Солнце прожаривало песок до белизны, и воздух дрожал над лежаками, искажая очертания тел. Алёша сидел на краю шезлонга, вцепившись пальцами в пластиковый подлокотник, и невидящим взглядом смотрел в экран телефона. Буквы расплывались, сливаясь в бессмысленную серую кашу. Он не хотел слышать. Но слух, обострённый тошнотворным, липким напряжением, выхватывал из ветра обрывки фраз — как радиоприёмник, который невозможно выключить.

—. ..прямо в кустах... — это голос Ромы, самодовольный, густой от удовольствия. Смешок Макса — короткий, лающий, похожий на кашель. —. ..а она что? Сама в рот взяла? Алёша почувствовал, как к горлу подступает горячий, кислый ком. Он сглотнул, но ком не уходил — он рос, распирал гортань, мешал дышать. Перед глазами поплыли цветные круги. Телефон в руке задрожал — он не сразу понял, что это дрожат его собственные пальцы.

«Они про неё. Про маму. Про мою маму». Мысль эта не была новой — она билась в его голове с того самого первого дня, с того момента в автобусе, когда Максим, вытянув шею, прошептал: «Вы видели эту задницу?». Но тогда это было просто грязными словами посторонних пацанов. Теперь это было другое. Теперь Рома — тот самый Рома, который хлопал его по плечу и называл другом — говорил о его маме так, как говорят о доступной женщине. О добыче.

—. ..а я ей говорю: «Юля, повернись»... — продолжал Рома, и в его голосе звенело неприкрытое бахвальство. Имя «Юля» резануло Алёшу по сердцу сильнее всего. Не «Юлия Сергеевна». Не «ваша мама». А «Юля». Так, будто она его ровесница. Так, будто он имеет на неё право. Алёша вдруг ясно, до дрожи в животе, представил то, о чём они говорили. Его мама — его нежная, добрая, красивая мама, которая по утрам целовала его на счастье, хотя он уже давно не маленький, которая печёт его любимые сырники по воскресеньям, — и Рома. Рома, который нависает над ней, который трогает её там, где не должен трогать, который... который делает с ней то, что Алёша даже в своих мыслях не мог себе представить.

Ревность? Нет, это было не то слово. Это было что-то более тёмное, более древнее — первобытное чувство самца, который не может защитить свою самку. Стыд, смешанный с яростью. Беспомощность, скручивающая внутренности в узел. «Почему она? Почему она это позволяет? Почему она не остановила его? Она же взрослая. Она же мама. Она же... она же моя». Он представил, как она выходила из моря полчаса назад — в этом розовом бикини, которое ничего не скрывало, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам. Она улыбалась. Она виляла бёдрами. Она знала, что на неё смотрят. Она хотела, чтобы смотрели. И от этого осознания внутри что-то рухнуло. Словно икона, на которую он молился всю жизнь, вдруг оказалась пустой раскрашенной доской.

Антон что-то спросил, и Рома снова заржал — на этот раз громче. Алёша не разобрал слов, но смех этот ударил его, как пощёчина. Он резко поднялся. Ноги были ватными, колени дрожали, но он заставил себя стоять прямо.

— Лёха, ты куда? — голос Антона прозвучал удивлённо, почти испуганно.

Алёша обернулся. Губы его дёрнулись, он хотел сказать что-то резкое, взрослое, обличительное — «Заткните свои поганые рты», или «Я всё слышал, сволочи», или просто «Ненавижу вас». Но горло сдавил спазм, и вместо гневной тирады он выкрикнул срывающимся, почти мальчишеским голосом, в котором звенели слёзы:

— Отвалите! Просто... отвалите от меня!

Он развернулся и зашагал прочь, увязая босыми ногами в горячем песке. Позади повисла тишина — короткая, ошеломлённая. Потом Антон неуверенно бросил: «Он чё, псих?» — и Макс что-то пробурчал в ответ. Но Рома не сказал ничего. Алёша спиной чувствовал его взгляд — спокойный, оценивающий, ни капли не виноватый. И от этого молчаливого взгляда было страшнее всего. Он шёл, не разбирая дороги, и горячий ветер сушил непролитые слёзы на ресницах.

— --

В пляжном душе было пусто и гулко. Вода с шипением била по кафельному полу, разбиваясь на тысячи брызг, и пар стоял в воздухе плотной, влажной завесой, скрывая очертания предметов. Пахло ржавчиной от старых труб, дешёвым гелем для душа, солью и чем-то ещё — тем особым запахом, который остаётся на коже после того, как по ней текли чужие руки.

Юлия стояла под струёй, уперевшись ладонями в холодную кафельную стену, и смотрела, как вода стекает по её телу. Тонкие ручейки сбегали по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер — туда, где до сих пор саднило и пульсировало. Она потёрла кожу мочалкой — сильно, почти до боли. «Смыть. Всё смыть. Его запах. Его слюну. Его...»

Она зажмурилась, но перед глазами тут же всплыла картина: зелёный полумрак кустов, жёсткие листья под коленями, и Рома сзади — его горячие руки на её бёдрах, его пальцы, сжимающие её плоть, его хриплый шёпот: «Ты чувствуешь, какая ты мокрая?». И она чувствовала. Чувствовала себя не просто мокрой — текучей, расплавленной, потерявшей все границы между стыдом и желанием.

«Как я могла?» Она намылила ладонь и провела между ног, осторожно, всё ещё чувствуя там отголоски вторжения. Мышцы помнили его. Тело хранило каждое прикосновение, как хранят отпечатки пальцев на стекле. И самое страшное — самое отвратительное, от чего её бросило в жар даже под холодной водой, — телу это нравилось.

Она вдруг вспомнила его слова про волосы. «Моему мужу нравится так», — сказала она тогда, смущаясь. А он — он посмел ей сказать, что предпочитает иначе. И вместо того чтобы возмутиться, поставить его на место, она... она запомнила это. Взяла на заметку. Как будто его мнение имело значение. Как будто она собиралась ради него меняться. «Кто я такая? — подумала она, глядя в стену, по которой стекали капли. — Я же мать. Я педагог. Я взрослая женщина. А веду себя, как... как...»

Она не могла подобрать слово. Все они были грязными. Все они жгли язык. Она думала об Олеге. Там, на острове, в самый разгар безумия, она ни разу о нём не вспомнила. Ни разу. Только сейчас, стоя под душем, она подумала: а что, если бы он узнал? Представила его лицо — не злое, нет. Олег никогда не был злым. Скорее, растерянное. Или брезгливое. Или просто пустое, потому что ему было бы всё равно. И от этой мысли ей стало ещё горше. Лучше бы он ударил. Лучше бы закричал. Лучше бы сделал хоть что-нибудь, что показало бы — ему не всё равно, она ему нужна, она его. Но он бы, наверное, просто ушёл в другую комнату и закрыл за собой дверь. Как всегда.

Юлия выключила воду и прислонилась лбом к мокрому кафелю. Холод плитки немного отрезвлял. «Надо остановиться. Сегодня же. Это было в последний раз». Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и вины, уже зрела другая мысль — тихая, вкрадчивая, как змея в траве: «А придёт ли он сегодня вечером?»

Она резко выпрямилась, отдёрнула занавеску и потянулась за полотенцем. Движения были резкими, почти злыми. Она тёрла кожу до красноты, стараясь не смотреть на себя в зеркало — туда, где на шее, чуть ниже уха, проступало маленькое тёмное пятнышко. Засос. Рома постарался. Юлия прижала ладонь к этому месту и замерла.

«Что скажет Алёша, если увидит?» Эта мысль ударила сильнее всех прежних. Сын. Её мальчик. Её единственный, родной, ни в чём не виноватый мальчик, который даже не подозревает, во что превратилась его мать.

Она быстро натянула футболку с высоким воротом, хотя на улице было пекло. Тщательно расчесала волосы, спустив их на шею так, чтобы скрыть синяк. Посмотрела на себя в зеркало: щёки раскраснелись не то от душа, не то от стыда, глаза блестели, а припухшие губы — те самые пухлые губы, которые полчаса назад обхватывали его плоть — всё ещё хранили форму, словно созданную для поцелуев.

«Никто не узнает, — сказала она своему отражению. — Никто. Я всё исправлю. Я буду хорошей матерью. Я буду...» Она не закончила. Потому что врать даже себе было уже невозможно. Где-то за стеной душевой слышались детские голоса, плеск воды и смех. Лагерь жил своей обычной жизнью, не подозревая, что одна из его вожатых только что перешла черту, из-за которой возврата нет.

— --

После ухода Алёши над лежаками повисла неловкая тишина — короткая, но ощутимая, как затишье перед грозой. Антон, покрутив головой, пробормотал что-то про мороженое и направился к ларьку у душевых, оставив Рому и Макса вдвоём.

Макс проводил его взглядом, потом пересел ближе. Его колено почти касалось колена Ромы. На лице Макса — веснушчатом, ещё по-детски округлом, но уже тронутом каким-то новым, взрослым цинизмом — блуждала странная улыбка.

— Слышь, Ром, — начал он вполголоса, хотя вокруг никого не было. Песок был пуст, море лениво лизало берег, и только чайки орали где-то в вышине. — Разговор есть.

Рома лениво повернул голову, щурясь от солнца.

— Ну?

Макс помялся, поскрёб затылок, потом выпалил — быстро, словно прыгнул в холодную воду:

— Я тоже не против развлечься с Юлией Сергеевной.

Рома замер. Улыбка, игравшая на его губах, не исчезла, но стала другой — жёсткой, оценивающей.

— В смысле? — переспросил он, растягивая слова.

— В прямом. — Макс подался вперёд, глаза его горели тем самым голодным огнём, который Рома хорошо знал по своим собственным зрачкам. — Я же видел, как она с тобой танцевала. Как ты её лапал. Как она позволяла. И на острове... блин, Ром, я тебе по-хорошему завидую. У меня с той дискотеки крышу сносит. Я ни о чём думать не могу — только о её попке. О том, какая она сочная, круглая, как она виляет, когда ходит... Я спать перестал.

