Меня зовут Лёша. Мне восемнадцать лет. Я учусь в училище на электрика, живу с мамой в старой двушке на окраине Москвы. Дом панельный, подъезд обшарпанный, лифт вечно не работает. Но квартира у нас хорошая — мама постаралась. Сделала косметический ремонт. В гостиной — большой угловой диван, плазма на стене, фикус в углу и полка с книгами, которые никто не читает. Всё чисто, аккуратно, уютно. Мама у меня хозяйственная — терпеть не может беспорядок.

Маму зовут Катя. Екатерина Сергеевна, если официально. Ей тридцать девять лет. Она в разводе уже десять лет — отец ушёл, когда мне было восемь. Я его почти не помню, только по фотографиям. Мама говорила, что он «оказался не тем человеком», и с тех пор она одна. Мужиков у нас дома я не видел ни разу. Мама говорила, что после развода ей никто не нужен, что все мужики — козлы, что ей хватает меня. Но я-то видел. Видел, как она смотрит на мужчин. Как поправляет волосы, когда мимо проходит сосед с пятого этажа — дядя Витя, лысеющий, но ещё крепкий. Как её голос становится выше и мелодичнее, когда с ней заговаривает молодой продавец из супермаркета у дома. Как она наряжается перед выходом — даже если просто вынести мусор. Она стояла перед зеркалом в прихожей, подкрашивала губы блеском, поправляла грудь в лифчике, придирчиво оглядывала себя, втягивала живот и вздыхала. Я смотрел на неё из своей комнаты и думал: «Мам, ну куда ты красишься? Но вслух не говорил. Потому что понимал: она хочет нравиться. Хочет, чтобы на неё смотрели. Хочет чувствовать себя женщиной.

Мама у меня очень симпатичная. Настоящая блондинка — волосы густые, до плеч, она их завивает и укладывает феном каждое утро, даже в выходные. У неё пухлые губки, почти всегда накрашенные — розовым, бежевым, иногда красным, когда она куда-то собирается. Глаза голубые, большие, с длинными пушистыми ресницами. Когда она улыбается, на щеках появляются ямочки — это ей очень идёт. Я иногда ловил себя на мысли, что засматриваюсь на неё дольше, чем следовало бы. Просто сижу на кухне, пью чай, а она что-то готовит у плиты, и я смотрю. На её лицо. На её руки, как она ловко орудует ножом. На её шею — длинную, с маленькой родинкой за ухом. А потом одёргивал себя: «Это же мама. »

Но сложно было не смотреть. Потому что фигура у неё — честно скажу — была просто огонь. Мама у меня пышная, полная. Не толстая в том смысле, как говорят про кого-то «жирная». Нет. Просто сочная, с мягкими округлостями. У неё есть животик — небольшой, округлый, мягкий. Когда она сидит на диване, этот животик собирается в нежную складочку, и она иногда прикрывает его ладонями, когда стесняется. Но я не видел в этом ничего плохого. Наоборот — мне нравилось. Это делало её настоящей. Женственной.

Грудь у неё огромная. Четвёртый размер, а может, даже больше — она как-то говорила подруге по телефону, что надо бы купить лифчик пятого размера, потому что старый жмёт. Тяжёлые, налитые сиськи с широкими тёмными ареолами и крупными сосками. Когда она дома ходила без лифчика — а она часто ходила без лифчика, особенно по утрам или вечерам — её сиськи колыхались под тонкой футболкой или халатом в такт шагам, и я видел, как соски проступают сквозь ткань двумя твёрдыми точками. Я не мог оторвать взгляд. Правда, не мог.

А попа — попа это вообще отдельная песня. Большая, круглая, мясистая, туго обтянутые тканью. Когда она шла по квартире в своих коротких домашних шортиках или халатике, эта попа перекатывалась, колыхалась, тряслась. Я смотрел на неё и чувствовал, как член твердеет. И ничего не мог с этим поделать.

