рядом.

— Тебя. Сейчас. Жёстко. Сверху. И не вздумай быть нежным, — прорычала Кира. — Я хочу, чтобы ты меня выебал по-настоящему. Так, чтобы завтра у меня синяки на бёдрах остались.

Она резко потянула его на себя, жадно впиваясь длинными ногтями в его плечи. Максим навис над ней, упёрся руками по обе стороны от её головы. Кира мгновенно обхватила его торс сильными ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице, и притянула ближе.

— Входи уже, — приказала она хриплым голосом. — Я вся теку. Проверь.

Максим отодвинул в сторону мокрую ткань трусиков и провёл пальцами по её киске. Она была обжигающе горячей, полностью разъебанной и невероятно мокрой — густая смазка обильно стекала по её промежности и внутренней стороне бёдер.

— Я же говорила, — выдохнула она и хищно улыбнулась. — А теперь трахай меня как следует.

Он вошёл резко, одним мощным толчком загнав член до самых яиц. Кира громко и протяжно закричала от удовольствия, её голос разнёсся по пустому дому.

— Да-а-а! Вот так! Еби меня сильнее! Глубже!

Максим сразу задал жёсткий, яростный ритм. Он долбил её глубоко и сильно, с каждым толчком звучно шлёпаясь бёдрами о её упругую задницу. Грудь Киры тяжело подпрыгивала в такт. Она сама грубо мяла свою грудь, сильно щипая и выкручивая соски, добавляя себе острых ощущений.

— Смотри на меня, — потребовала она, глядя ему прямо в глаза. — Не отводи взгляд. Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь кончать в меня.

Максим смотрел, как её глаза закатываются от удовольствия, как рот приоткрывается в похотливом стоне, как на шее бьётся жилка. Она была великолепна в своей животной похоти.

— Теперь сзади! — внезапно скомандовала Кира и сильно оттолкнула его. — Раком. Быстро!

Она ловко перевернулась, встала на колени и локти, высоко задрала задницу и прогнула спину, выставив перед ним свою мокрую, блестящую киску. Оглянулась через плечо и грубо сдёрнула трусики в сторону.

— Порви их нахуй, — бросила она.

Максим схватил тонкое кружево и рванул. Ткань с треском порвалась. Не дожидаясь больше ни секунды, он схватил её за бёдра и одним мощным ударом вогнал член по самые яйца.

Кира громко застонала, почти завыла от удовольствия.

— О да-а-а… Вот так! Глубже!

В этой позе он входил особенно глубоко. Кира яростно насаживалась задницей назад, встречая каждый его толчок. Её рука сразу нырнула между ног, пальцы быстро и жадно тёрли клитор.

— Не останавливайся… блядь, не останавливайся… я сейчас кончу!

Её слова перешли в громкий, нечленораздельный крик. Тело Киры начало биться в сильных судорогах, киска ритмично и мощно сжималась вокруг его толстого члена, доя его. Она орала так громко, что эхо разносилось по всему дому:

— Блять! Да! Ещё! Вытрахай меня всю, сука! Кончаю!

Максим продолжал жёстко долбить её сквозь оргазм, пока она дрожала и всхлипывала под ним. Когда её тело немного обмякло, она всё равно выдохнула хриплым голосом:

— Ещё… Я хочу ещё. Ложись на спину. Теперь я сверху.

Максим лёг на спину. Кира тут же оседлала его — мокрая, раскрасневшаяся, с растрёпанными светлыми волосами, прилипшими к щекам и шее. Она обхватила его толстый, блестящий от её соков член рукой, направила головку к своему входу и медленно опустилась вниз, насаживаясь на него до самого основания.

— О-о-ох, блядь… — протяжно застонала она, чувствуя, как он растягивает её изнутри в новом, очень глубоком углу. — Как же глубоко… обожаю твой хуй.

Её бёдра начали двигаться. Сначала медленно, круговыми движениями, натирая клитор об его лобок, потом всё быстрее и жёстче. Кира скакала на нём как настоящая наездница — резко опускалась вниз, полностью насаживаясь на член, и высоко поднималась, почти выпуская его из себя, чтобы снова с силой упасть вниз. Её полная грудь тяжело подпрыгивала перед лицом Максима.