Рома молчал, перекатывая во рту травинку. Взгляд его стал холодным.

— Макс, ты о чём вообще? Это моя тема. Найди себе свою тёлку. Вон блондинка из второго отряда на тебя смотрит.

— Да плевал я на блондинку! — Макс почти выкрикнул, но спохватился и понизил голос до шёпота. — Ты пойми: мне не просто перепихнуться. Мне нужна она. Конкретно она. Я её представляю каждый раз, когда закрываю глаза. Её бёдра, её грудь, её губы эти пухлые... Ты думаешь, ты один хочешь такую женщину? Да любой пацан в лагере ей бы вдул, если бы мог!

Рома усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья.

— Ну так вдуй кому-нибудь другому. А это моя территория.

— Твоя территория? — Макс скривился. — Ты что, Ром, она тебе не девушка. Она замужняя тётка, которая дала тебе по пьяни. И мужу своему, и тебе — какая разница? Где муж и ты, там и я не лишний. Один хрен — не жениться же ты на ней собираешься.

Рома дёрнул уголком рта. Слова Макса задели его сильнее, чем он готов был признать. «Замужняя тётка, которая дала по пьяни». Это резануло. Не потому, что было неправдой, — а потому, что было слишком грубой, слишком грязной правдой, в которую он не хотел верить.

— Дело не в женитьбе, — ответил он сухо. — Дело в принципе.

— В принципе? — Макс хмыкнул. — Слушай сюда. У меня есть предложение. Серьёзное.

Он сделал паузу, глядя Роме прямо в глаза.

— Ты говоришь с ней. Договариваешься. Убеждаешь её, ты умеешь, я знаю. А я за это... — он выдержал паузу, — дарю тебе новый айфон. Последнюю модель. С моими предками это вообще не проблема, ты же знаешь. Они мне на день рождения хотели дарить, но я скажу, что старый сломался, и они просто купят новый. А этот — твой.

Рома медленно выпрямился на лежаке. Травинка выпала изо рта.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Макс не моргал. — Ты подумай: тебе это ничего не стоит. Ты уже её трахаешь. Просто замолвишь словечко. Скажешь: «Юль, а давай попробуем кое-что новенькое, мой друг тоже хочет». И всё. Остальное — моя забота. А айфон твой.

Он помолчал и добавил — тише, доверительнее, почти заговорщически:

— Ты же сам говорил: «Нет женщин, которые не дают, есть мужчины, которые плохо просят». Вот ты и попросишь. По-дружески.

Рома смотрел на Макса долгим, изучающим взглядом. В голове его крутились сразу несколько мыслей. Первая — инстинктивная, ревнивая: «Нет. Это моя женщина. Я ни с кем не поделюсь». Вторая — более холодная, расчётливая: «А почему, собственно, нет? Она правда не моя. Она мужняя. И я правда не женюсь». Третья — совсем циничная, но оттого не менее соблазнительная: «Новый айфон — это круто. И она, может, ещё больше заведётся от такого».

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — спросил он наконец. — Это не просто «замолвить словечко». Она взрослая, у неё принципы, у неё стыд, у неё сын тут рядом. Это надо грамотно подготовить.

— Так подготовь! — Макс весь подался вперёд, в глазах его горела надежда. — Ты же спец по взрослым тёлкам, сам говорил. Вот и сделай. Я не тороплю. Но ты подумай. Айфон ждать не будет.

Рома помолчал, глядя на море. Волны накатывали на берег, оставляя на песке кружевную пену.

— Я подумаю, — сказал он наконец. Голос его прозвучал нейтрально, но в глубине зрачков уже зажёгся тот самый огонёк, который Макс видел, когда Рома замышлял очередную авантюру.

— Подумай, — кивнул Макс и откинулся на лежак, довольный тем, что разговор не закончился прямым отказом. — Только недолго. Потому что я, серьёзно, свихнусь, если ещё хоть раз увижу её в бикини и не получу.

Он прикрыл глаза, и перед его внутренним взором снова всплыла Юлия — та, что выходила из моря полчаса назад. Розовое бикини, вода на золотистой коже, покачивание бёдер. Макс тихо, почти беззвучно застонал и перевернулся на живот, надеясь, что Рома не заметит его возбуждения. Но Рома заметил. Он усмехнулся краем рта, глядя в небо, и подумал: «Интересно, а как бы она сама на это отреагировала?» Мысль эта была опасной. Но, как и всё опасное, — чертовски заманчивой.

— --

В комнате ребят было душно и тихо. Макс и Антон ушли в столовую, Лёша не возвращался с пляжа, и Рома сидел на своей кровати, задумчиво вертя в руках телефон. Мысли его были далеко — не на острове, где всё случилось, а где-то в будущем, где пахло запретным.

Айфон — это, конечно, хорошо. Но Макс, сам того не зная, подкинул ему идею поинтереснее. Игрушку, от которой кровь начинала бежать быстрее. «А что, если она согласится? — думал Рома, глядя в потолок. — Что, если ей понравится? Если она войдёт во вкус? Если я смогу убедить её, что это нормально, что так делают, что это часть приключения?»

Он вспомнил её лицо там, на острове, когда она решилась взять в рот. Вспомнил, как дрожали её губы, как она сглотнула — и как потом посмотрела на него снизу вверх, влажными глазами. В этом взгляде было всё: и стыд, и гордость, и что-то ещё — тёмное, голодное, что она сама в себе ещё не распознала. «Если она смогла это, — медленно, смакуя мысль, подумал Рома, — то сможет и больше. Просто надо правильно попросить».

Он разблокировал телефон, нашёл её чат — скрытый, в архиве — и написал: «Юля. Ты сегодня была богиней. Я весь день думаю о тебе. Когда я могу тебя увидеть?»

Ответ пришёл через три минуты — долгих, мучительных, в течение которых Рома успел передумать всё на свете. «Рома, это неправильно. Я думаю, нам лучше сделать паузу и больше не повторять того, что было на острове. Это ошибка».

Рома ухмыльнулся. Слова были те же, что и после первой ночи. Но после первой ночи она согласилась на вторую. А после второй — приплыла за ним на остров. «Она пишет «нет», но тело её говорит «да», — подумал он и быстро набрал ответ: «Ошибки не чувствуются так правильно. Я знаю, тебе было хорошо. Мне тоже. Давай просто поговорим. Я приду к тебе сегодня вечером. Только поговорим. Обещаю».

Он нажал «отправить» и откинулся на подушку, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Ответа не было долго — целых пять минут. Потом экран загорелся. «Только поговорить. Я серьёзно». Рома улыбнулся — широко, торжествующе. — Конечно, Юля, — прошептал он в пустоту комнаты. — Только поговорить. Как скажешь.

— --

Вечернее солнце било в окно комнаты вожатых косыми, медовыми лучами, когда на тумбочке завибрировал телефон. Юлия вздрогнула — она как раз сидела перед зеркалом, расчёсывая мокрые после душа волосы, и думала о том, что Рома снова написал ей. О том, что она снова ответила. О том, что вечером он придёт — «просто поговорить», как будто она верила в это хоть на секунду.

На экране высветилось: «Олег».

Юлия замерла, глядя на имя мужа, и на мгновение ей показалось, что он каким-то неведомым образом всё узнал. Что он звонит, чтобы потребовать ответа. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро, заполошно. Она взяла трубку.

— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Привет. — Голос Олега был усталым, каким-то отстранённым. На заднем плане слышался гул машин — он, видимо, ехал в машине. — Как дела? Как Лёша?

— Нормально. Всё хорошо. — Юлия машинально накрутила прядь волос на палец. — Лёша купается, играет с ребятами. У него появились друзья.

— Отлично. — Олег помолчал. — Слушай, Юль, я тут хотел спросить... Ты на следующей неделе возвращаешься в субботу, да?

— В субботу, — подтвердила она. — А что?

— Да я тут думал... — он замялся, и Юлия сразу почувствовала неладное. Она слишком хорошо знала эту его интонацию — интонацию человека, который собирается сообщить что-то неприятное, но пытается обставить это как пустяк. — У нас на работе намечается выездной тимбилдинг. Прямо в те выходные. Все едут, начальник настаивает. Я не могу отказаться.

— Что? — Юлия выпрямилась на стуле. — Олег, я три недели не была дома. Ты вообще собираешься меня встречать?

— Юль, ну это же работа. — В его голосе прорезались нотки раздражения. — Ты же понимаешь, что такое корпоративная этика? Я не могу просто взять и не поехать. Это будет выглядеть как саботаж.

— Корпоративная этика? — она горько усмехнулась. — А семейная этика? Ты жену и сына три недели не видел. Неужели так сложно приехать в аэропорт?

— Я пришлю такси. Или попрошу Катю тебя встретить. — Олег явно начинал злиться. — Юль, ну что ты начинаешь? Я же не на курорт еду, это работа. Мне самому это не в кайф.

— Ага, конечно, — Юлия почувствовала, как внутри закипает знакомый, горький гнев. — Работа. Как и в тот раз, когда ты был «занят» в баре с друзьями. Как и в тот раз, когда ты забыл забрать Лёшу с тренировки, потому что у тебя было «важное совещание», а сам сидел в кальянной.

— Юль, ну хватит! — Олег повысил голос. — Ты постоянно всё перекручиваешь! Я работаю как проклятый, чтобы у вас всё было, а ты меня пилишь за каждую минуту отдыха!

— Я не пилю тебя за отдых. — Её голос стал тихим, почти ледяным. — Я пилю тебя за то, что ты ставишь всё на свете выше своей семьи. Выше меня. Выше сына.

