Лето в этом году стояло душное, томное. Воздух над нашим участком дрожал от зноя, смешивая запахи переспелых плодов и нагретой до бела листвы. Лена, как всегда, была воплощением лета — её смуглая, миниатюрная фигурка мелькала среди кустов яблони, груши и вишни в коротких шортах и топике, который больше походил на лоскуток ткани. Когда она тянулась за яблоком, или подрезала ветки, ткань натягивалась, обрисовывая небольшие холмики её груди и острые, напряженные соски. Она была создана для движения, для кувырков, для немыслимой пластики — бывший кандидат в мастера спорта по спортивной гимнастике, очень подтянутая, с красиво прорисованными мышцами, точеными икрами, попкой орешком, плоским животом, небольшой упругой грудью и обладающая отличной растяжкой, она сохранила ту особенную, «мускульную» грацию, когда в каждом жесте чувствуется не женская мягкость, а скрытая сталь упругих мышц.

У нас есть сосед, живущий в соседнем доме - Иван Матвеевич, которого мы чаще зовём просто - Матвеич, он одинокий мужчина 65 лет, бывший метатель молота, очень крепкий высокий мужик, с массивными мышечными руками и ногами и крепким задом, загорелый от частой работы в огороде. Иногда общаемся, он нас угощает овощами со своего огорода, пару раз выпивали в его беседке, несколько раз я ходил с ним париться в его баню, так как у нас своей нет. Наше общение было лёгким и дружеским. При этом, Иван Матвеевич всегда делал комплименты Лене. Как правило, фразы были шутливые, но я видел, как он постоянно глядел на неё, и в его взгляде светилось восхищение. Меня это не напрягало, а наоборот, я невольно любовался своей женой как бы со стороны, мне нравились эмоции, которые она вызывала у других мужчин.

В тот день Матвеич появился на нашем участке неожиданно, с ведром свежих огурцов. Как обычно, обсуждая погоду и урожай, мы стояли во дворе. Матвеич, вроде, всё время общался со мной, но я увидел, как его взгляд, проскользнув по моей жене, задержался на её икрах — точеных, словно вырезанных резцом, и на выпуклой попке, туго обтянутой тонкой тканью. Собираясь уходить, он крякнул, поправил лямку майки, и сказал то, что говорил всегда, но теперь в его голосе не было игривости:

— Хороша Ленка, ох хороша. Мне бы лет скинуть...

Он ушел, оставив после себя запах пота и земли. С этого дня его визиты участились. Сначала он просто заходил «занести помидор», затем пригласил нас на уху, потом, как-то настоял на том, чтобы Лена пришла посмотреть, на его теплицу. При этом, он постоянно шутил и сыпал ей комплименты. Лене нравилось его внимание, но она относилась нему всё же, просто как к пожилому соседу, а не стареющему ловеласу. Я видел его игру, и в ней было что-то гипнотическое. Матвеич был не молод, но до сих пор интересен как мужчина - он словно был выточен из дуба и железа. Когда он поднимал мешок с картошкой, его предплечья вздувались буграми, а массивные ляжки, обтянутые тренировочными штанами, казались опорами моста. В его присутствии я чувствовал себя мальчишкой, хоть и обладал нормально развитой мускулатурой. К тому-же, как я выяснил однажды при посещении его бани, этот мужик обладал очень большим и толстым членом, под стать его габаритам, который, даже в расслабленном состоянии напоминал небольшой кабачок. Как он сам рассказал, в молодости они вводили под кожу вазелин, и тот, впоследствии, как раз и дал такую толщину.

Всё началось не со слов, а с молчания. Однажды, когда я задержался на работе, он пригласил Лену в беседку посмотреть на его новые виноградные лозы. Позже она рассказывала мне об этом с недоумением:

— Он просто стоял вплотную, Серёж. Показывал, как подвязать побеги. Мне показалось, что я чувствую жар от него. Он ни разу не прикоснулся, но я не могла дышать. Как думаешь, он относится ко мне не просто как к соседке и твоей жене, а ещё и как к сексуальной женщине?

— Глядя на тебя, нормальному мужчине невозможно не думать о твоей сексуальности, — со смехом ответил я.

— Но, ведь он уже сильно возрастной!

— Думаю, твоя красота пробуждает в нём всё его накопленное мужское желание, он же уже пять лет одинок, и ни с кем не встречается, насколько мы знаем. К тому же, посмотри на него нейтральным взглядом, — продолжил я, — он как конь тяжеловоз, всем бы в его возрасте иметь такое здоровье и мощь.

