Мы ехали по уже знакомой дороге мимо посадки, в которой я час назад делала минет Борису. Те же деревья, тот же поворот, тот же придорожный указатель. Только теперь всё было иначе. Тогда я была напряжена, сосредоточена на предстоящей встрече с мужем. Теперь встреча осталась позади, и в машине повисла тяжёлая, густая тишина. Я смотрела в окно на пролетающие мимо поля и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой болезненный узел.

После встречи с мужем на меня снова нахлынули воспоминания. Его глаза. Я не могла забыть его глаза. Они смотрели на меня с такой любовью, с такой тоской, что сердце разрывалось на части. Ему там плохо, я знаю это. Его глаза сказали всё, и про бессонные ночи на жёсткой койке, и про холод, и про унизительные проверки, и про тоску по дому. Но он старается не показывать это, старается не расстраивать меня. Улыбается через силу, говорит «терпимо», переводит разговор на другое. Это мой муж, в этом весь он. Всегда защищал меня, всегда брал всё на себя. Даже сейчас, сидя в тюрьме за мою вину, он беспокоится обо мне больше, чем о себе.

Это из-за меня. Из-за меня всё произошло. Из-за меня Витя в тюрьме. Из-за меня Борис потерял жену. Из-за меня мой сын растёт без отца. Артёмка спрашивает, когда папа вернётся, а я не могу сказать ему правду. Не могу сказать, что его папа сидит в тюрьме за преступление, которого не совершал. Что настоящий преступник — это его мать. Что это она была за рулём в тот день, она отвлеклась, она не заметила женщину на переходе. Я закрыла глаза, и слёзы потекли сами. Горячие, солёные, они катились по щекам и капали на воротник платья. Я не вытирала их, просто сидела и плакала молча, беззвучно, как плачут люди, у которых уже нет сил даже на рыдания.

Борис заметил. Он ничего не сказал, только протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его прикосновение было тёплым и неожиданно нежным. Я не отдёрнула руку. У меня не было сил даже на это. Во рту стоял смешанный вкус, вкус поцелуя мужа и вкус члена Бориса. Они сплелись в одно отвратительное, тошнотворное послевкусие, которое не смывалось ни слюной, ни слезами. Всё навалилось на меня разом, вина, стыд, страх, отчаяние. Я чувствовала себя грязной, использованной, сломанной.

Борис подъехал к своему дому и заглушил двигатель. Во дворе было тихо, только где-то в глубине сада пела одинокая птица. Он повернулся ко мне и сказал мягко, почти заботливо:

— Танюш, пойдём. Выпьем чаю, а потом я вызову такси, и ты поедешь домой. Нельзя тебе сейчас одной, в таком состоянии.

Я кивнула, не в силах спорить. Мы вышли из машины и направились к дому. Он придерживал меня под локоть, словно боялся, что я упаду. Я шла как в тумане, ноги были ватными, голова кружилась. Мы прошли на кухню, и он усадил меня за стол. Я ожидала, что он поставит чайник, достанет чашки, но вместо этого он открыл верхний шкафчик и вынул бутылку коньяка. Дорогого, в тёмном стекле, с золотистой этикеткой. Поставил на стол, достал две пузатые рюмки, нарезал лимон тонкими полупрозрачными дольками.

— Танюш, не переживай ты. Выйдет скоро твой Витя.

Я посмотрела на него с надеждой, которая тут же смешалась с отчаянием. Он говорил это уже не в первый раз, но каждый раз его слова звучали как обещание, которое он может выполнить. Или не может. Или не хочет.

— Мне больно смотреть на него. Больно видеть, как он мучается. Это неправильно. Витя не должен сидеть в тюрьме.

Голос мой дрожал. Я говорила и понимала, что жалуюсь тому самому человеку, который держит ключи от свободы моего мужа.