— Господи, Юль! — он почти выкрикнул это. — Я устал! Ты понимаешь? Я устал от этих вечных претензий! Что бы я ни сделал — всё не так! Может, хватит уже?

— Может, и хватит, — тихо сказала она.

В трубке повисла тишина — долгая, вязкая, как горячий асфальт. Юлия слышала его дыхание — тяжёлое, раздражённое. Он не пытался её успокоить. Не пытался извиниться. Он просто молчал, ожидая, что она проглотит обиду, как глотала всегда.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я позвоню позже. Когда ты успокоишься.

— Не надо, — ответила она и сбросила вызов.

Рука, державшая телефон, дрожала. Юлия медленно положила его на тумбочку и уставилась на своё отражение в зеркале. Лицо её было бледным, глаза — сухими, злыми. Она давно не плакала из-за таких разговоров. Слёзы кончились ещё в прошлом году.

Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном темнело, море стало серым, на горизонте сгущались тучи. Лагерь затихал перед ужином.

«Когда ты успокоишься». Эта фраза звенела в ушах. Он всегда так говорил. Всегда переводил любой конфликт в плоскость её «истеричности». Как будто у неё не было права злиться. Как будто все её обиды — это просто женские капризы, которые нужно переждать, как грозу.

Юлия закрыла глаза, и перед ней поплыли обрывки воспоминаний — горькие, как желчь.

...Это случилось прошлой весной. Олег забыл телефон на кухонном столе, когда пошёл в душ. Экран загорелся — пришло уведомление из мессенджера. Юлия, не думая о плохом, машинально скосила глаза. И замерла. «Олежек, ты вчера так классно шутил на планёрке, я до сих пор улыбаюсь 😊» Имя отправителя: «Лера, отдел маркетинга».

Юлия тогда долго стояла, сжимая в руке чужой телефон, и читала переписку. Ту, что он не удосужился удалить. Или не думал, что она полезет. Это был флирт — лёгкий, но недвусмысленный. «Ты сегодня отлично выглядишь, это платье тебе очень идёт». «Ой, Олег, скажешь тоже, у меня просто настроение хорошее». «Значит, я угадал с комплиментом, раз настроение хорошее 😉». Дальше — смайлики, подмигивания, обсуждение совместного обеда в столовой, который «было бы здорово повторить».

Ничего криминального. Никаких признаний, никаких интимных фотографий. Но этот тон — игривый, лёгкий, с намёком — был тем самым тоном, которым Олег когда-то разговаривал с ней. Когда они только познакомились. Когда она ещё была для него загадкой, а не удобной мебелью.

Юлия тогда устроила ему скандал. Олег оправдывался: «Это просто рабочее общение! Ничего такого! Ты всё придумываешь!» Он клялся, что это ничего не значит, что Лера — просто коллега, что они просто шутили. И она поверила. Или сделала вид, что поверила. Потому что у них был Лёша. Потому что десять лет брака. Потому что она не знала, как жить иначе.

Но с того дня что-то треснуло. Что-то важное, что уже нельзя было склеить обратно. Она перестала оставлять телефон без присмотра. Она стала замечать, как он отворачивает экран, когда она входит в комнату. И она стала замечать, что он смотрит на неё уже не так, как раньше. Без того голода. Без того обожания. Скорее — с привычной, сытой нежностью, как смотрят на старый диван: вроде удобный, и выкинуть жалко, но восторга уже никакого.

«Олежек», — мысленно повторила она, и губы её скривились. А потом она вспомнила, как Рома называл её на острове. «Юля». Просто «Юля». Но с какой интонацией. С каким придыханием. Так, будто это имя было священным. И ещё она вспомнила, как он сказал — там, на острове, после всего: «Ты — само желание». Никто не говорил ей такого. Олег — тем более. Олег давно не говорил ей комплиментов, кроме дежурного «ты хорошо выглядишь» раз в месяц, сказанного без отрыва от телевизора.

Юлия отошла от окна и снова села к зеркалу. Долго смотрела на себя — на свои пухлые губы, на тёмные глаза, на ямочку на подбородке. Она всё ещё была красивой. Она всё ещё была желанной. Просто её муж перестал этого хотеть. А этот мальчишка — этот дерзкий, наглый, восемнадцатилетний мальчишка — хотел её так, что у него дрожали руки. Так, что он рисковал всем. Так, что он писал ей стихи и дарил полевые цветы.

«Может, хватит уже?» — сказал Олег. «Может, и хватит», — ответила она.

Юлия взяла телефон. Открыла чат с Ромой. Прочитала его последнее сообщение: «Я приду к тебе сегодня вечером. Только поговорим. Обещаю».

— --

После разговора с Олегом она еще долго сидела без движения, глядя в одну точку на стене. Внутри что-то перегорело — как перегорает лампочка, вспыхнув напоследок особенно ярко. «Может, хватит уже?» — сказал он. И она ответила: «Может, и хватит». Только он не понял, что она имела в виду.

Юлия встала. Медленно, почти торжественно, как перед алтарем, сбросила с себя полотенце, оставшись в одном белье. Подошла к зеркалу, внимательно осмотрела себя — так, как осматривают товар перед покупкой. Придирчиво. Оценивающе.

«Моему мужу нравится так», — сказала она тогда на острове. «А мне больше нравится без волос», — ответил Рома. Она помнила каждое его слово.

Юлия взяла с полки бритвенный станок, гель, маленькое зеркальце и направилась в душевую. На этот раз она не пряталась. Она шла спокойно, с прямой спиной, и шаги ее были решительными.

В душевой она включила горячую воду, дождалась, пока пар окутает кабинку плотным облаком. Нанесла гель — прозрачный, прохладный — на лобок, на внутреннюю сторону бедер, везде, где темнели мягкие завитки. Провела пальцами, разравнивая пену.

Первое движение станком — и темные волоски остались на лезвии. Она смыла их под струей воды. Второе движение. Третье. Она работала медленно, тщательно, не оставляя ни единого намека на ту естественность, которую когда-то просил сохранить муж.

«Олежек», — мысленно повторила она и провела станком особенно тщательно, до гладкости, до детской незащищенности.

Когда она закончила, кожа внизу стала нежной, розовой, совершенно голой. Юлия провела по ней ладонью — и вздрогнула от нового, незнакомого ощущения. Так чувствительно. Так остро. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри, пульсирующей, томительной волной.

«Ему понравится», — подумала она и поймала себя на том, что улыбается. Не нежно, не смущенно — а хищно, почти вызывающе. Так, как никогда раньше.

— --

Она вышла из душа, тщательно вытерлась пушистым полотенцем и снова встала перед зеркалом. На этот раз — надолго. Макияж она наносила, как художник наносит последние мазки на холст, который должен стать шедевром. Тон — ровный, сияющий, скрывающий следы бессонной ночи. Тени — дымчатые, чуть влажные, делающие взгляд глубоким и манящим. Тушь — в несколько слоев, чтобы ресницы стали тяжелыми и пушистыми. И губы — те самые пухлые губы, о которых говорил весь отряд, — она обвела карандашом чуть шире естественного контура, а потом покрыла помадой цвета спелой вишни.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Красивая. Дерзкая. Опасная. «Та, которой ты была до него, — прошептал внутренний голос. — Та, которой ты стала без него».

Юлия прошла к шкафу босиком, чувствуя, как прохладный пол ласкает разгоряченные ступни. Она знала, что наденет. Она приготовила это заранее, хотя не признавалась себе до последней минуты.

Сначала — чулки. Те самые светлые, блестящие, с кружевными резинками, которые так нравились Роме на дискотеке. Она натягивала их медленно, расправляя каждый миллиметр тонкого капрона, чувствуя, как он обнимает ее ноги — туго, плотно, будто вторая кожа. Кружево легло на бедра, и она провела по нему ладонями, наслаждаясь контрастом между шершавым узором и гладкой кожей выше.

Трусики она не надела. Совсем. Только чулки. Потом — халат. Короткий, шелковый, цвета темного изумруда. Она накинула его на голое тело, и прохладная ткань скользнула по соскам, заставив их мгновенно затвердеть. Запахнула полы, завязала пояс — не туго, так, чтобы одно неосторожное движение могло развести ткань в стороны. Под халатом не было ничего. Только чулки. Только ее гладкая, голая, влажная от возбуждения плоть.

— --

Ночь опустилась на лагерь быстро, по-южному — без долгих сумерек, без перехода. Только что за окном тлел закат, и вот уже темнота стояла плотная, густая, как смола, и только фонарь на столбе за окном отбрасывал на пол косой жёлтый прямоугольник.

В комнате было душно. Вентилятор на тумбочке гудел, разгоняя спёртый воздух, но не спасал. Алёша лежал на своей кровати, отвернувшись к стене, и смотрел в тёмный угол, где сходились обои. Он не спал. Он не мог спать.

После пляжа он почти не говорил с ребятами. На ужине сидел молча, ковырял вилкой макароны и не поднимал глаз. Антон пару раз попытался заговорить, но наткнулся на односложные ответы и отстал. Макс смотрел на него как-то странно — оценивающе, словно прикидывал, что Алёша знает и насколько он опасен. Рома не смотрел вообще.

И вот теперь, в темноте, когда Антон уже давно посапывал на своей кровати, а дыхание Макса стало ровным и глубоким, Алёша продолжал лежать без сна. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка: мама в розовом бикини, её виляющая походка, смех Ромы за спиной, его собственный крик «Отвалите!», прозвучавший так по-детски, так унизительно.

Он уже почти провалился в тяжёлую дремоту, когда услышал шёпот. Сначала ему показалось, что это ветер за окном. Но потом он различил слова — осторожные, едва слышные, явно не предназначенные для чужих ушей.

Это были Рома и Макс. Они не спали.

Алёша замер, стараясь дышать ровно и глубоко, как дышит спящий. Сердце заколотилось где-то в горле, но он не шевелился.