Он поймал губами твёрдый сосок, жадно втянул его в рот и сильно прикусил. Кира громко вскрикнула, её киска судорожно сжалась вокруг члена.

— Да, целуй... кусай... сильнее...

Её острые ногти глубоко царапали его грудь, оставляя красные следы. Голова запрокинулась назад, мокрые волосы разметались по спине. Бёдра работали как поршни — быстро, мощно, звучно шлёпаясь о его тело. Каждый раз, когда она опускалась, его член полностью исчезал в её мокрой, горячей киске.

Максим чувствовал, как её внутренние стенки пульсируют и сжимают его, как обильная смазка стекает по его яйцам. Он долго не выдерживал.

— Кира… я сейчас кончу… — хрипло предупредил он.

— На лицо, — скомандовала Кира, слезая с него и становясь на колени рядом. — Хочу. На лицо. Давай…

Кира ловко опустилась на колени рядом, задрала голову и жадно открыла рот, высунув язык. Одной рукой она яростно дрочила его скользкий, пульсирующий член, второй сильно мяла свою грудь.

— Давай… кончай на меня! Обкончай мне всё лицо! Я хочу чувствовать твою горячую сперму!

Максим не смог сдержаться. С громким, протяжным стоном он излился. Первая мощная струя ударила ей прямо в открытый рот, вторая — по щеке, третья — по губам и подбородку. Густая, белая сперма обильно покрывала её красивое лицо. Кира не закрывала глаза — она смотрела на него снизу вверх с похотливой улыбкой, пока горячие струи стекали по её коже.

Она довольно зажмурилась, собрала пальцем густую каплю с щеки и медленно слизала её, громко причмокивая. Ещё одна густая струйка спермы скатилась с её ресницы, но Кира даже не подумала её вытереть.

— Вот это да… — тяжело выдохнул Максим, глядя на испачканное спермой лицо своей любовницы. — Кира, ты… ты просто порно-мечта. Честное слово.

Кира улыбнулась довольной, сытой улыбкой, потёрлась испачканной щекой о его бедро, размазывая сперму по его коже, и мурлыкнула:

— Я знаю. За это ты меня и любишь.

***

Анна стояла у окна уже полчаса.

Она видела всё.

Такси, которое везло её от аэропорта, развернулось и уехало, когда она сказала водителю: «Я передумала, высадите здесь». Она вышла у поворота, за сто метров до дачи, и пошла пешком под дождём — просто чтобы не шуметь. Хотела сделать сюрприз.

Сюрприз получился у неё.

Сначала она услышала крики. Женские. Громкие, полные наслаждения. Анна сперва не поняла — подумала, может, телевизор. Но когда подошла ближе к окну гостиной, заглянула сквозь неплотно задёрнутую штору... мир рухнул.

Там, на пледе перед камином, её муж трахал другую женщину.

Анна замерла. Дождь заливал ей лицо, волосы, плечи, но она не чувствовала холода. Внутри разгорался пожар. Она смотрела — и не могла оторваться.

Она видела всё.

Видела, как эта блондинка — молодая, красивая, с наглыми серыми глазами — лежала на спине и кричала «еби меня, глубже». Видела, как Максим, её Максим, двигался в ней, и на его лице было выражение, которого Анна не видела уже много лет. Выражение голодного, животного желания.

Она видела, как они сменили позу, и девица встала на четвереньки. Видела, как Максим порвал на ней трусики — игриво, по-хозяйски — и снова вошёл в неё сзади. Видела, как блондинка запрокинула голову и закричала, кончая, и как муж продолжал вбиваться в неё, пока та дрожала и стонала почти беззвучно, обессиленная.

Анна судорожно вцепилась в оконную раму. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и унижения, зашевелилось что-то тёмное, запретное. Возбуждение? Нет. Скорее, странное, мучительное любопытство. Она смотрела на тело этой девушки — поджарое, с упругими ягодицами, с каплями пота на пояснице — и понимала: это не просто интрижка. Это женщина, которая знает, как брать. Которая не стесняется. Которая говорит в постели то, что Анна никогда не осмелилась бы произнести даже шёпотом.

А потом Кира оседлала Максима.