Для своих лет она выглядит отлично — ухаживает за собой, ходит к косметологу, покупает дорогие кремы, делает маски для лица. Но я видел, что она голодная. Очень голодная. Без мужика. Без секса. Уже десять лет. Десять лет! Я иногда думал — как она вообще справляется? Неужели просто терпит? У неё есть кто-то на стороне? Но я никогда не замечал, чтобы она с кем-то встречалась. Значит, никого.

И от этого всё, что она делала дома, выглядело ещё более... вызывающе.

Дома мама одевалась очень откровенно. При мне. Не стеснялась вообще. Утром выходила на кухню в коротком шёлковом халатике — розовом, с кружевами по подолу и на рукавах. Халатик был немного выцветший от стирок, но мама его обожала. Он едва прикрывал задницу — когда она шла, низ халатика распахивались, и я видел её полные бёдра. Под халатиком обычно была тонкая майка или короткая ночнушка, иногда — вообще ничего. Я сидел за столом, пил кофе, а мама стояла у плиты в этом халатике, жарила блинчики или омлет, и её попа была прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Она наклонялась к плите — халатик задирался, открывая нижнюю часть ягодиц. Она тянулась к верхней полке за сахаром или мукой — халатик задирался ещё выше. Я видел её трусики. Стринги. Маленькие, белые или розовые, иногда чёрные — тонкая полоска ткани, которая исчезала между её массивных ягодиц. Иногда она наклонялась так низко, что я видел, как трусики впиваются в её половые губы. Прямо в киску. Ткань натягивалась, обрисовывая эти пухлые губы, и там, в самом центре. Я застывал с чашкой в руке и не мог пошевелиться. Просто сидел и смотрел, забывая, что кофе остывает.

Она знала, что я смотрю? Думаю, да. Потому что иногда она поворачивала голову через плечо и ловила мой взгляд. И ничего не говорила. Просто улыбалась уголком губ и продолжала готовить. Как будто проверяла меня. Как будто ей нравилось, что я на неё смотрю. А может, ей было всё равно.

По утрам я ходил в туалет в одних трусах. У меня утренний стояк — сами понимаете, восемнадцать лет, тестостерон прёт, член встаёт ещё до того, как я глаза открою. Член у меня нормальный, не гигант, но и не маленький — сантиметров семнадцать в стоячем состоянии, толстый, с крупной головкой. Встаёт крепко, головка вылезает из-под резинки трусов, ствол напряжён, вены выступают. Я выхожу из комнаты, иду по коридору в туалет, а мама как раз выходит из ванной или с кухни. И она смотрит. Прямо на мой стояк. Её глаза опускаются вниз, задерживаются на пару секунд — она разглядывает контур моего члена сквозь тонкую ткань. Я вижу, как её взгляд фиксируется. Как она оценивает размер. Как её губы чуть приоткрываются. Потом она отводит взгляд, слегка краснеет и говорит: «Доброе утро, сынок». Голос у неё обычный, спокойный. Как будто она не пялилась только что на мой хуй.

Я тоже делал вид, что всё нормально. Отвечал: «Доброе утро, мам». Проходил в туалет, закрывал дверь и стоял, глядя в зеркало. Сердце колотилось. Член всё ещё стоял, упираясь в раковину. Я думал: «Она смотрела. Она точно смотрела. И она не отвернулась сразу. Она разглядывала».

Один раз я специально задержался в коридоре. Сделал вид, что потягиваюсь после сна, завёл руки за голову, прогнулся в спине. Мои трусы натянулись, и член проступил ещё чётче — длинный, твёрдый бугор, упирающийся в ткань. Мама как раз сидела на корточках, доставала что-то из нижнего ящика комода в прихожей. Она подняла голову — и замерла. Её лицо было в тридцати сантиметрах от моего члена. Ближе, чем когда-либо. Я видел, как её глаза расширились. Как она сглотнула. Как её пухлые губки приоткрылись, и кончик языка скользнул по нижней губе — быстро, почти незаметно, но я заметил. Она смотрела на мой хуй так, будто хотела жадно взять. У неё был такой взгляд — голодный, жаждущий, оценивающий. Прошло секунды три. Потом она медленно выпрямилась, поправила волосы и сказала: «Лёш, ты бы хоть халат накинул, а то ходишь смущаешь меня». Голос у неё был не строгий. Скорее, смущённый, с лёгкой хрипотцой.