Я выпила. Коньяк обжёг горло, горячей волной прокатился по пищеводу и упал в желудок. Горькая обжигающая жидкость согревала всё на своём пути. В тот же миг по телу разлилось тепло. Плечи, которые были сведены судорогой напряжения последние несколько часов, наконец расслабились. Мне стало спокойнее. Совсем чуть-чуть, но стало. Борис налил ещё, и я снова выпила. На этот раз глоток был меньше, и я задержала коньяк во рту, чувствуя, как он обволакивает нёбо, как дубовые нотки сменяются фруктовыми. Потом закусила лимоном, и кислота на мгновение перебила все остальные вкусы.

Бывает такое состояние, когда внутри появляется желание напиться. Не просто выпить для расслабления, а именно напиться до беспамятства, до отключки, до того момента, когда реальность перестанет существовать. Сейчас оно как раз преобладало. Я хотела забыться. Хотела перестать думать о Вите, о тюрьме, о том, что я сделала с Борисом и что он сделал со мной. Хотела перестать быть собой.

— Вы понимаете, он такой хороший. Мы познакомились с ним...

И я начала рассказывать. Сама не знаю, зачем. Наверное, алкоголь развязал язык. Наверное, мне нужно было выговориться хоть кому-то, а Борис был единственным, кто слушал. Я рассказывала ему всю свою жизнь — как мы познакомились с Витей на дне рождения общей подруги, как он неуклюже ухаживал, как приносил цветы, которые я не любила, потому что не знал, какие я люблю. Как мы поехали в наше первое совместное путешествие и заблудились в незнакомом городе, но были счастливы. Как он сделал предложение — не в ресторане, не на фоне заката, а просто на кухне, когда я варила суп, и это было самым искренним предложением на свете. Я рассказывала, как мы хотели ребёнка, как долго не получалось, как я плакала по ночам, а Витя держал меня за руку и говорил, что всё будет хорошо. Как потом появился Артёмка — маленький, красный, кричащий, и мы были самыми счастливыми людьми на земле. Рассказывала, что было на свадьбе и кто больше всего напился. Оказалось, что друг Вити, Тимур, тот самый, который сейчас помогает нам с деньгами, тогда уснул прямо в салате, и фотография эта до сих пор хранится у нас в альбоме.

Под действием алкоголя я совсем потеряла контроль. Я говорила и говорила, перескакивая с одного на другое, смеялась и плакала одновременно. Борис, в отличие от меня, не спешил. Он всё ещё допивал первый бокал, медленно, маленькими глотками, внимательно слушая меня. Его глаза были спокойными и тёплыми. Он не перебивал, не давал советов, просто слушал. И от этого почему-то становилось легче. Словно я исповедовалась перед алтарём, и священник принимал мои грехи молча, без осуждения.

Прошёл час. На улице вечерело, длинные тени от деревьев протянулись через весь двор. Я взглянула в окно и поняла, что нужно ехать домой. Но когда я попыталась встать, ноги совсем не слушались. Комната покачнулась, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Танюш, останься. Куда ты сейчас, в таком состоянии?

— Нет, я не могу. Мне надо.

Я попыталась сделать шаг, но его руки уже лежали на моей ноге. Тёплые, большие, уверенные. Он гладил моё колено, медленно поднимаясь выше, и улыбался мне. В его улыбке не было ни злорадства, ни похоти. Была нежность. Странная, неуместная, почти супружеская нежность.

— Не надо, Борис. Это неправильно. Я замужем.

— Всё хорошо, Танюш.

Его голос был мягким, успокаивающим. Состояние опьянения было лёгким, приятным. К нему добавилось возбуждение, тёплая волна, поднимающаяся от низа живота и растекающаяся по всему телу. Мне стало совсем хорошо. Руки Бориса уже активно ласкали меня, его пальцы скользили по внутренней стороне бедра, забираясь под край платья, и я понимала, к чему всё идёт. Понимала и не сопротивлялась.

Женщине тяжело одной. Всегда нужна опора, мужчина рядом. Витя не был рядом давно, целую вечность. Сначала эти дни перед аварией, потом его арест, следствие, суд. А так хотелось, чтобы кто-то обнял, прижал к себе, пожалел. Просто пожалел, без всяких условий и ожиданий. Я устала быть сильной. Устала держать спину прямой, улыбаться сыну, заверять свекровь, что всё в порядке, платить по счетам, решать проблемы, договариваться с адвокатом. Я устала.