Анна смотрела, как блондинка скачет на её муже — гибкая, сильная, с мокрыми от пота волосами. Как закидывает голову. Как её бёдра двигаются ритмично, засасывая его плоть. Как Максим целует её грудь — так, как Анну не целовал, наверное, с их медового месяца.

Ярость закипала в горле, поднимаясь к глазам горячей солью. Но Анна подавила её. Не сейчас. Не пока.

А потом Максим сказал: «Я сейчас кончу». И девица — эта наглая, уверенная сучка — сползла вниз и встала на колени, и сказала: «На лицо. Давай».

Анна смотрела, как муж её мастурбирует, глядя на лицо любовницы. Как изливается ей на щёки, на губы, на подбородок. Как она довольно жмурится и слизывает сперму пальцем, будто это самое вкусное, что она пробовала в жизни.

И добило её то, что сказал Максим.

— Ты просто порно-мечта. Честное слово.

Порно-мечта.

Эти слова вонзились в Анну, как осколок стекла. Порно-мечта. Не «любимая». Не «родная». Не «ты прекрасна». А «порно-мечта». Так говорят шлюхам. Так говорят дешёвым актрисам из фильмов для взрослых, которых трахают втроём на камеру.

Анна отвернулась от окна.

Её пальцы, сжимавшие раму, побелели. На подбородке дрожала капля — не то дождя, не то слезы. Она стёрла её резким движением.

Внутри всё кипело. Но это был не истеричный, бабий пожар. Это было холодное, расчётливое бешенство хирурга, который видит неоперабельную опухоль и решает: «Резать. Резать к чёртовой матери. И без наркоза».

Она отошла от окна. Нашла на ощупь в кармане плаща зажигалку — ещё в такси купила сигареты в дорогу. Прикурила, пряча огонёк в ладони. Дождь тут же затушил сигарету, но Анна этого даже не заметила.

Она постояла так минут десять — мокрая, заледеневшая, но с ясной, кристально-чистой головой. Потом затушила сигарету о мокрое дерево перил, поправила волосы, одёрнула плащ. И медленно, чеканя шаг, пошла к входной двери.

Поднялась на крыльцо.

Постучала три раза — чётко, громко, властно. Так, как стучит только хозяйка.

За дверью что-то упало. Послышался шёпот. Торопливые шаги.

Анна улыбнулась в темноту — тонко, опасно.

Занавес поднимался. Спектакль начинался.

Эти три удара в дверь прозвучали как выстрелы.

В гостиной, где секунду назад царила томная, разморённая тишина, взорвалась паника. Кира подскочила с пледа, хватая первое, что попалось под руку, — это оказалась диванная подушка. Она прижала её к груди, озираясь в поисках одежды. Максим, всё ещё тяжело дыша, вскочил с пола и едва не споткнулся о пустую бутылку из-под вина.

— Блять, — выдохнул он.

— Кто это? — шёпотом спросила Кира. — Ты же сказал, здесь никого нет! На сто вёрст!

— Может, лесник. Или сторож. Чёрт...

Он судорожно натягивал джинсы. Член всё ещё был влажным — их смесь, её и его, блестела в свете камина. Максим схватил со спинки стула полотенце, кое-как вытерся, застегнул ширинку. Рубашка. Где его рубашка?

Кира металась по комнате, собирая разбросанные вещи. Её трусики — те самые, что он порвал, — валялись у камина жалким чёрным лоскутком. Она нагнулась за ними и тут же выругалась:

— Они порваны! Совсем!

— Выброси. В камин. Живо.

Кира швырнула кружевные останки в огонь. Ткань вспыхнула с лёгким шипением, закрутилась чёрным пеплом. Она натянула платье через голову, запуталась в рукаве, выматерилась сквозь зубы. Платье прилипло к влажной коже, но выбора не было. Бюстгальтер? Где бюстгальтер? Под диваном. Она сунула его под подушку.

— Моё лицо! — вдруг ахнула Кира. — У меня сперма на лице!

Максим обернулся. Да, блять. На её щеке, на подбородке, даже на ресницах — засыхали белёсые разводы. Та самая «порно-мечта», растёкшаяся по её коже.

— В ванную! Быстро!