— Да хорошо, мам, — ответил я.

Она ничего не сказала, просто пошла на кухню, и её попа, обтянутая коротким халатиком, покачивалась передо мной. А я стоял и думал: «Она хочет меня. Или мне это кажется? Но она же моя мать. Это неправильно. Это... запретно». Но член от этих мыслей стоял только сильнее.

Я начал замечать, что она как будто специально при мне наклоняется. Готовит на кухне — и вдруг наклоняется вперёд, прогибает спину, попа отклячивается. Халатик задирается до талии. Трусики врезаются между булок, полностью исчезая в глубокой ложбинке. Она задерживается в этом положении дольше, чем нужно — секунд на пять, на десять. Я сижу за столом, делаю вид, что листаю телефон, а сам смотрю на её задницу. На то, как расходятся её мясистые булочки, когда она наклоняется особенно низко. На то, как влажная ткань трусиков прилипает к промежности. На то, как проступают её половые губы — пухлые, тёмные, приоткрытые, влажные. Она стоит так, а потом медленно выпрямляется, и я вижу, как её попа колышется — мягко, тяжело, волнами.

Я дрочил на неё. Постоянно. Это началось примерно год назад. Я заметил, что когда мама наклоняется, у меня встаёт. Сначала я пытался отвлечься, думать о чём-то другом. Но потом перестал бороться. Каждый вечер, закрывшись в своей комнате, я включал порно на телефоне — зрелых женщин с большими сиськами, мамочек с сыновьями, групповухи — и представлял маму.

Однажды к нам зашли мои друзья — Колян и Серёга. Мы учимся вместе в училище, делали курсовой проект по электротехнике. Мама была дома, был её выходной. Она вышла к нам из спальни в своём любимом розовом халатике, под которым явно ничего не было — я видел, как просвечивают её соски сквозь тонкую ткань, две крупные тёмные точки. Халатик был завязан кое-как, на один узел, и когда она наклонялась, чтобы поставить чайник, он распахивался, приоткрывая её чуть грудь. Колян чуть не поперхнулся чаем. Серёга уставился на неё с открытым ртом, забыв про телефон в своей руке. Она наклонилась, чтобы достать чашки, и её задница — пышная, круглая, в тонких белых трусиках — оказалась прямо перед ними, в полуметре от их лиц. Трусики были полупрозрачные. Я это заметил. И они заметили — я видел, как Колян толкнул Серёгу локтём.

Мама выпрямилась, улыбнулась, как ни в чём не бывало, налила нам чай и ушла в свою комнату, покачивая попой.

Колян сказал шёпотом, наклонившись ко мне:

— Слушай, Лёха, у тебя мама — просто огонь. Я бы вдул. Серьёзно. Я бы ей вставил прямо там, на кухне. Пока она чашки доставала.

— Заткнись, — сказал я, но без злобы. Даже без особого протеста.

Серёга добавил, кивая:

— Ты посмотри, какая у неё жопа. Это просто... ну ты понял. И сиськи — отвал башки. Она у тебя одна, что ли?

— Одна, — сказал я.

— И давно?

— Давно. Лет десять уже.

— Ну ни хера себе. — сказал Колян с притворным сочувствием. — Я бы ей помог, чисто по-человечески.

— Отвали, — буркнул я.

Но член у меня стоял так, что пришлось прикрываться. И самое хреновое — я представил, как Колян трахает мою маму. Прямо на кухне. Пока она наклоняется за чашками. И от этой мысли я возбудился ещё сильнее.