Лена задумалась, и в её взгляде я увидел какую-то новую эмоцию, какой-то интерес, как будто, она действительно взглянула на него как на мужчину, а не просто соседа.

Я сам не понимал, что со мной происходит. Внутри меня боролись два совершенно разных существа. Один — ревнивый муж, который видел в Матвеиче источник тревоги относительно нашего брака, нашей десятилетней истории, нашим привычным вечерам и совместным планам. Этот голос шептал: «Останови это, пока не поздно, он же хочет её, он смотрит на неё с очевидным желанием». Но другой голос — более тихий, но настойчивый — говорил иное: «Ты же видишь, ей стало интересно, ты же видел, как изменился её взгляд. Разве не этого ты хотел — чтобы она была желанной, чтобы она чувствовала себя женщиной?»

Я испугался этих мыслей. Я боялся признаться себе, что мне интересно, что будет дальше. Я боялся, что моя жена, моя Лена, может захотеть другого мужчину — особенно такого мощного, такого брутального, такого непохожего на меня. Но именно этот страх смешивался с чем-то тёмным и сладким, что поднималось из глубины моего сознания.

Я видел, как она всё чаще задерживает взгляд на его руках — на этих огромных ладонях, способных раздавить яблоко одной рукой. Я видел, как она рассматривает его плечи, его спину, когда он наклоняется над грядками. Она пока не отдавала себе отчёта, но её тело уже начало говорить на языке, который она не могла контролировать.

Невербальные признаки становились всё очевиднее. Когда Матвеич входил к нам, Лена распрямляла плечи, выпрямляла спину, словно готовясь к важному выступлению. Её пальцы начинали теребить край топика или шорт, оголяя ещё больше кожи, — она не кокетничала, она просто теряла контроль над тем, как её тело реагирует на его присутствие.

Она не отводила взгляд, когда он смотрел на неё слишком долго; наоборот, я видел, как её зрачки расширялись, становясь тёмными и глубокими, как у женщины, которая уже не просто смотрит, а видит. Она перестала поправлять топик, когда чувствовала его взгляд на своей груди, — она просто позволяла ему смотреть.

Матвеич, в свою очередь, действовал с удивительной осторожностью. Он не был глупцом, он понимал, что перед ним не просто красивая женщина, а жена соседа, с которым он в хороших отношениях. Он знал, что, если переступить невидимую грань слишком резко, он потеряет всё — и наше доверие, и возможность вообще видеть Лену. Поэтому он играл в долгую, как опытный шахматист.

Его тактика была многослойной. Во-первых, он никогда не оставался с Леной наедине подолгу. Это создавало иллюзию безопасности, убирало подозрения. Во-вторых, он мастерски использовал тему «отеческой заботы». Он приносил ей листья смородины и какие-то травы для чая, говорил, что у неё красивый загар, паутинка на голове. Это позволяло ему прикасаться к ней — например, легко коснуться плеча, или поправить прядь волос, заботливо убрать её с лица.

Его слова становились всё более откровенными, но он всегда обрамлял их в шутку или в комплимент, адресованный нам обоим.

— Эх, вы молодые, — говорил он, глядя на нас и качая головой, — даёте мне столько энергии, что я сам себя молодым чувствую. Как посмотрю на вас — и жить хочется, и работать, и... ну, вы понимаете.

Он смотрел на Лену с особенной теплотой, и я видел, как она смущается под этим взглядом.

— А ты, Лена, — продолжал он, наливая ей чай, когда мы сидели у него в беседке— ты из меня прямо жеребца делаешь. Молодого, горячего. Смотрю на тебя — и забываю, сколько мне лет. Стыдно, конечно, но что поделаешь, — он разводил руками, — глаза мои старше меня не стали.

Однажды, когда в очередной раз, мы сидели у него в бане, он сказал с непривычной серьёзностью:

— Серёга, ты уж не обижайся на меня, если я что лишнее себе позволяю. Я понимаю, она — жена твоя, ты её любишь. Я тоже уважаю. Но ты же видишь, какая она. Я старый, но не мёртвый. Глазам не прикажешь. Я не переступлю черту. Я просто смотрю. И комплименты говорю. Это моя слабость, стариковская.

Он говорил это с достоинством, почти без смущения, и в его словах не было подлости. Он не прятал своих желаний, но и не навязывал их. Это было честно. И это почему-то вызывало во мне не гнев, а уважение.

И однажды вечером, когда мы сидели за ужином, я сказал то, чего сам от себя не ожидал:

— Лен, а как ты думаешь, он когда-нибудь пробовал ухаживать за женщиной после того, как его жена умерла?