Кира рванула в коридор, но в темноте врезалась плечом в косяк. Где здесь ванная? Она не помнила планировку. На ощупь нашла дверь, влетела внутрь, плеснула в лицо ледяной водой из-под крана. Тёрла щёки ладонями, смывая улики. Капля попала в глаз, защипало. Некогда. Некогда!

В дверь постучали снова. На этот раз — громче. И голос, который заставил кровь Максима остановиться:

— Максим! Открывай! Это я!

Анна.

Кира замерла в ванной, вцепившись в край раковины. В зеркале отразилось её лицо — раскрасневшееся, с размазанной тушью, с припухшими от поцелуев и минета губами. Волосы — воронье гнездо. От кожи всё ещё пахло сексом и его спермой, сколько ни три.

В гостиной Максим лихорадочно заметал следы преступления. Плед — скомкать, бросить в угол. Бутылку из-под вина — под стол. Бокалы? Один, два... где третий? На подоконнике. Он схватил его, но не рассчитал — бокал выскользнул из влажных пальцев и покатился по полу, к счастью, не разбившись.

— Максим! — голос Анны стал настойчивее. — Я слышу, что ты там ходишь. Открывай, я промокла до нитки!

— Иду! — крикнул он, пытаясь придать голосу обыденность. — Сейчас, минуту, я тут... заснул перед камином!

Он метнулся к Кире, которая как раз выходила из ванной, вытирая лицо бумажным полотенцем.

— Слушай меня, — зашептал он. — Ты — моя ассистентка. Мы приехали работать над срочным проектом. Интернет пропал, застряли. Поняла?

— Ага. А почему я без трусов?

— Не важно. Просто молчи. Я буду говорить.

Он открыл дверь.

На пороге стояла Анна.

Мокрая. Замёрзшая. С влажными дорожками на щеках, в которых дождь смешался со слезами, но с абсолютно прямой спиной и подбородком, вздёрнутым так, будто она не под дождём стояла, а принимала парад. Плащ насквозь промок, волосы потемнели от воды, но в глазах — сухих, ясных, страшных — горел такой огонь, что Максим поперхнулся заготовленной фразой.

— Анечка... — выдохнул он. — Ты... как ты здесь? Ты же в Сочи...

— Рейс отменили, — Анна шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. — Гроза. Детей я к маме отправила, пока суд да дело. Решила — сделаю мужу сюрприз. Позвоню, думаю, а телефон недоступен. Ну, я же не дура, сообразила: раз мой трудоголик не в городе, значит, на даче. Поймала такси — и вот.

Она расстёгивала плащ, говоря всё это ровным, почти светским тоном. Слишком ровным. Таким тоном хирург сообщает пациенту, что операция будет без наркоза.

— Таксист, правда, обалдел, когда я сказала адрес, — продолжала Анна, вешая мокрый плащ на крючок. — Говорит: «Туда не проехать, мост закрыт». А я ему: «Езжайте в объезд, через Лужки, там дорога старая, но я по ней сто раз ездила». Поворчал, но довёз. Хороший мальчик, денег не взял сверх счётчика.

Максим стоял столбом. Мозг архитектора, привыкший просчитывать конструкции до мелочей, сейчас отчаянно пытался прикинуть: знает она или нет? Если такси подъезжало со стороны Лужков, то окон гостиной не видно. Она не могла видеть. Точно не могла.

— Ты один? — спросила Анна, проходя в прихожую.

И в этот момент из гостиной, кутаясь в найденный на диване плед, вышла Кира.

Пауза. Тишина. Только дождь барабанит по крыше.

— Здравствуйте, — Кира постаралась улыбнуться. — Я Кира. Ассистентка Максима Андреевича. Мы тут... работаем.

Анна медленно перевела взгляд с Киры на мужа, потом обратно. Её глаза сканировали сцену, как аппарат МРТ: мятое платье, отсутствие обуви, влажные волосы, припухшие губы, плед, натянутый до подбородка.

— Работаете, — повторила Анна. — Над чем же, позвольте спросить?

— Срочный тендер, — подхватил Максим. Голос предательски дрогнул. — Проект жилого комплекса. Документацию нужно сдать десятого. Интернет пропал из-за грозы, а у нас чертежи в облаке...