После того случая я всё время думал: чего она хочет на самом деле? Она просто хочет внимания? Хочет, чтобы её трахнули? Хочет, чтобы её заметили как женщину? Или она просто не понимает, как это выглядит со стороны? Но чем больше я за ней наблюдал, тем больше убеждался: она всё понимает. Она делает это специально. Она хочет, чтобы на неё смотрели. Чтобы её хотели. Она изголодалась по мужскому вниманию, и теперь получает его отовсюду, где только можно — даже от меня, своего сына. Даже от моих друзей. Для неё не существовало границ — она просто хотела чувствовать себя желанной.

И однажды я получил доказательство. Жёсткое. Неопровержимое.

Мама попросила меня настроить её телефон. Говорит: «Сынок, что-то интернет тормозит, страницы не грузятся, помоги, пожалуйста». Я взял её телефон — открыл настройки, начал чистить кэш. Я не собирался лазить в её поиск. Честно, я не планировал этого. Но пальцы скользнули не туда, и я случайно открыл историю поиска в браузере. И то, что я увидел, заставило меня замереть с телефоном в руке. Сердце забилось где-то в горле. Член встал мгновенно — так резко, что стало почти больно.

«Девушке дают в рот».

«Зрелую трахают молодые».

«Кончили в рот».

«Женщина сосёт член ».

«Групповой секс с женой муж смотрит».

«Толпа мужиков ебут блондинку».

«Сын трахает мать».

«Инцест сын и мама».

«Мамочка хочет молодого».

«Зрелая блондинка хочет молодого».

Я сидел с её телефоном в руке и не мог дышать. «Сын трахает мать». Моя мама искала это. Она гуглила «как соблазнить сына». Она сидела вечерами, когда я был в своей комнате, и вбивала эти слова в поиск. Она смотрела порно про матерей и сыновей. Она думала об этом. Она ХОТЕЛА этого. Моя мама хотела трахнуть меня. Или чтобы я трахнул её. Или и то, и другое.

Я закрыл историю, очистил кэш, сделал вид, что настраивал интернет. Руки тряслись. Когда я отдавал телефон маме, я старался не смотреть ей в глаза.

— Всё работает? — спросила она, улыбаясь своей обычной улыбкой.

— Да, мам. Всё нормально. Кэш почистил, теперь быстрее будет.

— Спасибо, сынок. Что бы я без тебя делала.

Она обняла меня — её большая мягкая грудь прижалась к моей груди. Я почувствовал, как её сосок ткнулся в меня сквозь тонкую майку — твёрдый, горячий. Она задержалась в объятии на пару секунд дольше, чем обычно. Её рука скользнула по моей спине вниз, почти к пояснице. Потом она отпустила меня и пошла на кухню. Виляя попой. А я стоял с каменным стояком и думал: «Она знает. Она точно знает, что я видел. И она не боится. Она хочет, чтобы я знал».

После этого я начал замечать ещё больше деталей. Как она облизывает губы, когда смотрит на меня — медленно, кончиком языка. Как она трогает свою шею, когда мы разговариваем — гладит, спускается ниже, к ключицам, к верхней части груди. Как сидит на диване перед телевизором, раздвинув ноги чуть шире, чем нужно, и её трусики видны — белая или розовая полоска ткани, врезающаяся в промежность. Как она иногда, проходя мимо меня в узком коридоре, «случайно» касается грудью моего плеча или попой моего бедра. Я не знал, что со всем этим делать. Но я хотел её. До боли в яйцах. До ломоты в члене, который не проходил, пока я не подрочил — и даже после этого он снова вставал через полчаса.

И тогда я решился. Я должен был узнать, что она делает, когда меня нет дома. Должен был увидеть. Я больше не мог довольствоваться догадками и фантазиями.

У меня был старый телефон — Samsung, совсем убитый, с треснутым экраном, но камера ещё работала. Я зарядил его, включил запись видео и спрятал в гостиной — за книгами на полке, так чтобы объектив был направлен на диван. Угол обзора был не идеальный, но видно было почти всю комнату. Я сказал маме, что ухожу к Коляну — мол, будем допоздна делать проект. Она кивнула, поцеловала меня в щёку и сказала: «Хорошо, сынок».