Борис искусно ласкал мою попу, задевая самые приятные места на моём теле. Его пальцы знали, куда нажимать, где задержаться, где ускорить движение. Я закрыла глаза и отдалась этим ощущениям. В конце концов, всё уже случилось. Я уже изменила мужу и руками, и ртом. Что изменит ещё один шаг? Что изменит полноценный секс? Я уже предательница, уже грязная, уже плохая. Так какая разница?

Внезапно я почувствовала, как он встал. Его руки обхватили мою талию, приподняли меня со стула и поставили лицом к столу. Всё было быстро, без лишней суеты, как привычное действие, отточенное временем. Наверное, и правда они с супругой часто занимались любовью на этом столе. Я стояла спиной к нему, опираясь руками о столешницу, и чувствовала, как он надавил мне на спину, заставляя лечь грудью на стол. Прохладное дерево коснулось щеки, я почувствовала запах лимона и коньяка.

Моя попа была в его распоряжении. Он приподнял юбку, медленно, словно разворачивая подарок, и спустил мои трусики. Ткань скользнула по ногам и упала к щиколоткам. Стало тихо. Очень тихо. Он не двигался, и я слышала только его дыхание, тяжёлое, неровное. Как будто он любовался моей доступностью и открывшимся видом. Я лежала перед ним, беззащитная, открытая, готовая на всё. И от этого осознания внутри что-то сжалось, не от страха, а от возбуждения.

Потом что-то тёплое прикоснулось ко мне. Прямо у входа во влагалище, между половыми губами. Это был его член. Его крупная головка, горячая и влажная, прямо сейчас упиралась в меня. Я замерла, затаив дыхание. Лёгкое давление и я почувствовала, как он проникает в меня. Сантиметр за сантиметром, раздвигая мою плоть, он входил в меня. Не резко, не грубо, а медленно и неотвратимо, как волна прилива. Мне не больно. Мне хорошо. Чувствовать в себе крепкий мужской член, это прекрасное чувство. А когда ты понимаешь, что изменяешь своему любимому человеку во благо его спасения, становится необычно. Измена во благо спасения. Какое красивое, какое удобное оправдание.

Я врала. Я врала себе всё это время. Я хотела, чтобы Борис меня трахнул. Хотела быть насажена на его член с первого дня, когда держала его в руке там, в бане. Хотела с того самого момента, когда увидела его, выходящего из дома, и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но я гнала эту мысль, придумывала оправдания, убеждала себя, что это жертва, что это вынужденная мера. Я плохая жена. Я плохая мать. Но это потом, когда я протрезвею. Сейчас этого нет. Сейчас мне хорошо. Я изменщица, и мне нравится это.

Мне нравится то, с какой силой меня прижимают к столу. Нравится, как сухие крошки хлеба, оставшиеся на столешнице, въедаются в кожу щеки. Нравится, как сзади Борис, уже не скрывая стонов удовольствия, размашисто трахает меня. Его бёдра ударяются о мои ягодицы с ритмичным шлепающим звуком, и этот звук заполняет всю кухню. Стол чуть сдвигается от толчков, и его ножки издают противный скрип по кафельному полу. Я закрываю глаза и отдаюсь волне удовольствия.

Его толстый член так легко двигается во мне. Он словно создан для меня. Его размер идеально подходит — не нужно больше и не нужно меньше. Я чувствую каждую вену на его плоти, каждое движение, каждый толчок. Я чувствую, как внутри нарастает удовольствие. Оно подкатывает всё ближе и ближе — горячая волна, поднимающаяся откуда-то из глубины. Я не сдерживаюсь. Зачем сдерживаться? Я уже перешла все границы, разрушила все запреты. Меня начинает трясти от оргазма. Мышцы сжимаются вокруг его члена, пульсируют, сокращаются, помогая мне получить ещё больше удовольствия. Стыд и осознание измены придали оргазму иной вкус — запретный и сладкий. Такой сладкий, что хочется ещё.