— В облаке, — Анна кивнула, будто записывая что-то в мысленный блокнот. — И давно вы тут... работаете?

— Пару часов как приехали, — ответила Кира. Она взяла себя в руки и теперь говорила почти спокойно, хотя пальцы под пледом дрожали. — Дорога была ужасная, еле добрались.

Анна посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. Таким взглядом она смотрела на рентгеновские снимки перед операцией.

— Кира, милая, — сказала она неожиданно мягко. — У вас платье... оно наизнанку.

Кира опустила глаза. Действительно. В спешке она натянула платье швами наружу. Бирочка с составом ткани торчала у ворота.

— Ох, — выдохнула Кира. — Темно было, переодевалась после дороги...

— Понимаю, — Анна кивнула. — В темноте всякое бывает. Кстати, а что это у вас на ресницах?

Кира машинально коснулась глаза. Маленькая белёсая крупинка — засохшая, не до конца смытая — всё ещё пряталась в уголке века. Она отлепилась и осталась на пальце.

— Тушь, наверное, осыпалась, — пролепетала Кира.

— Не знала, что тушь бывает такого... густого оттенка, — Анна улыбнулась. От этой улыбки у Максима в животе образовалась ледяная глыба размером с футбольный мяч.

— А где же ваши вещи? — продолжала Анна, проходя в гостиную. Она двигалась медленно, как следователь на месте преступления. — Сумка, ноутбук... Раз уж вы тут работаете...

— Мы... налегке, — сказала Кира. — Документы в машине.

— А, в машине. Ну да. А я смотрю, у вас тут уютно устроились, — Анна обвела взглядом гостиную. Плед, скомканный в углу. Два бокала — один на полу, у ножки стола. Бутылка вина выглядывает из-под кресла. Камин, прогоревший до углей. И запах. Густой, пряный запах недавнего секса, который не спрячешь никакой лавандой.

— Я смотрю, вы и вино успели открыть, — Анна наклонилась и подняла бутылку. — «Кьянти». Хороший выбор. Рабочий процесс требует вдохновения?

Максим открыл рот, но Анна подняла ладонь — один короткий жест, и он осёкся. Этот жест знали все в их семье. Он означал: «Тихо. Я ещё не закончила».

— Кира, — Анна повернулась к девушке всем корпусом. — Я хирург. Я пятнадцать лет смотрю на человеческие тела и вижу то, что другие не замечают. Ваши колени красные. Знаете, от чего бывают красные колени? От жёсткой поверхности. Например, от пола перед камином. А ещё у вас на шее засос. Вот здесь, — она коснулась пальцем своей собственной шеи, зеркально показывая. — Свежий. Минут двадцать, не больше.

Кира побледнела. Её рука дёрнулась к шее, но она остановила себя.

— И последнее, — Анна подошла ближе. — От вас пахнет. Не духами. Не вином. Спермой. Я знаю этот запах. Я замужем пятнадцать лет. У меня двое детей. Вы думаете, я не узнаю запах спермы собственного мужа?

Тишина.

Кира не выдержала первой. Её глаза наполнились слезами, плечи задрожали. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.

Максим сделал шаг вперёд:

— Аня... Анна... давай поговорим. Это...

— Сядь.

Одно слово. Но оно ударило, как пощёчина.

Максим сел.

— Оба. На диван. Сейчас же.

Кира, всё ещё дрожа, опустилась на край дивана. Максим сел рядом — на расстоянии, но всё равно рядом, и Анна это отметила.

Она осталась стоять — перед ними, как прокурор перед подсудимыми. Мокрая одежда прилипла к телу, волосы сосульками свисали по плечам, но в этот момент она была величественнее любой королевы.

— Значит так, — начала Анна, и её голос был спокоен, как озеро перед грозой. — Я могу всё объяснить без ваших жалких попыток. Мой муж, уважаемый архитектор, решил, что майские праздники — отличное время, чтобы трахнуть свою ассистентку на семейной даче. Моя дача, кстати. Это моя бабушка оставила её мне, если кто забыл. Вы, Кира, очень старательно отдавались на этом самом пледе. Я видела. Я стояла под окном и смотрела всё — от начала и до того самого эффектного финала, где он кончает вам на лицо.