Я вышел из квартиры. Спустился на два этажа ниже. Сел на подоконник в подъезде. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно на весь дом. Я просидел минут двадцать, потом не выдержал — вышел на улицу, подышал холодным воздухом. Купил в ларьке энергетик, выпил залпом. Потом пошёл к Коляну. В голове крутилось: «Что она там делает? Она уже начала? Или просто сидит? А вдруг она заметила камеру? А вдруг она сейчас с кем-то? А вдруг...»

Я вернулся через три с лишним часа. Мама уже спала в своей комнате — дверь была приоткрыта, я слышал её тихое, ровное сопение. Я прокрался в гостиную, стараясь не скрипеть половицами. Достал телефон из-за книг. Экран был горячим от непрерывной записи. Я отнёс его в свою комнату, закрыл дверь на щеколду, вставил наушники и включил запись. Руки тряслись.

Первый час — ничего. Гостиная, тишина, солнечный свет из окна падает на диван. Телевизор выключен. Потом мама вошла в кадр. В своём розовом халатике. Она села на диван. Взяла телефон. Полистала что-то — я видел, как она проводит пальцем по экрану. Отложила. Вздохнула тяжело. Посидела, глядя в стену, как будто думала о чём-то. Потом встала и вышла из кадра. Через минуту вернулась. В руках у неё была небольшая картонная коробка. Та самая. Я сразу понял, что это. Ещё до того, как она открыла её. У меня внутри всё сжалось. Я вцепился в край стола.

Она села на диван. Открыла коробку. И достала его. Фаллос. Резиновый член. Довольно большой — сантиметров двадцать, не меньше. Телесного цвета. С толстой, реалистичной головкой, с выступающими венами по всему стволу, с массивными яйцами у основания. Он был похож на настоящий. Очень похож. Она держала его в руке, разглядывала, гладила пальцами. Потом поднесла к лицу. Понюхала. Закрыла глаза и медленно, очень медленно провела головкой по своим пухлым губам. Потом — облизала. Её язык скользнул от основания до самого кончика, оставляя влажную блестящую дорожку на резине.

Мой член встал мгновенно. Я смотрел на экран, не моргая, забыв дышать.

Она отложила фаллос. Встала. Сняла халатик — он упал на пол мягкой грудой. Под ним были те самые белые трусики-бикини. Она погладила себя по груди через тонкую майку — ладони легли на тяжёлые полушария, сжали их, помяли. Потом стянула майку через голову. Осталась только в трусиках. Её грудь — огромная, тяжёлая, белая — вывалилась наружу, колыхнувшись. Соски — большие, тёмные, твёрдые — торчали, как две крупные виноградины. Она легла на диван. Раздвинула полные ноги. Начала гладить себя через трусики. Медленно, круговыми движениями, надавливая. Ткань быстро намокла — я видел, как проступает тёмное влажное пятно, как оно расширяется. Она застонала — тихо, приглушённо, но камера записала этот звук. Он проник мне прямо в мозг.

Она отодвинула трусики в сторону — влажная ткань отлипла с тихим звуком — и вставила в себя палец. Указательный. Медленно, по кругу. Потом — второй. Её киска блестела от соков. Она двигала пальцами — вперёд-назад, вперёд-назад, с каждым разом всё глубже. Большой палец тёр клитор. Она стонала громче. Потом взяла фаллос. Поднесла его ко рту. Ещё раз облизала — жадно, заглатывая головку на несколько сантиметров в рот, имитируя минет. Я слышал, как она посасывает его, как хлюпает слюна. Потом она приставила головку к входу. И начала вводить.

Медленно. Сантиметр за сантиметром. Головка вошла — она застонала низко, грудью. Потом ещё глубже. Ещё. Фаллос входил в неё — в её мокрую, раскрытую, истекающую киску — и я видел, как её половые губы обхватывают резиновый ствол. Как она растягивается вокруг него. Как её тело принимает этот большой искусственный член, впускает его в себя.