Борис ещё не кончил. Он не спешил, он наслаждался моментом. Я чувствовала, как он смотрит туда — туда, где его плоть входит в моё тело. Как он любуется этим зрелищем. Я была насажена на его член, как трофей, как военный трофей. Он мстил мне и моему мужу за смерть его жены. Странная, извращённая месть одного человека стала для меня удивительным открытием — насколько я могу быть плохой. И эта неправильность, этот позор заставляли меня сильнее чувствовать удовольствие. Второй оргазм нарастал быстрее первого, он уже был совсем близко.

Но Борис был близок к финалу. Его движения стали сильнее, быстрее, яростнее. Я еле удерживала стол и себя, чтобы не упасть. Толчок, ещё толчок, ещё — и его тело навалилось на меня, прижимая к столешнице. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как извергает семя, забрызгивая всё внутри. Горячее, густое, оно наполняло меня, и я принимала его без сопротивления, без сожаления. Теперь я уже окончательно смирилась с тем, кем я стала. И это признание было противным и возбуждающим одновременно. Удивительные открытия произошли сегодня со мной. Открытия о самой себе, которые я никогда не хотела делать.

Дыхание Бориса выровнялось. Он не спешил покидать моё тело, и я чувствовала, как его член, всё ещё твёрдый, остаётся внутри меня. Слегка отодвинувшись, он всё-таки сделал это — вышел из меня медленно, осторожно, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает его сперма. Тёплая, вязкая. Я попыталась выпрямиться, но ноги подкосились, и я чуть не упала. Сильные руки Бориса обняли меня, удержали, прижали к его груди. Он был горячим, потным, тяжело дышащим. И он был благодарным.

— Спасибо, Танюш. Большое спасибо. Я всё сделаю. Завтра же я напишу всё, что ты скажешь.

Я ничего не ответила. Просто стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Огромная, чёрная, бесконечная. Я молча пошла в душ, пытаясь справиться с эмоциями, которые разрывали меня на части. Горячая вода лилась на плечи, на спину, на лицо, смешиваясь со слезами. Я тёрла себя мочалкой до красноты, но чувство грязи не проходило. Оно было не на коже. Оно было внутри, глубже, в самой душе. Хотелось плакать не останавливаясь, рыдать и рыдать, пока не кончатся слёзы. Но слёзы не кончались.

После душа я, шатаясь, добралась до спальни. Борис сказал, что будет спать внизу, на диване. Он понимал, что мне нужно побыть одной. Или, может быть, ему самому нужно было побыть одному, чтобы осмыслить то, что между нами произошло. Горячий душ и холодная постель — я уснула почти мгновенно, провалилась в чёрную яму без сновидений. Нужно было поспать и прийти в себя.

Утром я проснулась рано. Солнце только-только показалось из-за горизонта, и его лучи, ещё неяркие, пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы. Первые несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок и не понимая, где нахожусь. Потом память вернулась. Вся, разом. Вчерашний вечер, коньяк, разговор, его руки, стол, его член внутри меня, его слова благодарности. Стыд пришёл первым. Он накатил горячей волной, сжигая всё внутри. Но вместе со стыдом пришло и холодное, трезвое осознание — всё уже сделано. Обратного пути нет. Мосты сожжены. Теперь нужно действовать дальше. Борис обещал написать обращение. Нужно было добиться этого любой ценой. Если я отступлю сейчас, всё будет зря. И минет в машине, и секс на кухонном столе, и все мои унижения — всё окажется напрасным.

Я начала приводить себя в порядок. В ванной на втором этаже нашла расчёску, зубную пасту, полотенце. Умылась холодной водой, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Из зеркала на меня смотрела красивая молодая женщина с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом. Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

Потом я вернулась в спальню и села за туалетный столик Люды. Её вещи всё ещё лежали здесь — пудреница, кисточки для макияжа, флакончик духов. Я открыла дверцу шкафчика в поисках расчёски и снова наткнулась на таблетки. Те же самые, что я видела раньше под кроватью, когда убиралась. Жёлтая и белая, в блистерах с названиями, которые мне ни о чём не говорили. Странно, Борис не говорил, что его супруга болела. А может, я просто не спрашивала. На всякий случай я достала телефон и сфотографировала названия лекарств. Мало ли что. Найдя расчёску, я продолжила приводить себя в порядок. Расчесала спутанные волосы, заплела их в простую косу. Надела вчерашнее платье, которое всё ещё пахло коньяком и чужим телом.