Максим закрыл глаза. Кире показалось, что пол уходит из-под ног.

— Я хочу, чтобы вы оба понимали ситуацию, — продолжала Анна. — Мост рухнул. Та дорога, по которой я приехала, — объезд через Лужки — это грунтовка вдоль оврага. Её размывает уже сейчас. Через час, максимум два, она станет непроходимой. Мы здесь заперты. Все втроём. До тех пор, пока МЧС не восстановит мост, а это, учитывая праздники и погоду, дня три, не меньше. Может, больше.

Кира всхлипнула.

— Не плачьте, Кира, — Анна чуть склонила голову набок. — Слезами делу не поможешь. Я не собираюсь вас убивать. По крайней мере, не сегодня. Вместо этого мы проведём майские праздники вместе. Как одна большая, дружная семья.

Она улыбнулась. И это было самое страшное, что Максим видел в своей жизни.

— Я буду готовить завтраки, — Анна загнула палец. — Обеды и ужины. Вы будете сидеть за одним столом и смотреть друг на друга. Вы, Кира, будете ночевать в гостевой спальне наверху. Одна. Максим — в нашей спальне. Со мной. И каждую ночь, лёжа рядом со мной в супружеской постели, он будет слышать, как вы ходите над нами, и думать о том, что натворил.

— Аня... — попытался Максим.

— А утром, — перебила она, — мы будем мило беседовать за завтраком. Об архитектуре. О погоде. О тендерах. И никто никогда не узнает, что здесь произошло. Потому что, когда мост починят, вы, Кира, тихо исчезнете из нашей жизни. А ты, Максим, будешь расплачиваться за эту ночь очень, очень долго.

Она наклонилась к мужу и поцеловала его в лоб — сухо, жёстко, без капли нежности.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Но сейчас я тебя ненавижу. И эти три дня ты будешь чувствовать и то, и другое. В полной мере. А теперь — марш по комнатам. Кира, ваша спальня наверху, вторая дверь налево. Постельное бельё в шкафу. Максим, ты идёшь со мной.

Она взяла мужа за руку — крепко, до хруста — и повела в спальню.

У двери она обернулась и посмотрела на Киру, которая всё ещё сидела на диване, вцепившись в плед.

— Спокойной ночи, Кира. Приятных снов. И кстати... — Анна выдержала паузу. — Порно-мечта. Честное слово.

Она повторила интонацию Максима — слово в слово, ноту в ноту.

И закрыла за собой дверь спальни, оставив Киру одну в гостиной, где всё ещё пахло сексом, дымом и крахом.

***

Анна проснулась первой.

Это была её давняя привычка — хирургическая. За пятнадцать лет в операционной она научилась вставать раньше будильника, раньше солнца, раньше самого утра. Её внутренние часы не сбивались ни после ночных дежурств, ни после перелётов, ни после того, что случилось вчера.

Она лежала на спине и смотрела в потолок. Рядом, на соседней половине кровати, спал Максим — на самом краю, отвернувшись к стене, словно пытался вжаться в бревенчатую кладку и исчезнуть. Он дышал неровно, с присвистом. Во сне он скрёб пальцами простыню. Кошмары? Хорошо. Пусть привыкает.

Анна села, опустила босые ноги на холодный пол, потянулась. Суставы хрустнули. Она почувствовала, как ноет спина после сна на старом дачном матрасе, и усмехнулась про себя: ноющая спина — это сейчас самая маленькая из её проблем.

Она накинула халат — старенький, клетчатый, оставленный здесь ещё в прошлом году, — и вышла в гостиную.

В утреннем свете комната выглядела почти невинно. Почти. Анна обвела её взглядом профессионала, который осматривает место происшествия. Плед всё ещё валялся в углу — скомканный, с несвежим пятном. Два бокала. Бутылка «Кьянти», которую она вчера водрузила на стол. И на полу, у самого камина, закатившаяся под кресло, — одна замшевая босоножка. Кира, видимо, так и не нашла её вчера, когда, спотыкаясь, поднималась в гостевую спальню.

Анна подняла босоножку. Повертела в руках. Красивая, дорогая. Размер тридцать седьмой. У неё самой — тридцать восьмой. Маленькая ножка у этой «порно-мечты».