—. ..так что я договорился, — шептал Рома. Голос его был тихим, но в нём звенело торжество. — Она ждёт меня сегодня. Уже скоро.

— И что она сказала? — голос Макса, жадный, нетерпеливый. — Просто придёшь и всё?

— Ну, она сказала «просто поговорить». — В шёпоте Ромы послышалась усмешка. — Но ты бы её видел вчера. И сегодня на пляже. Она сама хочет. Телки всегда говорят «нет», когда хотят «да». Просто им нужно сохранить лицо.

Кровать скрипнула — кажется, Макс перевернулся на бок, чтобы быть ближе к Роме.

— А насчёт меня? Ты спросил?

Пауза. Алёша слышал, как стучит его собственное сердце — гулко, как барабан.

— Спрашивать надо не до, а после, — наставительно, тоном опытного ловеласа, ответил Рома. — Сначала я её разогрею. Ты понятия не имеешь, какая она горячая, когда заведётся. В первый раз я трахнул её на Лехиной кровати, прямо вот на этой, — Алёша услышал, как ладонь хлопнула по матрасу рядом с ним, и его передёрнуло, — а она даже не пикнула. А на острове — ну, я тебе рассказывал. Она сама взяла в рот. Сама. Понимаешь?

Макс тихо, сдавленно застонал — не то от зависти, не то от возбуждения.

— Блин, Ром, я не могу больше ждать. Я реально свихнусь. У неё попа — это просто оружие. Я когда её сегодня в бикини увидел, у меня чуть сердце не остановилось.

— Слушай сюда, — голос Ромы стал деловым, почти командирским. — Я сейчас иду к ней. Сделаю всё, что нужно. Потом, когда она будет готова — а она будет готова, — я наберу тебя. Просто сброшу дозвон. Ты увидишь и придёшь. Тихо, как мышь. Без стука. Просто откроешь дверь и войдёшь. Понял?

— Понял. — Голос Макса дрожал. — Только дозвон. Без стука. Я понял.

— И смотри, чтобы Антон с Лёхой не проснулись. Если Лёха узнает — всё, игры конец. Он её сын, он может всё испортить.

— Да спят они, — отмахнулся Макс. — Антон всегда как убитый спит, а Лёха с пляжа сам не свой ходит. Ему не до нас.

— Вот и отлично. — Рома, судя по звуку, сел на кровати. Пружины скрипнули. — Жди звонка. И помни про айфон. Я ничего не забываю.

— Да хоть два айфона, — выдохнул Макс. — Если ты это сделаешь, Ром... если я сегодня поимею её... я твой должник на всю жизнь.

— Ты и так мой должник, — хмыкнул Рома, и Алёша услышал, как его босые ноги прошлёпали по полу к двери. — Всё, я ушёл. Жди.

Дверь тихо скрипнула и закрылась. В комнате повисла тишина — только вентилятор гудел да Антон посапывал, ничего не подозревая.

Алёша лежал, вцепившись пальцами в край одеяла. Его трясло. Мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. В висках стучало. «Я трахнул её на Лехиной кровати». «На острове она сама взяла в рот». «Я наберу тебя. Ты придёшь. Без стука». «Я сегодня поимею её». Слова складывались в картину — чудовищную, немыслимую, от которой желудок скручивало в узел. Его мама. И Рома. И теперь ещё Макс. Они договаривались о ней, как договариваются о какой-то вещи. Как будто она была не человеком, не матерью, не женщиной — а просто добычей, которую можно передать другу, как приставку или велосипед.

«Айфон. Они договорились на айфон. Мама стоит нового айфона». Алёша зажмурился, но перед глазами всё равно всплывала картина: мама в этом зелёном халате, который он видел мельком, когда она выходила из душа. И Рома, который сейчас идёт к ней по коридору. И Макс, который лежит в соседней кровати и ждёт звонка, чтобы присоединиться.

Он хотел вскочить. Хотел побежать к маме, забарабанить в дверь, закричать: «Мама, что ты делаешь?! Они же... они же договариваются о тебе! Ты для них просто трофей!» Но он не мог пошевелиться. Тело словно налилось свинцом. И ещё — ему было страшно. Страшно увидеть её лицо. Страшно услышать, что она ответит. Страшно узнать, что она сама этого хочет.

Он лежал неподвижно, глядя в тёмный угол, и слушал, как Макс ворочается на кровати, не в силах уснуть от возбуждения. И ждал. Где-то в коридоре стихли шаги Ромы. Хлопнула дальняя дверь. И наступила тишина — та особенная, вязкая тишина, какая бывает перед чем-то непоправимым.

— --

Юлия еще раз посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела женщина, готовая ко всему. Женщина, которая больше не будет удобной. Женщина, которая берет то, что хочет.

Рома шёл по тёмному коридору, и каждый его шаг отдавался в висках гулким эхом. Сердце колотилось часто, но не от страха — от предвкушения. Он знал: то, что случится сегодня, будет ещё жарче, чем на острове. Потому что сегодня она позвала его сама.

Он тихо постучал — три коротких удара, как договаривались. Дверь открылась почти сразу. И он замер на пороге.

Юлия стояла в полумраке комнаты, освещённая только ночником на тумбочке. На ней был короткий шёлковый халат цвета тёмного изумруда — ткань струилась по телу, обрисовывая каждый изгиб, но не скрывая ничего. А ниже — светлые блестящие чулки с кружевными резинками, туго обтягивающие её стройные, полные в бёдрах ноги. Макияж был безупречен: дымчатые тени делали взгляд глубоким и манящим, пухлые губы алели спелой вишней.

Но главное — не одежда, не макияж. Главное было в том, как она стояла. Как смотрела. В её глазах не было страха или сомнения — только спокойная, зрелая уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и больше не собирается этого скрывать.

Рома сглотнул. Горло пересохло.

— Юля... — выдохнул он, всё ещё стоя на пороге. — Ты... ты выглядишь просто... у меня слов нет. Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Честно.

Юлия опустила глаза и скромно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. На её щеках проступил лёгкий румянец, и в этот момент она была не просто сексуальной — она была трогательной, почти девичьи смущённой, несмотря на весь свой вызывающий вид.

— Проходи, — сказала она тихо, отступая в глубь комнаты. — Что мы стоим на пороге.

Рома шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Замок тихо щёлкнул.

— Садись, — Юлия кивнула на кровать.

Он сел. Она села рядом — не слишком близко, но и не далеко. Так, чтобы он чувствовал тепло её тела и запах её духов — что-то сладкое, с нотами ванили и мускуса.

— Ну, давай поговорим, — сказала она, и в голосе её прозвучала лукавая ирония. — Ты же хотел поговорить.

— Хотел, — кивнул Рома, не сводя с неё глаз. — Только я не знаю, о чём говорить, когда ты так выглядишь. У меня все слова из головы вылетели.

— Тогда говори о чём-нибудь простом, — Юлия поправила край халата, и от этого невинного жеста у Ромы перехватило дыхание. — Как прошёл день? Что делали после пляжа?

— День прошёл... — Рома пытался собрать мысли, но взгляд его всё время сползал вниз, к кружевной резинке чулка, к полоске обнажённого бедра над ней. — Мы с пацанами играли в волейбол. Антон проиграл и теперь должен отжиматься сто раз.

— Бедный Антон, — Юлия тихо засмеялась.

— А Макс... — Рома сделал паузу, — Макс всё говорил про вас.

— Про меня? — Юлия приподняла бровь.

— Ну да. После того, как вы вышли из моря в розовом бикини, он вообще голову потерял. Ходил весь день сам не свой. Говорит: «Какая женщина! Какая попка! Я ни о чём больше думать не могу».

Юлия смущённо улыбнулась и покачала головой.

— Рома, не надо. Это неудобно.

— Почему неудобно? Это же правда! — Рома придвинулся чуть ближе. — Вы самая красивая вожатая в лагере. Все парни в отряде в восторге от вас. Когда вы ведёте зарядку в леггинсах, никто даже не смотрит на упражнения — все смотрят только на вас. А когда вы в купальнике на пляже...

— Рома, прекрати, — она покраснела сильнее, но в голосе её не было строгости.

— Нет, я серьёзно. — Он взял её за руку. Ладонь Юлии была тёплой и мягкой. — Вы даже не представляете, что вы делаете с парнями. Они все влюблены в вас. В вашу улыбку. В вашу... — он замялся, подбирая слово, — в вашу красоту.

Юлия опустила глаза. Румянец залил уже не только щёки, но и шею.

— Ты преувеличиваешь.

— Ни капли. — Рома поднёс её руку к своим губам и поцеловал пальцы — сначала один, потом второй, третий. — Я сам влюбился в вас с первого взгляда. Помните, в автобусе? Я как увидел вас — и всё. Пропал.

Она не ответила, только дыхание её стало чаще. Рома, не отпуская её руки, другой ладонью провёл по её щеке — нежно, почти невесомо. Пальцы скользнули ниже, по шее, по ключице, и замерли на краю халата.

— Юля... — прошептал он.

Она подняла на него глаза — влажные, блестящие в полумраке. И в этом взгляде не было отказа.

Рома наклонился и поцеловал её. Мягко, не спеша, смакуя вкус её губ — сладкий от помады, с лёгкой горчинкой вишни. Юлия ответила — её губы приоткрылись, впуская его язык, и поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее.

Его рука скользнула ниже. Пальцы нырнули под отворот халата и нащупали её грудь — тяжёлую, упругую, с уже затвердевшим соском. Рома сжал её в ладони, и Юлия тихо ахнула прямо в его губы, но не отстранилась. Наоборот — она подалась вперёд, вжимаясь грудью в его ладонь.

— Ты как пластилин в моих руках, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Такая мягкая, такая податливая...