Она удивлённо посмотрела на меня:

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно. Он же, так-то, ещё вполне себе крепкий и потенциально интересный мужчина, как ни крути. И одинок. Наверное, ему не хватает женского внимания.

— Как-то не думала об этом, — ответила она.

— Мне кажется, нет, и именно поэтому он уделяет тебе столько внимания и постоянно делает комплименты. Ведь ты у меня такая красивая и сексуальная. Но, конечно, может, ему просто приятно с тобой общаться.

Лена смотрела на меня с лёгким подозрением, но потом улыбнулась:

— Ты что, пытаешься сосватать меня старику?

— Нет, — ответил я, — я просто хочу, чтобы ты знала, что ты можешь нравиться кому угодно. Даже если этому кому-то за шестьдесят. Это не делает тебя хуже или лучше. Это просто... жизнь.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Я смотрел на её спящую фигуру и думал: «Что я делаю? Зачем я подогреваю её интерес к нему?» Но ответ приходил сам — не из головы, а из тела, из того места, где прячутся самые потаённые желания. Я увидел её другой — не моей женой, не хозяйкой дома, а просто женщиной, которая отдаётся своему желанию. Я представил, как она тает от чужих рук, как её тело подчиняется чужой воле. И я представил, чтобы этим чужим был он — Матвеич, этот старый дуб, этот живой памятник мужской силы.

— --

А потом произошло то, что стало первым настоящим касанием. Сосед позвал нас на очередную дегустацию своей наливки. Лена помогала готовить закуски, а я выносить их и накрывать стол в беседке. Они стояли у кухонного стола, и Матвеич подал Лене отрезанный кусочек яблока.

— Попробуй, только сорвал.

Она протянула руку, и его ладонь — грубая, с крупными пальцами — на мгновение накрыла её пальцы, когда она брала яблоко. Это длилось не больше секунды, но я видел, как Лена замерла. Она не отдёрнула руку. Она позволила его ладони её руку, ощущать тепло её кожи. Её глаза на мгновение расширились, зрачки стали больше — только на мгновение, но я заметил. А затем она медленно выдохнула, и её пальцы дрогнули, но не убрались.

— Спасибо, — сказала она, и голос её был чуть хриплым.

Матвеич улыбнулся — своей медленной, ленивой улыбкой, в которой не было даже тени смущения.

— Всегда пожалуйста, Лен, — сказал он. — Ты у нас гостья дорогая.

Я стоял в дверях и смотрел на них. И я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное и сладкое, как мёд с горчинкой. Я понял, что Матвеич решил чуть продвинуться в этой игре, и эта игра только начинается.

Мы сидели в его беседке под звёздами, пили настоянную на вишне наливку. Лена была в лёгком сарафане цвета бирюзы, она разулась и сидела босая, с убранными в хвостик волосами, открывающими её нежную шею. Матвеич сидел рядом с ней на скамье, близко, слишком близко, касаясь её плеча своим. Он рассказывал о своих молодых годах, о том, как метал молот, как тренировался, о женщинах, которые любили его, и о той, которая ушла. Его голос был низким, рокочущим, и я видел, как Лена слушает его не просто ушами — всем телом.

— Ты знаешь, Лена, — сказал он, поворачиваясь к ней, — я ведь не просто так пригласил вас сегодня. Я хотел сказать тебе... ты очень красивая. Не как соседка. Как женщина. И если я что-то не так говорю, ты меня прости. Одинокий мужик, что с меня взять.

Он рассмеялся — коротко, хрипло, но в его смехе не было самоиронии. Он был серьёзен.

Лена опустила глаза. Я видел, как её пальцы сжали стакан чуть сильнее. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. И в этот момент Матвеич сделал шаг — едва заметный, почти неуловимый.

Он приобнял её за плечо, и его огромная ладонь скользнула по её спине, чуть задержавшись на основании шеи, где бьется пульс, не настойчиво, не грубо — просто скользнула. Но пальцы задержались, и я видел, как они чуть сжались, и как Лена замерла под этим прикосновением. Её дыхание стало прерывистым. Он не убрал руку сразу, а задержал её на пару ударов сердца, и я видел, как кончики его грубых пальцев легонько, «по-отечески», погладили её шею. Лена вздрогнула, как лань, но не отодвинулась. Я заметил, как набухли и заострились соски под тонкой тканью сарафана. Её глаза стали влажными, но она лишь отпила глоток и улыбнулась в ответ.