Она начала двигать им. Туда-сюда. Туда-сюда. С каждым движением — быстрее, глубже, резче. Её попа приподнималась над диваном, а потом тяжело опускалась обратно. Сиськи колыхались в такт — тяжёлые, белые, с тёмными сосками, которые тряслись при каждом толчке. Рот был приоткрыт, глаза закрыты, голова запрокинута. Она стонала. Громко. Не сдерживаясь. Её рука двигалась всё быстрее, и фаллос входил в неё с влажным хлюпающим звуком — камера его записала, и я слышал его в наушниках, и от этого звука у меня текли слюнки, а член болел от напряжения.

— Да... да... ещё... глубже... — шептала она хрипло. — Да, еби меня... еби свою блядь... да... кончи в меня... залей меня... да...

Я не верил своим ушам. Моя мама — скромная, тихая, правильная Катя — лежала на диване и трахала себя резиновым членом, называя себя блядью и умоляя кончить в неё.

Она кончила. Я понял это по тому, как её тело выгнулось дугой — спина оторвалась от дивана, попа напряглась. Как она вскрикнула — громко, протяжно, почти взвизгнув. Как затряслись её полные бёдра. Как из киски брызнуло — струйка прозрачной, вязкой жидкости. Она кончала так сильно, что у меня самого перехватило дыхание. Я чуть не кончил в штаны, просто глядя на это.

Потом она обмякла. Тяжело дышала, разметавшись по дивану. Вытащила фаллос — он вышел с мокрым, чавкающим звуком. Она просто лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Через минуту встала, покачиваясь. Вытерла фаллос салфеткой, аккуратно положила в коробку, накинула халатик и вышла из кадра. Я слышал, как она прошлёпала босиком в ванную, как включила воду.

Я выключил запись. Руки тряслись. Член стоял так, что было больно — головка покраснела. Я расстегнул штаны, достал его и начал дрочить — прямо там, перед погасшим экраном телефона. Быстро, жадно. Перед глазами стояла картина: мама на диване, фаллос входит в её мокрую киску, её сиськи трясутся, она стонет и называет себя блядью. Я кончил через минуту. Мощно. Густо. Сперма попала на стол, на клавиатуру, на мои пальцы. Я сидел и тяжело дышал, глядя в одну точку. В голове крутилось только одно: «Моя мама — шлюха. Моя мама хочет, чтобы её ебали. Моя мама ищет порно про сына и мать. Моя мама ХОЧЕТ МЕНЯ».

На следующий день я снова сказал, что ухожу к Коляну. И снова включил камеру. И снова она пришла в гостиную, снова достала фаллос из коробки, снова трахала себя. На этот раз она делала это дольше, изобретательнее. Она начала с минета. Вставила фаллос в рот — глубоко, до самого горла, насколько могла — и двигала головой вперёд-назад, имитируя, как она сосёт член. Старательно, с упоением, с хлюпающими звуками. Она заглатывала резиновый член так, будто это был настоящий, живой хуй, который она мечтала отсосать. Я слышал, как она давится, как слюна капает с подбородка. Она вынула фаллос, облизала его весь — от яиц до головки — и снова засунула в рот. Она делала это минут десять, не меньше. Тренировалась. Училась сосать.

Потом она перешла к киске. Вставляла фаллос в себя в разных позах. На спине, раздвинув ноги. На боку, закинув одну ногу на спинку дивана. На четвереньках — и вот эта поза была самой горячей. Она встала раком на диване, прогнулась в спине, её огромная белая попа оказалась прямо перед камерой. Она завела руку назад и начала вводить фаллос в себя сзади. Её киска была открыта, мокрая, истекающая. Я видел, как головка фаллоса раздвигает её половые губы и исчезает внутри. Она стонала, выгибалась, насаживалась на него всё глубже. Её сиськи свисали вниз, раскачиваясь как два огромных маятника. Попа тряслась при каждом движении — большая, мясистая, с ямочками по бокам.