Юлия ничего не ответила — только закрыла глаза и откинула голову назад, подставляя шею под его поцелуи. Рома целовал её горло, ключицы, спускаясь всё ниже. Его пальцы нашли пояс халата и потянули за конец. Узел поддался легко, шёлк разошёлся, и полы халата распахнулись, открывая её тело.

Рома отстранился на мгновение — и замер, жадно разглядывая открывшуюся картину. Юлия лежала перед ним — обнажённая, если не считать светлых чулок, туго обтягивающих бёдра. Её грудь тяжело вздымалась, соски были тёмными и твёрдыми. А ниже живота — там, где ещё вчера темнел аккуратный треугольник волос, — теперь была гладкая, нежная, совершенно голая кожа.

— Юля... — выдохнул он, не веря своим глазам. — Ты... ты побрилась.

Она прикусила губу и кивнула, не открывая глаз. Румянец залил её щёки до корней волос.

— Ты помнила... — прошептал Рома. — Ты помнила, что я сказал на острове. И ты сделала это. Для меня.

— Да, — тихо ответила она. — Тебе нравится?

— Нравится? — он провёл ладонью по гладкой коже, чувствуя, какая она нежная, какая горячая. — Юля, это самое сексуальное, что для меня кто-то делал. Ты невероятная. Ты просто чудо.

Он снова наклонился и поцеловал её — на этот раз жарко, страстно, уже не сдерживаясь. Его руки блуждали по её телу: сжимали грудь, гладили живот, спускались ниже, к бёдрам, к чулкам, к тому месту, где кожа была особенно нежной и влажной.

Юлия тихо застонала и потянула его на себя. Они легли на кровать — она на спине, он сверху, устроившись между её разведённых коленей. Халат сбился, смялся под ними, но никто не обращал на это внимания. Рома покрывал поцелуями её лицо, шею, плечи, одновременно лаская её грудь — то одну, то другую, сжимая, разминая, водя большим пальцем по затвердевшим вершинкам.

— Ты даже не представляешь, — шептал он между поцелуями, — что делаешь со мной. Со всеми нами.

Юлия вздрогнула, но не остановила его. Её дыхание стало прерывистым, ноги сами собой раздвинулись шире, позволяя ему прижиматься теснее.

— Я серьёзно, — продолжал Рома, спускаясь поцелуями к её животу. — После той дискотеки Макс мне все уши прожужжал. Он видел нас.

Юлия замерла. Её тело напряглось.

— Что? — голос её прозвучал глухо, испуганно. — Что он видел?

— Тише, тише, — Рома успокаивающе погладил её по бедру. — Он видел, как мы танцевали. Как я трогал тебя за попку. Он стоял неподалёку с какой-то девчонкой и всё заметил.

— О господи... — Юлия прикрыла лицо ладонями. — Рома... если он расскажет...

— Не расскажет, — твёрдо сказал Рома. — Я с ним поговорил. Он будет молчать.

— Откуда ты знаешь? — в её голосе звенела паника.

— Потому что он хочет того же, что и я, — спокойно ответил Рома, продолжая гладить её бёдра. — Он тоже влюблён в тебя. Как и я. Как и все в отряде.

Юлия отняла руки от лица и посмотрела на него — растерянно, испуганно.

— Что ты говоришь? Рома, это безумие. Если кто-то узнает о нас... меня уволят. У меня будет уголовное дело. У меня сын...

— Никто не узнает, — он наклонился и поцеловал её в уголок губ. — Макс — мой друг. Он никому не скажет. Он просто...

— Что «просто»? — Юлия смотрела на него с тревогой.

— Он видел нас не только на дискотеке, — медленно, осторожно произнёс Рома.

В комнате повисла тишина. Юлия побледнела.

— Что? — прошептала она. — Что ты имеешь в виду?

— В первую ночь... когда мы были в комнате ребят, на кровати Лёши... Макс вышел покурить и проходил мимо. Окно было не задёрнуто. Он видел нас.

Юлия резко села, прижимая полы халата к груди. Глаза её расширились от ужаса.

— Он видел?! Всё видел?!

— Тише, Юля, тише, — Рома тоже сел и обнял её за плечи. — Да, он видел. Но он никому не сказал. Даже мне не сразу признался. Он просто... он просто тоже тебя хочет. Но он не сделает ничего плохого. Он не хочет тебе зла. И тебе не о чем беспокоиться. Он будет молчать. Я тебе обещаю.

— Как я могу не беспокоиться?! — Юлия дрожала. — Если он проболтается... Рома, ты понимаешь, чем это грозит? Мне, тебе, всем?

— Понимаю, — он прижал её к себе крепче. — Поэтому я и говорю: не бойся. Макс — нормальный пацан. Он будет молчать. Он просто хочет быть... причастным. Понимаешь? Быть частью нашей тайны.

Юлия уткнулась лицом в его плечо и замолчала. Её дыхание было частым, неровным. Рома гладил её по волосам, по спине, шептал что-то успокаивающее.

— Всё будет хорошо, — повторял он. — Я обо всём позабочусь. Ты мне веришь?

Она не ответила. Но и не отстранилась.

Через минуту Рома, всё так же нежно обнимая её, прошептал:

— Ты богиня, Юля. И никто не посмеет причинить тебе вред. Пока я рядом.

И она, сама не зная почему, поверила ему.

— --

Рома почувствовал, как её плечи перестали дрожать. Он провёл ладонью по её волосам — медленно, успокаивающе, пропуская пряди сквозь пальцы. Затем наклонился и поцеловал её в висок, в щёку, в уголок губ — нежно, почти невесомо.

— Тише, — прошептал он. — Всё хорошо. Я рядом.

Юлия глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Его губы переместились на её рот — мягко, но настойчиво. Она ответила — сначала робко, потом всё увереннее. Тревога, только что скручивавшая внутренности, начала отступать, вытесняемая другой, более горячей волной. Его язык был настойчивым, но не грубым, его руки блуждали по её спине, по бёдрам, по краю чулок, и каждое прикосновение словно стирало из памяти страх, оставляя только тепло, только желание.

Когда поцелуй прервался, оба тяжело дышали.

— Юля, — прошептал Рома, глядя ей в глаза, — сделай мне минет. Пожалуйста.

Она моргнула. Румянец, только начавший бледнеть, вспыхнул с новой силой.

— Рома, я... я не умею. Честно. Я никогда этого не делала до острова. Мы с Олегом... мы это не практиковали. Он никогда не просил.

— Но на острове у тебя получилось, — Рома улыбнулся, поглаживая её по щеке большим пальцем. — И ещё как получилось. Ты сама не понимаешь, насколько это было круто. У меня просто крышу сорвало.

— Я просто... — она запнулась, опуская глаза. — Я не знаю, как правильно. Я ничего не умею.

— Ты умеешь больше, чем думаешь. — Он взял её руку и поцеловал ладонь. — Чуть-чуть практики — и ты будешь сводить мужчин с ума. Честно. У тебя талант.

Юлия фыркнула — смущённо, почти по-девчачьи.

— Талант? Делать минет?

— А что? Это тоже искусство, — Рома усмехнулся. — И у тебя к нему способности. Я серьёзно. Там, на острове, я чуть не умер. А это был твой первый раз.

Она покачала головой, но уголки её губ дёрнулись в улыбке — смущённой, польщённой, тронутой его похвалой. Рома видел: она колеблется. Ещё немного — и согласится.

— Пожалуйста, — повторил он, глядя ей в глаза. — Я так мечтал об этом весь день. После острова я ни о чём другом думать не мог. Как ты это делала... твои губы... твой язык...

— Рома, — перебила она, краснея до корней волос.

— Я серьёзно. Пожалуйста. Ради меня.

Юлия посмотрела на него долгим взглядом. Её губы приоткрылись, дыхание стало чаще. Потом она медленно, словно всё ещё сомневаясь, кивнула.

Рома просиял. Он быстро перевернулся на спину, устраиваясь на кровати, подложил подушку под голову и расстегнул шорты. Его возбуждение было очевидным — член уже стоял, твёрдый, горячий, пульсирующий.

Юлия, всё ещё в халате, сползшем с одного плеча, и в блестящих чулках, опустилась на колени сбоку от него. Она повернулась к нему спиной — точнее, боком и спиной одновременно, — и её огромная, сочная, упругая попка оказалась прямо перед его лицом, на расстоянии вытянутой руки. Светлые чулки с кружевными резинками подчёркивали плавные изгибы бёдер, а между ними, в ложбинке, виднелась та самая гладкая, нежная, побритая специально для него киска, уже влажно блестевшая в полумраке.

Рома замер, любуясь открывшимся видом.

— Боже, Юля... — выдохнул он. — Твоя попка... это просто произведение искусства.

Она покраснела и опустила голову, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Он протянул руку и погладил её ягодицу — сначала одну, потом другую. Ладонь скользила по гладкому чулку, по кружеву, по нежной коже выше. Юлия вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

— Какая сочная... — прошептал Рома, сжимая её плоть. — Я могу любоваться этим часами.

— Рома, ты просил другое, — напомнила она смущённо.

— Одно другому не мешает, — он ухмыльнулся. — Давай, Юль. Я жду.

Она наклонилась над его пахом. Её волосы рассыпались по его животу, и он почувствовал их прохладный шёлк. Потом её губы коснулись головки — робко, почти невесомо. Рома замер, сдерживая дыхание.

— Вот так... — прошептал он. — Умница...

Она провела языком по головке — сначала несмело, потом увереннее. Вспомнила, как это было на острове. Вспомнила его стон, его дрожащие пальцы в её волосах. И начала двигаться — вбирая его в рот, обводя языком, посасывая, пробуя на вкус.

— Да... — выдохнул Рома, откидывая голову на подушку. — Именно так... Ты невероятная... Ты просто умница, Юля...

Он продолжал гладить её ягодицы — то одну, то другую, разводя их, любуясь открывающейся картиной. Его пальцы скользнули между бёдер и нащупали её киску — гладкую, горячую, уже очень сочную. Влажную от возбуждения, которое она пыталась скрыть.