Она поставила босоножку на видное место — на каминную полку, как музейный экспонат, — и прошла на кухню.

Кухня в дачном доме была старая, но добротная: газовая плита с баллоном, дубовый стол, который помнил ещё пироги её бабушки, массивный буфет со стеклянными дверцами. Анна открыла буфет. Внутри — запасы, которые они с Максимом привозили годами: гречка, макароны, банки с соленьями, тушёнка, чай в жестяной коробке. В холодильнике — яйца, масло, бекон, сыр. То, что Максим купил для романтического уикенда с любовницей.

Анна улыбнулась. Отличный завтрак получится из романтических запасов соперницы.

Она включила плиту, поставила сковороду. Нашла фартук — старый, с вышивкой «Анечка», подарок свекрови на какую-то давнюю годовщину. Повязала его поверх халата.

Когда на сковороде зашкворчал бекон, послышались шаги.

Появился Максим. Он остановился в дверях кухни — мятый, небритый, с тёмными кругами под глазами. На нём были те же джинсы, что вчера, и футболка, которую он нашарил в темноте спальни. Он смотрел на жену, которая стояла у плиты, напевая «Катюшу», и, кажется, не верил своим глазам.

— Доброе утро, — Анна обернулась и одарила его сияющей улыбкой. — Как спалось?

— Аня...

— Я спросила: как спалось?

— Я... нормально. Аня, я хочу...

— Сейчас будет завтрак. Ты же любишь яичницу с беконом? Я помню, что любишь. Садись.

Она кивнула на стол — накрытый, с приборами, с салфетками, с чашками для кофе. На три персоны.

Максим сел. Выглядел он так, будто его посадили на электрический стул и ждут, когда включат рубильник.

Через несколько минут на лестнице послышались другие шаги — более осторожные, почти крадущиеся. Кира спускалась медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Она переоделась — на ней были узкие джинсы и свободный свитер, который она нашла в своей сумке, оставленной в машине. Лицо бледное, глаза опухшие. Она явно плакала ночью.

— Доброе утро, Кира! — Анна помахала ей лопаточкой для яичницы. — Проходите, не стойте на пороге. Завтрак почти готов.

Кира замерла в дверях кухни, глядя на эту картину: Максим за столом с видом приговорённого, Анна у плиты, напевающая военную песню, стол на три персоны, и на каминной полке в гостиной — её, Кирина, босоножка, выставленная как трофей.

— Я... я не голодна, — пролепетала она.

— Глупости, — Анна уже раскладывала яичницу по тарелкам. — Вы вчера потратили очень много калорий. Организму нужен белок. Садитесь.

Кира села — на противоположный от Максима конец стола. Они старались не смотреть друг на друга. Анна поставила перед каждым по тарелке — яичница-глазунья, бекон хрустящими полосками, гренки из белого хлеба, кофе. Сама села во главе стола, как и подобает хозяйке.

— Приятного аппетита, — сказала она и взялась за вилку.

Несколько минут ели в тишине. Анна — с аппетитом, Максим — ковыряя желток, Кира — вообще не притрагиваясь к еде, только обхватив ладонями чашку с кофе, как будто та могла её согреть.

— А знаете, — заговорила Анна, отрезая кусочек бекона, — я тут подумала ночью. Лежала, смотрела в потолок и думала. Ведь это моя дача. Моя бабушка, Александра Петровна, получила этот участок в пятьдесят шестом. Она здесь сажала огурцы, варила варенье, растила мою маму. А потом я проводила здесь каждое лето. Знаете, вон ту яблоню за окном, — она махнула вилкой в сторону сада, — мы посадили с бабушкой, когда мне было семь лет. Я помню, как копала ямку, а бабушка говорила: «Внучка, у дерева душа есть. Оно всё помнит».

Пауза. Максим перестал жевать. Кира вцепилась в чашку крепче.

— И вот что я подумала, — продолжала Анна. — Эта яблоня видела, как моя бабушка плакала, когда получила похоронку на деда. Видела, как моя мама бегала босиком по росе. Видела, как я впервые привезла сюда Максима — ещё женихом. Видела, как родились мои дети и как они играли в гамаке. А теперь... — она сделала глоток кофе. — Теперь она видела, как мой муж трахает на полу перед камином свою ассистентку, а та кричит ему: «Еби меня сильнее».