Я смотрел эти видео каждый день. Каждый грёбаный день. Дрочил на них. Прокручивал самые горячие моменты — как она облизывает фаллос, как заглатывает его в рот, как вводит в киску, как трясётся её огромная попа, как она стонет и называет себя блядью. Я выучил эти записи наизусть. Я знал, на какой минуте она начинает минет. Знал, в какой позе она кончает быстрее всего. Знал, какие слова шепчет. Знал, как звучит её оргазм.

И однажды я переступил черту. Мама ушла в магазин — сказала, что будет часа через два. Я знал, что у меня есть время. Я зашёл в её комнату. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я открыл тот ящик в комоде — нижний, за стопкой старых полотенец. Достал коробку. Открыл. Фаллос лежал там — после последнего использования, но я знал, что на нём всё ещё остался её запах. Я взял его в руку. Тяжёлый. Прохладный. Поднёс к лицу. Вдохнул глубоко.

Пахло резиной. Но под этим запахом был другой — сладковатый, мускусный, женский. Запах мамы. Запах её киски. Её соков. Её похоти.

Я провёл языком по головке. Вкус был странный — резина, силикон, но с лёгким солоноватым оттенком. Её выделения. Её суть. Я начал лизать его. Весь. От головки до основания. Медленно, тщательно. Языком, губами. Я обводил языком каждую выпуклость, каждую венку на резиновом стволе. Я пытался распробовать её вкус. Запомнить его навсегда. Я хотел знать, какая она на вкус — моя мама. И я узнавал. Это было похоже на что-то среднее между солью и сладостью. С лёгкой кислинкой. С мускусным, животным оттенком. Запах и вкус женщины. Запах и вкус похоти. Запах и вкус моей мамы.

Я засунул головку в рот и начал сосать — так, как она делала на видео. Медленно, глубоко, с наслаждением. Представлял, что это не резина. Что это её киска. Что я лижу её. Пробую на вкус. Что она сидит передо мной на диване, раздвинув свои полные ноги, и стонет, пока я работаю языком. Что она гладит меня по голове и шепчет: «Сынок... да... вот так... лижи мамочку... попробуй, какая она вкусная...»

Я облизал фаллос полностью. Каждый сантиметр. От головки до яиц. Языком прошёлся по каждому миллиметру, собирая остатки её вкуса. Потом аккуратно положил его обратно в коробку, как было. Закрыл ящик. Пошёл в ванную и долго умывался холодной водой, пытаясь прийти в себя. В зеркале на меня смотрел парень с красными щеками и безумным, голодным взглядом. Я не узнавал себя. Я стал кем-то другим.

И тогда же я окончательно понял: я хочу её. Я хочу трахнуть свою маму. Я хочу, чтобы она отсосала мне. Я хочу кончить на её лицо. На её пухлые губки. На её огромные сиськи. Я хочу войти в неё и почувствовать, как её мокрая киска сжимается вокруг моего члена. Я хочу, чтобы она стонала подо мной и называла меня своим хозяином. Я хочу, чтобы она умоляла меня кончить в неё.

Я не знал, как к этому подступиться. Но я знал, что буду пытаться.

А потом в нашем подъезде появились они.

Это случилось во вторник. Мама вернулась из магазина раньше обычного — забыла кошелёк, пришлось возвращаться. Я был дома, сидел в своей комнате, когда услышал, как хлопнула входная дверь. А через минуту раздался мамин голос — она с кем-то разговаривала в подъезде. Голос был оживлённый, почти радостный. Я вышел в коридор и прислушался.

—. ..да, мы с сыном тут живём. А вы, я смотрю, новенькие? Не видела вас раньше.

— Мы пару дней как заехали, — ответил низкий мужской голос. — Квартиру сняли, вон ту, напротив. Будем пока тут жить, на вахту приехали. Работаем на стройке, тут недалеко.

— О, как интересно! И надолго к нам?

— Месяца на два-три. Как работа пойдёт.

— А вы один? Или с семьёй?