Юлия вздрогнула, когда его пальцы коснулись её складочек, но не остановилась. Наоборот — она инстинктивно подалась назад, навстречу его ладони.

— Какая ты мокрая... — прошептал он, лаская её. — Тебе же нравится это. Нравится делать мне приятно.

Она не ответила — только застонала, не выпуская его изо рта, и стон этот отозвался вибрацией в его теле.

Рома дал ей наслаждаться процессом ещё минуту, а потом, не прекращая поглаживать её киску, снова заговорил:

— Юль... я тут подумал... Макс ведь реально в тебя влюблён. По уши.

Она замерла на мгновение, но потом продолжила — возможно, просто не хотела прерываться.

— Он после той дискотеки сам не свой. Говорит, никогда такой женщины не видел. Что ты само совершенство.

Юлия оторвалась от его члена и повернула голову. Её пухлые губы блестели, дыхание было тяжёлым.

— Рома, прекрати. Пожалуйста. Он ровесник моего сына. Алёше восемнадцать. Максу тоже. Я не думаю о нём... в этом плане. И не хочу думать.

— Но я ведь тоже ровесник твоего сына, — спокойно заметил Рома. — Мне тоже восемнадцать. Однако это не мешает нам трахаться.

Юлия вспыхнула.

— Это другое! Ты... ты другой. С тобой всё... иначе. Я сама не знаю, как это вышло.

— Ну вот видишь, — Рома мягко, но настойчиво притянул её голову обратно к своему паху. — Продолжай, пожалуйста. У тебя так хорошо получается.

Она послушалась. Её губы снова сомкнулись вокруг его плоти, и Рома на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением. Но разговор он не оставил.

— Я просто переживаю, — продолжал он, поглаживая её киску всё более откровенно, раздвигая влажные складки пальцами, проникая чуть глубже, — что влюблённый мужчина может натворить глупостей. Из ревности, например.

Юлия снова замерла. На этот раз она не отрывалась, но движения её замедлились.

— Ты о чём? — спросила она, приподняв голову лишь на секунду.

— О Максе, — Рома говорил спокойно, почти лениво, продолжая ласкать её пальцами. Его средний палец скользнул внутрь — горячо, влажно, туго, — и Юлия тихо застонала, не в силах сдержаться. — Он знает наш секрет. Он видел нас. И он ревнует. Дико ревнует. А ревнивый пацан, который к тому же сохнет по женщине, может сболтнуть лишнего. Просто чтобы отомстить.

— Но ты же сказал, что он будет молчать! — в голосе Юлии снова прорезалась тревога. Она хотела поднять голову, но Рома опять надавил на затылок, удерживая её на месте.

— Я надеюсь, что будет, — ответил он, продолжая ритмично поглаживать её киску, чувствуя, как она течёт по его пальцам. — Но я не могу гарантировать. Понимаешь? Он мой друг, но он помешан на тебе. А когда мужик помешан — он непредсказуем.

Юлия застонала — на этот раз не то от удовольствия, не то от досады. Его палец двигался в ней, его большой палец тем временем ласкал клитор — гладкий, твёрдый, невероятно чувствительный после бритья, — и её тело предавало её, отвечая на ласки, выгибаясь навстречу, истекая соком.

— Что же делать? — прошептала она, оторвавшись от него на секунду.

— Не знаю, — Рома пожал плечами, продолжая ласкать её. — Но я что-нибудь придумаю. Ты главное продолжай. Не останавливайся. У тебя так классно получается.

Она снова взяла его в рот — глубже, чем раньше, словно пытаясь заглушить тревогу действием. Рома застонал, чувствуя, как её язык скользит по его плоти, как её губы плотно обхватывают ствол.

— Умница... — прошептал он. — Ты моя умница... Я что-нибудь придумаю... Ты только не останавливайся...

— --

Рома почувствовал, что ещё немного — и он кончит прямо ей в рот. Это было бы сладко, но сегодня у него были другие планы. Он запустил пальцы в её волосы и осторожно, но настойчиво оттянул её голову назад. Юлия оторвалась от его члена с влажным звуком, губы её блестели, дыхание было тяжёлым, глаза — затуманенными.

— Иди сюда, — прошептал он, подтягивая её вверх, на себя.

Она послушно, как в полусне, переползла на кровать и легла на спину, раскинув волосы по подушке. Халат окончательно распахнулся, открывая её тело — грудь, живот, гладкий лобок, блестящие чулки на стройных ногах. Рома на мгновение залюбовался: она была как дорогая конфета в полупрозрачной обёртке — шёлк, капрон, кружево, и под всем этим горячая, податливая плоть.

— Презерватив, — напомнила она, и голос её прозвучал хрипловато после минета.

— Достань сам, — попросила она, кивнув на тумбочку.

Рома потянулась, выдвинул ящик и достал оттуда большую пачку — новую, нераспечатанную. Рома приподнял бровь.

— Ты заранее подготовилась?

— Запаслась, — она смущённо улыбнулась. — На всякий случай.

— Умница, — он поцеловал её в плечо. — А теперь надень на меня. Сама.

Она замерла, глядя на презерватив в своих пальцах.

— Я... я никогда этого не делала. Олег всегда сам.

— Тем более пора научиться, — Рома откинулся на подушку, заложив руки за голову. — Это не сложно. Просто раскатай. Я покажу.

Юлия, краснея, склонилась над его пахом. Её пальцы дрожали, когда она приставила резинку к головке. Первая попытка не удалась — презерватив не раскатывался, она перепутала стороны.

— Переверни, — подсказал Рома. — Бывает.

Она тихо выругалась себе под нос, отчего он рассмеялся, и попробовала снова. На этот раз получилось — тонкий латекс послушно скользнул вниз, обтягивая ствол. Юлия выдохнула с облегчением.

— Вот и всё, — сказал Рома. — Ты справилась.

— Кошмар, — пробормотала она. — Я чувствую себя школьницей на уроке анатомии.

— Зато теперь умеешь, — он потянул её на себя. — Иди сюда.

Она легла на спину, и Рома устроился между её разведённых коленей. Но прежде чем войти, он повернулся к ночнику и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в полную темноту — только бледный свет фонаря с улицы просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене размытые полосы.

— Зачем? — спросила Юлия.

— Чтобы нас не увидели в окно, — ответил он, направляя член. — Мы же не хотим повторения той ночи?

Она не ответила — только вздрогнула, когда он начал входить. Медленно, до конца, чувствуя, как её тело раскрывается навстречу, обхватывает его тугим, горячим кольцом. Оба застонали одновременно.

Рома начал двигаться — сначала плавно, размеренно, давая ей привыкнуть. Кровать заскрипела. Юлия обхватила его ногами за талию, чулки скользнули по его бокам.

— Юля... — прошептал он, не прекращая толчков. — Я хочу спросить тебя кое о чём.

— О чём? — её голос дрожал в такт движениям.

— О Максе.

Она застонала — на этот раз с досадой.

— Рома, опять?! Я же просила...

— Подожди, — он не останавливался, входя в неё глубоко, размеренно, так, что спинка кровати начала постукивать о стену. — Я серьёзно. Ты могла бы переспать с ним? Чтобы он держал язык за зубами?

— Рома! — в её голосе смешались возмущение, стыд и — где-то на дне — стон удовольствия.

— Я просто спрашиваю. Могла бы?

— Ты... ты с ума сошёл... — она попыталась сказать это строго, но он толкнулся особенно глубоко, и последнее слово утонуло в сдавленном вскрике.

— Просто ответь. Да или нет.

Она не ответила. Только застонала громче, вцепившись пальцами в его плечи, подаваясь бёдрами навстречу. Рома воспринял это как разрешение продолжать — и разговор, и всё остальное.

Одной рукой он продолжал удерживать её за бедро, а второй — незаметно, на ощупь — нашарил на тумбочке телефон. Пальцы привычно скользнули по экрану, нашли контакт «Макс», нажали «позвонить». Он сразу же сбросил вызов — как договаривались. Дозвон.

Телефон снова лёг на тумбочку экраном вниз.

Юлия ничего не заметила. Она лежала с закрытыми глазами, запрокинув голову, и её тело двигалось в такт его толчкам. Халат сбился куда-то под спину, одна грудь выскользнула наружу и подпрыгивала при каждом ударе. Чулки блестели в полумраке, придавая ей вид порочный и невинный одновременно.

Дверь скрипнула.

Юлия распахнула глаза. Её тело напряглось.

— Рома... — прошептала она, вглядываясь в темноту. — Там кто-то вошёл. Я слышала...

— Тебе показалось, — он не остановился. Его бёдра продолжали двигаться, входя в неё раз за разом, и кровать скрипела, заглушая все остальные звуки.

— Нет... я слышала... там, у двери...

Она попыталась приподняться на локтях, но Рома навалился на неё всем телом, прижимая к матрасу, и поцеловал — глубоко, жадно, не давая говорить. Одновременно он вошёл в неё особенно сильно, и Юлия застонала прямо в его губы — стон этот прозвучал почти жалобно, но вместе с тем до неприличия сладко.

— Тише, — прошептал он, отрываясь от её рта. — Не бойся. Это Макс.

Она замерла. На несколько секунд в комнате повисла тишина — только их дыхание, только тихий скрип кровати, на которой Рома всё ещё продолжал двигаться.

— Что?! — голос Юлии сорвался на шёпот. — Рома, что ты...

Она начала вырываться — упёрлась ладонями ему в грудь, попыталась сдвинуть его с себя. Но Рома был тяжелее и сильнее. Он лежал на ней, не давая выбраться, и продолжал двигаться — плавно, ритмично, словно ничего не произошло.