Вилка Максима звякнула о тарелку.

— Аня, пожалуйста... — начал он.

— Что «пожалуйста»? — Анна удивлённо подняла бровь. — Ты хочешь, чтобы я не говорила об этом за завтраком? Извините. У нас, в семье хирургов, принято называть вещи своими именами. Вот, например: вчера ты изменил мне с этой девушкой. Ты ввёл свой половой член в её влагалище в нескольких позициях — я насчитала четыре, если считать ту, что у порога. Ты кончил ей на лицо и назвал её порно-мечтой. Я ничего не упустила?

Кира всхлипнула.

— Нет, не упустила, — сама себе ответила Анна и спокойно вернулась к яичнице.

Тишина, нарушаемая только звуком дождя за окном и скрипом вилки Анны. Она доела, промокнула губы салфеткой, отодвинула тарелку.

— Теперь о программе на сегодня. Дождь продолжается. Дорогу через Лужки я проверила утром по рации — у Максима в машине есть портативная рация. Размыло. Полностью. Мы отрезаны от цивилизации с двух сторон: мост рухнул, объезд уплыл. МЧС работает на трассе, там крупная авария — фура перевернулась. Нас здесь трое, и так будет ещё минимум двое суток.

Она встала, подошла к буфету и открыла нижний ящик. Достала оттуда большой кухонный нож — старый, с тёмной деревянной ручкой, отлично заточенный. Положила его на стол.

— Я собираюсь готовить обед. Нужно нарезать мясо. Это — нож моей бабушки. Она резала им кур. Знаете, как она это делала? — Анна взяла нож и одним точным, отточенным движением разрубила пополам огурец, лежавший на разделочной доске. — Вот так. Одним ударом. Без мучений.

Максим наблюдал за её руками заворожённо и испуганно. Кира, казалось, сейчас упадёт в обморок.

— А это, — Анна открыла другой ящик и достала набор шампуров, — шампуры. Для шашлыка. Острые. Я собираюсь их заточить. Обожаю точить ножи. Успокаивает нервную систему. Вы не против?

Она подняла глаза на Киру. Та покачала головой — молча, едва дыша.

— Вот и отлично, — Анна взяла нож, шампуры и точильный камень и направилась к веранде. У двери она обернулась:

— Кира, посуду помоете вы. Я приготовила завтрак — вы убираете. Это справедливо. Максим, а ты пока сходи наруби дров. Баню топить будешь. Вечером все пойдём в баню. Вместе.

— Аня, — Максим поднялся, — может, всё-таки поговорим? Наедине?

— Поговорим, — она кивнула. — Когда я наточу ножи. А пока — работайте.

Она вышла на веранду и села в плетёное кресло. Положила нож на колени, взяла точильный камень — и размеренными, медитативными движениями начала водить лезвием по шероховатой поверхности.

Вжжик. Вжжик. Вжжик.

Через стеклянную дверь гостиной было видно, как Максим и Кира замерли у стола — двое пойманных, парализованных ужасом. Они переглянулись — впервые с ночи. Кира беззвучно заплакала. Максим смотрел на неё и не мог выдавить ни слова утешения.

Он перевёл взгляд на веранду. Анна сидела спиной к ним, в старом клетчатом халате, и ритмично водила ножом по камню. Её спина была прямой, плечи — расправленными. Ни дрожи. Ни истерики. Ни единого срыва.

И этот ритмичный звук — вжжик, вжжик, вжжик — был страшнее любых криков.

Максим внезапно понял: за пятнадцать лет брака он так и не узнал, на что способна его жена. Он знал её как заботливую мать. Как талантливого хирурга. Как женщину, которая плакала над грустными фильмами и пекла шарлотку по выходным.

Но он никогда не знал Анну, которая с улыбкой говорит о том, чего не видел никто, выставляет трофеи на каминную полку и точит ножи на веранде, напевая «Катюшу».

И от этого незнания ему стало по-настоящему страшно.

Вжжик. Вжжик. Вжжик.

Дождь не прекращался.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!