— Не, мы втроём тут. Я, Андрей, Серёга и Макс. Трое нас. Квартира большая, всем места хватит.

— Ого, целых трое! — мама засмеялась. — Ну, если что — обращайтесь. По-соседски. Меня Катя зовут. А это мой сын Лёша — она, видимо, заметила меня в дверях и махнула рукой. — Если помощь какая нужна будет, или просто на чай — заходите, мы всегда рады.

— Спасибо, Катя. Будем иметь в виду. Мы пока обустраиваемся, коробки разбираем. Но на чай как-нибудь заглянем.

— Заглядывайте! — мама улыбалась. Я видел её лицо — оно сияло. Глаза блестели. Она смотрела на мужчину в дверях — высокого, крепкого — и буквально пожирала его взглядом.

Они попрощались. Дверь закрылась. Мама вошла в квартиру, прижимая к груди пакет с продуктами. Она была взволнована. Щёки раскраснелись, дыхание участилось.

— Лёш, ты видел? — спросила она шёпотом. — Новые соседи. Трое. Приехали на вахту. Симпатичные такие.

— Ну да, видел, — ответил я. — Обычные мужики.

— Обычные? — она засмеялась. — Сынок, ты что. Это же мужчины. Настоящие. Крепкие. Рабочие. Не то что наши местные алкаши. — она сняла пальто, поправила волосы перед зеркалом, провела ладонями по груди. — Надо будет их как-нибудь пригласить. На ужин. Или на чай. По-соседски.

— Ну, пригласи, — я пожал плечами.

— И приглашу! — она улыбнулась. — А ты что, против?

— Да нет. Делай что хочешь.

— Вот и хорошо. А сейчас я ужин готовить буду. Ты голодный?

— Да, мам. Давай.

Она ушла на кухню. А я остался в коридоре и смотрел, как она надевает свой короткий халатик, как поправляет трусики под ним, как начинает греметь посудой. И я думал: «Трое. Напротив. На вахту. Они будут жить через стенку от нас. И моя мама уже на них глаз положила».

В тот вечер я слышал, как мама разговаривает по телефону со своей подругой Светой. Она сидела на кухне, думала, что я в своей комнате и не слышу. Но я слышал каждое слово.

— Свет, ты не представляешь! У нас новые соседи! Трое! Трое мужиков! Напротив! — она говорила громким шёпотом, возбуждённо. — Да, прямо через стенку. Приехали на вахту, будут тут пару месяцев жить. Свет, они такие... ну, настоящие. Крепкие, высокие. Один с бородой. Второй высокий, с татухами на руках, жилистый такой. Третьего я ещё не видела, но представляю, что и он такой же. И они там живут ВТРОЁМ. Без жён. Без баб. Ты понимаешь?

— Понимаю, Кать. И что ты планируешь? — голос Светы был приглушённый, но я разобрал.

— Не знаю пока. Но надо что-то делать. Я их уже позвала на чай. Сказали — заглянут. Ты бы их видела!

— Кать, ты с ума сошла? Они же незнакомые. И потом, у тебя Лёша дома. Что он подумает?

— А что Лёша? Лёша уже взрослый. Ему восемнадцать, он всё понимает. И вообще, Свет, я так устала быть одна. А тут — трое. Прямо через стенку.

— Ох, Катька, ну ты даёшь. Смотри, аккуратнее там.

— А чего аккуратнее? Я уже большая девочка. И если они захотят... я отказываться не буду. Ни от одного. Ни от двоих. Ни от троих.

— Катя!

— А что? Я серьёзно. Я столько лет одна. Я готова. На всё готова.

Я сидел в своей комнате и слушал это. Мой член стоял колом.

И я понял: у меня есть шанс. Если она готова на троих незнакомых мужиков — может, она готова и на меня? Может, мне просто нужно быть смелее? Может, мне нужно действовать?

Но это уже следующая история.

Продолжение уже есть - https://boosty.to/irinaya18👄

💦Хочешь читать раньше других? продолжение уже есть тут - https://boosty.to/irinaya18