— Тише, тише, — повторял он, покрывая её лицо поцелуями — в щёки, в нос, в приоткрытые губы. — Всё хорошо. Это просто Макс. Он свой.

— Свой?! — Юлия почти всхлипнула. — Рома, прекрати! Слезь с меня! Ты с ума сошёл!

— Юля, — его голос стал твёрже, но по-прежнему нежным. — Послушай меня. Послушай.

Она замерла, тяжело дыша. Её сердце колотилось где-то в горле, ладони упирались в его плечи, но она перестала вырываться — на секунду, на мгновение, просто чтобы услышать, что он скажет.

— Макс — наш друг, — продолжал Рома, не прекращая двигаться. — Он никому не скажет. Но ему нужно быть частью этого. Понимаешь? Ему нужно увидеть. Почувствовать. Иначе он сломается. А сломанный пацан опасен.

— Ты... ты всё подстроил, — прошептала она. — Ты с самого начала...

— Я позаботился о нас, — поправил он и снова поцеловал её. На этот раз мягче, нежнее, словно извиняясь. — О тебе. О нашем секрете. Обо всём.

Юлия всхлипнула, но тело её предавало. Рома продолжал двигаться внутри неё — медленно, глубоко, — и её мышцы, её нервы, её разгорячённая плоть отвечали на эти движения. Возбуждение, на мгновение отступившее под волной паники, снова начало подниматься — горячее, томительное, разливающееся от низа живота по всему телу.

— Не надо... — прошептала она, но бёдра её уже сами подались навстречу.

— Всё хорошо, — повторил он, целуя её в шею. — Всё правильно. Ты моя умница. Моя красавица.

Она застонала — тихо, сдавленно, как будто всё ещё пыталась сопротивляться, но уже не могла. Её пальцы, только что упиравшиеся в его грудь, скользнули вверх и обхватили его за плечи. Она обмякла под ним, перестав вырываться, и её дыхание снова стало частым и неровным — от удовольствия, не от страха.

Рома, продолжая двигаться, чуть повернул голову в сторону двери и кивнул — едва заметно, но достаточно, чтобы Макс, стоявший в темноте, понял.

— Тумбочка, — одними губами произнёс Рома.

Макс сделал шаг вперёд. В бледном свете фонаря, просачивающемся сквозь шторы, его силуэт был напряжённым, как натянутая струна. Он шёл босиком, в одних шортах, и дыхание его было таким же тяжёлым, как у них на кровати.

Он нащупал на тумбочке пачку презервативов. Пальцы дрожали, когда он разрывал фольгу. Затем он стянул шорты, и они бесшумно упали на пол. В полумраке блеснула влажная головка его члена — он был готов, он был готов с того самого момента, как вошёл в комнату.

Юлия не видела этого. Она лежала с закрытыми глазами, и Рома целовал её, не давая опомниться, не давая осознать до конца, что происходит. Его бёдра двигались ритмично, кровать скрипела, и этот скрип заглушал все остальные звуки — тихий шелест фольги, шаги босых ног по полу, дыхание третьего человека в комнате.

Макс раскатал резинку. Сделал ещё один шаг к кровати. И замер, ожидая сигнала.

— --

Рома двигался всё быстрее, и Юлия чувствовала, как внутри разрастается знакомая горячая волна — та самая, что накрывает с головой, заставляя забыть обо всём. Её пальцы впивались в плечи Ромы, ноги в чулках скользили по его бокам, дыхание стало частым и прерывистым.

— Рома... я... я сейчас... — простонала она, и стон этот был сладким, протяжным, идущим откуда-то из самой глубины её существа.

Она уже не думала ни о муже, ни о сыне, ни о третьем человеке в комнате. Весь мир сузился до одной пульсирующей точки, до одного ритма, в котором их тела двигались как единое целое. Оргазм подступал — тягучий, неотвратимый, ослепительный.

И в этот самый миг Макс не выдержал. Он шагнул к кровати, и матрас прогнулся под его весом. Его ладонь с влажным шлепком опустилась на бок Ромы.

— Всё, Ром, теперь моя очередь, — голос его дрожал, но в нём звучала решимость человека, который слишком долго ждал.

Рома замер. Потом, не говоря ни слова, вышел из Юлии — резко, одним движением, оставив её пустой, влажной и дрожащей на скомканных простынях. Он откатился в сторону, встал с кровати и сделал шаг назад, уступая место товарищу.

Юлия распахнула глаза. В полумраке она увидела, как Рома поднялся, как его место занял другой — худой, угловатый, со светлыми волосами и горящими, безумными от возбуждения глазами. Макс. Тот самый Макс, который ровесник её сына. Тот самый Макс, который «все уши прожужжал» про неё.

Непонимание застыло в её глазах. Она посмотрела на Рому — растерянно, почти по-детски, словно ища у него объяснения. Словно спрашивая: «Что происходит? Ты же говорил — всё будет хорошо? Ты же говорил — только мы?»

Но Рома не ответил на её взгляд. Он сделал ещё шаг назад, потом поднял с пола свои шорты и, пятясь к двери, натянул их. На губах его играла та самая улыбка — довольная, хищная, всё знающая наперёд.

— Дальше сами, ребята, — сказал он негромко и вышел в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Юлия осталась на кровати одна с Максом. Она хотела возмутиться. Хотела закричать, остановить это безумие, потребовать, чтобы Макс ушёл. Но сил не было. Тело, только что бывшее на грани оргазма, дрожало и не слушалось. Мышцы были ватными, голова кружилась, а внизу живота всё ещё пульсировало то самое, горячее, что так и не получило разрядки. Она была слишком разогрета, слишком близка к краю, чтобы сопротивляться.

Макс устроился между её разведённых ног. Его движения были неуклюжими, торопливыми, совсем не такими плавными и уверенными, как у Ромы. Он был худее — рёбра проступали под кожей, плечи были острее, мышцы не такими рельефными. От него пахло другим — дешёвым дезодорантом, юношеским потом, волнением.

Юлия молча смотрела на него, и в её глазах всё ещё стоял вопрос. Но когда он направил свой член, она не сопротивлялась. Её руки сами легли ему на талию — не толкая, не притягивая, просто обозначая присутствие.

Макс начал входить. И в этот момент глаза Юлии расширились. Он был толще. Заметно, ощутимо толще Ромы. Там, где Рома скользил туго, но легко, Макс входил с трудом, растягивая её, заполняя до предела. Его головка была крупнее, ствол — массивнее, и даже несмотря на то, что Юлия была мокрой настолько, что хлюпало при каждом движении, её тело на мгновение взбунтовалось, не желая принимать такой объём.

— А-а-а... — вырвалось у неё — протяжный, низкий стон, в котором смешались удивление, боль и странное, запретное удовлетворение.

Но разгорячённая, истекающая соком киска не подвела. Мышцы, размягчённые ласками Ромы, послушно раскрылись, обхватывая новую плоть, подстраиваясь под неё. Макс вошёл до конца и замер на секунду, давая ей привыкнуть. Его лицо в полумраке выражало нечто среднее между экстазом и шоком — он, казалось, сам не мог поверить, что это происходит наяву.

Юлия перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылся Рома. Влажный блеск в её глазах мог быть слезами, а мог быть просто отражением ночника. Она не сказала ни слова. Только прикрыла глаза и снова опустила голову на подушку, чувствуя, как Макс начинает двигаться — неуверенно, рывками, но с каждой секундой всё более жадно и напористо.

Кровать заскрипела в новом ритме.

— --

Максим, почувствовав, что она приняла его, начал ускорять темп. Сначала неуверенно, рывками — сказывалось отсутствие опыта, — но постепенно его движения стали ритмичнее, глубже, напористее. Кровать заскрипела громче, в такт его толчкам, и этот звук заполнил комнату, смешиваясь с влажными, неприличными шлепками их тел.

Юлия, ещё минуту назад лежавшая в прострации, начала оживать. Её дыхание снова стало частым, губы приоткрылись, и с них сорвался первый тихий стон — почти против воли. Тело, не получившее разрядки с Ромой, требовало своего, и теперь, растянутая, заполненная до предела, она чувствовала, как возбуждение возвращается — уже другое, более острое, почти болезненное.

Макс, осмелев, взял её правую ногу и задрал себе на плечо. Юлия охнула — поза стала глубже, он вошёл под новым углом, доставая до каких-то особенных, ранее не тронутых точек. Благодаря многолетней хореографической растяжке её тело послушно раскрылось, нога легла на плечо Макса, как на балетный станок, и бёдра раздвинулись шире, позволяя ему проникать ещё глубже.

— Боже... — выдохнула она, чувствуя, как ощущения обостряются до предела.

Каждое движение Макса теперь отдавалось электрическим разрядом где-то в самой глубине. Её клитор, всё ещё невероятно чувствительный после бритья и ласк Ромы, тёрся о его лобок при каждом толчке. Мышцы сжимались вокруг его толстого члена, и она чувствовала, как волна подступает — стремительная, горячая, неудержимая.

— Я... я сейчас... — попыталась предупредить она, но слова утонули в протяжном, сладком стоне.

Оргазм накрыл её бурно. Юлия выгнулась дугой, вцепившись пальцами в простыни, и закричала — негромко, сдавленно, но так откровенно, что у Макса перехватило дыхание. Её тело содрогалось, мышцы пульсировали, сжимаясь вокруг него, и он замер, давая ей пройти через это, чувствуя, как она кончает на его члене — горячо, влажно, неистово.

Несколько мгновений она лежала без движения, тяжело дыша, раскинув руки. Нога всё ещё была на плече Макса, чулок блестел в полумраке, грудь вздымалась и опускалась. Глаза её были закрыты, на щеках горел лихорадочный румянец, и она была так прекрасна в этот момент — разгорячённая, удовлетворённая, полностью отдавшаяся ощущениям, — что Макс залюбовался.