Дверь открылась, и я услышала его голос:

— Дорогая, ты проснулась?

Борис стоял на пороге спальни и улыбался мне. Счастливый, свежий, в чистой рубашке, от него пахло гелем для душа и чем-то хвойным. Он выглядел так, словно вчерашний вечер был для него не преступлением, не предательством, а чем-то естественным и правильным. Словно мы были мужем и женой, которые провели вместе обычный вечер. Быстро преодолев расстояние до меня, он прижался ко мне сзади и вдохнул запах моих волос.

— Ты прекрасна. Я хочу тебя.

Его ладони легли на мои плечи, прошлись вниз по рукам. Он развернул меня к себе, и я сразу же почувствовала, как внизу стало жарко. Снова это ощущение, которое я уже не могла контролировать. Снова эта предательская пульсация внизу живота. Всё уже было сделано, все границы пройдены, все запреты нарушены. Я уже изменила мужу. Так какая разница, изменю ли я ему ещё раз? Эта мысль была как разрешение. Как индульгенция. Я отпустила себя.

Это была не я. Тёмная моя сторона вырвалась наружу, и я не стала её сдерживать. Я начала целовать его, страстно, жадно, как не целовала даже мужа в самые лучшие наши времена. Мои пальцы схватились за его рубашку и начали расстёгивать пуговицы, одну за другой. Я дико хотела ощутить вкус его члена. Это желание было сильнее стыда, сильнее страха, сильнее любви к Вите. Это была физическая потребность, животная, первобытная, против которой я была бессильна.

Мы легли на кровать. Ту самую кровать, на которой он спал со своей женой. Я нежно поцеловала его в губы — долгим, глубоким поцелуем, чувствуя, как его язык проникает в мой рот. Потом начала медленно покрывать его тело поцелуями. Шея, ключицы, грудь, живот. Я слышала его дыхание, чувствовала, как напрягаются мышцы под моими губами, и это заводило меня ещё больше. Я спускалась всё ниже и ниже, туда, где, как я чувствовала, уже ждал меня его крупненький член. Утреннее возбуждение делало его особенно твёрдым, особенно горячим. Я стянула с него домашние штаны и на мгновение замерла, глядя на то, что открылось моему взору.

Он был прекрасен. В этом не было никакой эстетики, никакой романтики, только голая физиология. Но я не могла оторвать глаз. Его член стоял вертикально, крупный, с набухшими венами и блестящей от смазки головкой. Я наклонилась и взяла его в рот. Медленно, смакуя каждое мгновение. Это было уже не для него, а для меня. Я хотела этого. Хотела чувствовать его вкус, его тепло, его пульс. Хотела принадлежать ему в этот момент полностью, без остатка. Я знала, что потом буду ненавидеть себя. Знала, что потом буду стоять под душем и пытаться смыть этот вкус. Но сейчас, в это мгновение, мне было всё равно.

Я оторвалась от него на секунду и подняла глаза. Борис смотрел на меня сверху, и в его взгляде было что-то новое. Не просто благодарность или желание. Что-то глубже. Что-то похожее на нежность. Он провёл рукой по моим волосам, убрал прядь с лица.

— Танюш... Ты даже не представляешь, что ты для меня делаешь.

Я не ответила. Просто снова опустила голову и продолжила. Потому что ответить значило бы признать то, что я не была готова признать. Что это уже не только ради Вити. Что это и ради меня самой.

Мои дорогие читатели. Хочу вам сообщить что сейчас ведется работа по переносу старого аккаунта в Бусти на новую страницу, все платные подписчики получат промокоды на доступ (срок чуть больше чем оставался).

Особый интерес будет у бесплатных подписчиков, для них я открою полный доступ к половине своих рассказов. Всё что не делается, делается к лучшему.

Самое важное, максимально кто может подпишитесь на мой телеграмм канал, там будет более подробная информация https://t.me/cuckoldpornstory