— Ты извини, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Я не хочу тебя смущать. Просто... ты такая тёплая. И пахнешь свежестью и летом. Я смотрю на тебя и забываю, что я уже немолод.

Его пальцы скользнули вверх по её шее, почти касаясь волос. Лена не двигалась. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты. Я видел, как она сглатывает, как её грудь поднимается и опускается чаще обычного. Она позволяла ему это. Она не отстранялась.

Матвеич глубоко вздохнул, и резко встал, как будто захотел снять напряжение. Он прошел в дом и вынес ещё одну бутылку наливки.

Алкоголь делал свое дело. Наливка, крепкая и терпкая, разливала тепло внизу живота. Я чувствовал, как расслабляется Лена, как её стройное тело теряет жесткость, становясь податливым. Мы продолжили разговор, сосед также сидел рядом с Леной, только теперь, видимо, уже решившись на большее, его рука, тяжелая и горячая, легла на её обнаженное колено — как бы случайно, когда он жестикулировал. Он не сжимал, не двигал рукой— просто положил, и я увидел, как его пальцы лежат на её стройной ноге, ощущая тепло её кожи. Лена посмотрела на меня, я увидел в её взгляде лёгкое замешательство, но она не убрала его руку. Она не возразила, не попыталась её убрать, она просто... замерла. Как кролик перед удавом. Её тело среагировало само — я увидел, как её ноги чуть раздвинулись, а икры непроизвольно напряглись под столом. Она начала говорить о чём-то обыденном, о наливке, а её бедро уже начало привыкать к тяжести его ладони.

Я сидел напротив и смотрел. Я делал вид, что изучаю цвет наливки, что рассматриваю звёзды на небе, что не замечаю, как его рука касается её. Но я видел всё. Я видел, как её босые ступни, лежащие на деревянном полу, двигались в такт его прикосновениям, как будто она совершала мягкие поглаживания. Я видел, как её нога слегка подалась вперёд, к его руке, как её тело начинало отвечать на его ласки, как она таяла под его пальцами, даже не осознавая этого.

Матвеич поднял глаза и посмотрел на меня в упор, я лишь легко улыбнулся в ответ, и он расслабился. Он не торопился. Он начал поглаживать её плечо, её руку, её запястье — медленно, осторожно, как будто она была хрупкой статуэткой. Его пальцы добрались до её ладони, и он взял её руку в свою, переплетая пальцы. Лена выдохнула — тихо, почти беззвучно, но я услышал. Я видел, как её тело расслабилось, как она приняла его руку, как её пальцы ответили на его прикосновение — не силой, а теплом.

— Лена, — прошептал он, и голос его был хриплым, — ты понимаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя?

Она кивнула. Она не могла говорить. Её глаза были влажными, её дыхание — частым, и я знал — она была возбуждена. Я видел это по тому, как её соски затвердели и стали видны через тонкую ткань сарафана, как её бёдра слегка сжались, как она поднесла стакан к губам и выпила всё содержимое залпом так, будто хотела наливкой потушить разгорающийся огонь.

Я ревновал. Конечно, я ревновал. Но внутри меня росло что-то другое — что-то, что не позволяло мне остановить их. Я хотел видеть, как она сдаётся. Я хотел видеть, как его пальцы двигаются по её коже. Я хотел чувствовать эту боль и это удовольствие одновременно.

Мы просидели в беседке ещё около часа. Матвеич всё так же держал её за руку, гладил её пальцы, говорил что-то — я уже не слышал слов. Я смотрел на них и чувствовал, как моё собственное тело реагирует на эту близость, как я хочу, чтобы это продолжалось.

Когда мы поднялись, чтобы уйти, Матвеич взял Лену за плечи и прижал к себе — долго, почти нежно, она почти скрылась в его объятиях.

— Завтра, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — приходите в баню. Я натоплю, как следует. Отдохнёте. Посидим. Ребята, вы как, не против?

Она посмотрела на него, затем на меня. Её глаза были всё ещё влажными, на губах — лёгкая улыбка.

— Придём, — сказала она, и я услышал в её голосе согласие

— Не просто на баню, а, возможно и на что-то большее. – Подумал я, и кивнул в ответ, соглашаясь.

Благодарю Вас, если Вы дочитали до конца, полная версия этого рассказа уже размещена, на boosty.to/samuil741741, и Вы можете прочитать её по этой ссылке.

Если Вы хотите видеть рассказы раньше других, или читать полные версии, без ожидания выхода продолжений, подключайтесь к Samuil741741 на Boosty. boosty.to/samuil741741

А также, поблагодарить автора - https://boosty.to/samuil741741/donate