Он дал ей отдышаться — ровно столько, сколько смог вытерпеть. А потом, всё ещё оставаясь внутри, потянулся к ночнику.

— Что ты делаешь? — прошептала Юлия, но было поздно.

Щелчок — и комнату залил мягкий, жёлтый свет.

Юлия зажмурилась на секунду, потом распахнула глаза. И увидела всё. Макса — худого, светловолосого, с приоткрытым ртом и безумным от страсти взглядом, стоящего между её разведённых ног. Себя — голую, если не считать чулок, с задравшимся под спину халатом, с блестящей от испарины грудью, с влажными бёдрами. Его член, всё ещё погружённый в неё до основания, — толстый, покрасневший, блестящий от её соков. И комнату — разгромленную, пропахшую сексом, с разбросанными по полу шортами и пустой пачкой презервативов на тумбочке.

— Зачем ты включил?.. — начала она, но Макс уже начал двигаться снова. Медленно, глядя на неё сверху вниз, любуясь каждой деталью. Его взгляд скользил по её телу, и в этом взгляде было столько голода, столько обожания, что Юлия вдруг замолчала. Ей стало... не стыдно. Странно. Словно свет, которого она так боялась, на самом деле делал происходящее ещё более реальным, ещё более запретным и оттого ещё более возбуждающим.

Макс продолжал трахать её, не сводя глаз с её лица, с её груди, с того места, где их тела соединялись. И Юлия, прикрыв глаза, снова начала постанывать — тихо, в такт его движениям, уже не сопротивляясь, уже не отрицая того, что происходило.

— --

Макс вышел из неё медленно, нехотя, и его член блестел в свете ночника. Он тяжело дышал, но в глазах его горел всё тот же голод — ненасытный, отчаянный, почти мальчишеский в своей неприкрытости.

— Покажи мне свою попку, — попросил он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста. Я так долго мечтал увидеть её вот так... только для меня.

Юлия на мгновение замерла. Потом медленно, не говоря ни слова, перевернулась на живот. Движения её были плавными, почти ленивыми, но в них чувствовалась особая грация — та, что вырабатывается годами у балетного станка. Халат окончательно сбился, и она сбросила его, оставшись только в чулках.

Она поднялась на колени, опираясь на локти, и прогнула спину — глубже, чем обычно на тренировках, — выставляя напоказ то, о чём грезили все мальчишки в отряде. Её огромная, сочная, упругая попа поднялась перед ним во всей красе: две идеальные полусферы, обтянутые блестящими чулками с кружевными резинками, а между ними — гладкая, влажная, ещё хранящая следы его вторжения киска.

Она повернула голову и посмотрела на него через плечо. Взгляд её был томным, тяжёлым от пережитого удовольствия, но в нём читалось что-то новое — любопытство, смешанное с осознанием собственной власти. Она видела его лицо. Видела, как он смотрит. И от этого взгляда — жадного, ошеломлённого, почти благоговейного — внутри разливалось странное, пьянящее тепло.

«Вот чего ты хотел, — подумала она, и мысль эта была обращена не то к Максу, не то к себе самой. — Вот на что вы все смотрели. На что Рома смотрел. На что ты смотрел. Смотри. Это всё для тебя».

Она чуть покачала бёдрами — медленно, гипнотически, словно танцуя под музыку, которую слышала только она. Её кожа, всё ещё хранившая лёгкий загар, матово блестела медью в жёлтом свете ночника. Тени пролегли в ложбинке между ягодиц, подчеркнули изгиб талии, скользнули по рёбрам, по лопаткам, по разметавшимся по подушке волосам.

Руки её были под подушкой, голова лежала на ней щекой, и в этой позе — расслабленной, но откровенной, покорной, но в то же время дразнящей — она была воплощением всего, о чём он мечтал все эти дни.

Макс застыл, не в силах отвести взгляд. Его рот приоткрылся. Он протянул руку и коснулся её ягодицы — осторожно, почти благоговейно, словно боялся, что видение исчезнет. Но оно не исчезло. Плоть под его пальцами была горячей, упругой, настоящей.

— Боже... — прошептал он. — Это ещё лучше, чем я себе представлял.

Юлия не ответила. Она только прикрыла глаза и продолжила покачивать бёдрами — влево-вправо, завораживая его, приглашая, обещая то, ради чего он был готов отдать айфон и не только.

В голове её шумело. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Что я делаю? Я — мать, я — педагог, я — замужняя женщина, а стою на коленях перед мальчишкой, показывая ему...» Но мысль эта была далёкой, приглушённой, как голос за толстой стеной. А здесь, сейчас, в жёлтом свете ночника, была только она — и этот худой светловолосый парень, который смотрел на неё так, будто она была смыслом его жизни. И ей это нравилось. Боже, как же ей это нравилось.

— --

Макс провёл ладонями по её ягодицам — медленно, с наслаждением, сжимая упругую плоть, разводя полусферы в стороны и отпуская, глядя, как они вновь смыкаются, подрагивая. Затем его пальцы скользнули ниже, между бёдер, нащупали горячую, всё ещё влажную киску. Он погладил её — нежно, почти лениво, размазывая выступившую влагу, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Но ждать больше он не мог.

Пристроившись сзади на коленях, он взял свой член в ладонь и провёл головкой по её складочкам — вверх-вниз, медленно, поддразнивая, едва касаясь, но не входя. Головка скользила по гладкой коже, по клитору, по самому входу, и Юлия тихо, сдавленно застонала, уткнувшись лицом в подушку.

Она поднялась на локтях и посмотрела на него через плечо. В её глазах — тёмных, затуманенных, с расширенными зрачками — читалось уже не смущение, а откровенное, жадное нетерпение. Брови были сведены, пухлые губы приоткрыты, и взгляд этот был красноречивее всяких слов.

Макс погладил её ягодицу, наслаждаясь её видом, её позой, её ожиданием. Он медлил — не из жестокости, а из желания растянуть этот миг, запомнить его навсегда. Но Юлия больше не могла ждать.

Она подалась назад — резко, решительно, — и круговыми движениями бёдер, словно танцуя, сама насадилась на его член. Головка раздвинула складки, вошла, и следом весь ствол погрузился в неё до основания. С губ Юлии сорвался низкий, гортанный стон — в нём было облегчение, удовольствие и что-то ещё, почти животное.

— Ого! — выдохнул Макс, и его лицо озарилось восторгом. — Вот так... Да ты хорошая девочка... Очень хорошая девочка...

Юлия вздрогнула от этих слов. «Хорошая девочка». Странно — её, взрослую женщину, мать, назвал «девочкой» этот худой мальчишка, и вместо того чтобы возмутиться, она почувствовала, как внутри разливается горячая волна удовольствия. От похвалы. От этой простой, почти детской похвалы.

Макс начал двигаться — медленно, с расстановкой, наслаждаясь каждым толчком. Его ладони лежали на её бёдрах, придерживая, направляя, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей при каждом движении. Он охаживал её — именно охаживал, не трахал, — как делают с чем-то драгоценным, чем-то, что боишься сломать.

А Юлия, раскачиваясь в такт его движениям, вдруг поймала себя на странной мысли. Она представила себя кобылой — породистой, горячей, норовистой, которую умелый объездчик наконец покорил, приучил к седлу, к узде, к прикосновениям. И теперь этот объездчик — Рома — передал поводья другому ездоку, младшему, но такому же жадному до скачки. И она, кобыла, приняла нового седока, подчинилась ему, несёт его на себе, и от этого подчинения — странного, извращённого, запретного — получает удовольствие, какого никогда не знала раньше.

«Он меня передал, — промелькнуло в голове. — Как вещь. Как приз. А я... я позволяю. Я сама насаживаюсь. Сама скачу». Мысль эта должна была вызвать стыд. Но вместо стыда она вызвала новый прилив возбуждения — острого, почти болезненного, от которого низ живота свело сладкой судорогой.

Макс между тем начал наращивать темп. Его пальцы впились в её бёдра сильнее, дыхание стало чаще, толчки — глубже и резче. Он провёл ладонью по её спине — властно, собственнически, — проследил линию позвоночника до самой шеи, а потом зарылся пальцами в её волосы и потянул на себя.

Юлия охнула и выгнулась — спина изогнулась дугой, голова запрокинулась назад, грудь выпятилась вперёд. Теперь он трахал её быстро, жёстко, с откровенным, ничем не сдерживаемым напором, и её стоны стали громче, чаще, перешли почти в крик.

— Да... да... вот так... — шептал Макс, наматывая её волосы на кулак. — Ты моя хорошая девочка... моя...

Юлия чувствовала, как оргазм подступает — неумолимо, как цунами, как волна, которую невозможно остановить. Её тело сжималось вокруг его члена, мышцы пульсировали, перед глазами плыли цветные круги.

— Я... я сейчас... — выдохнула она и закричала — громко, протяжно, уже не сдерживаясь, не заботясь о том, кто может услышать.

Её оргазм совпал с его — Макс, почувствовав, как она сжимается вокруг него, как пульсирует её киска, как она кричит, не выдержал и кончил сам, с глухим, почти звериным рычанием, вколачиваясь в неё последними, самыми глубокими толчками.

Несколько мгновений они стояли неподвижно — она на коленях, выгнутая, с запрокинутой головой, он сзади, всё ещё внутри неё, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её затылок. Чулки блестели в свете ночника, волосы рассыпались по плечам, и в комнате пахло сексом, потом и чем-то сладким — её духами, которые так и не выветрились.

Потом он медленно вышел, стянул презерватив и рухнул на кровать рядом с ней. Юлия опустилась на живот, раскинув руки, и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, тело было чужим, невесомым, как будто она только что сбросила с себя что-то тяжёлое и теперь парила в невесомости.

И сквозь эту невесомость, сквозь шум крови в ушах, в голове её билась одна-единственная мысль — ясная, спокойная и оттого почти пугающая:

«А ведь это только начало».