Лёша вышел на крыльцо, постоял секунду, вдыхая ночной воздух, а потом, сам не зная зачем, побрёл вниз, к морю. Ноги несли его по тропинке, мимо спящих корпусов, мимо столовой, к обрыву, где в темноте шумели волны. Он сел на нагретый за день песок, обхватил колени руками и уставился на чёрную воду, на которой дрожала лунная дорожка. В голове было пусто. И в то же время слишком много всего. Голоса Ромы, Макса, Антона всё ещё звучали в ушах. «Она сама ко мне прижималась». «Я её за задницу хватал». «Женщина, которая позволяет себя трогать в темноте на танцполе, — она уже твоя». Мама. Его мама. Алёша сжал зубы, впился пальцами в колени, чувствуя, как под ногтями пульсирует кровь. Он пытался представить то, что они описывали, — и не мог. Потому что мама для него всегда была кем-то другим. Нежной. Правильной. Той, кто читает на ночь, гладит по голове, ругает за двойки и печёт пироги. А не той, кто «прижимается» к чужому парню в полутьме танцпола. Но, может быть, они врут? Придумывают? Хвастаются? Алёша отбросил эту мысль сразу. Он сам видел. Видел, как Рома вцепился в мамину попку, как она не оттолкнула его, как её голова откинулась назад. Сомнений не было. И всё же… Он просидел на берегу, наверное, с полчаса. А то и больше. Луна поднялась выше, ветер стал холоднее, но ему было всё равно. Мысли ворочались в голове тяжёлыми, неуклюжими комьями. Что ему делать? Рассказать отцу? И что сказать? «Папа, мама танцевала с парнем, и он трогал её за задницу»? Отец не поверит. Или поверит — и тогда начнётся скандал, развод, слёзы. А мама? Что будет с мамой? Пойти к директору лагеря? Но тогда маму уволят. И будет позор на всю область. Поговорить с мамой самому? Сказать: «Я всё знаю, прекрати»? А что он скажет? Как посмотрит ей в глаза? Он вдруг понял, что лучшее, что он может сделать, — это ничего не делать. Мама — взрослая, умная, замужняя женщина. Она не девочка. Она сама разберётся. Сама решит, когда остановиться. А его дело — делать вид, что он ничего не знает. «И не лезть», — мысленно приказал себе Алёша. Он поднялся с песка, отряхнул штаны и пошёл обратно к корпусу. Дискотека, наверное, уже закончилась, но он не хотел встречаться с ребятами. Не сегодня. Лучше сразу лечь спать и сделать вид, что он уснул ещё час назад. Когда он подходил к зданию, почти все окна были тёмными. Только в одном — в их комнате — горел тусклый, желтоватый свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутую занавеску. Алёша замер. Он знал, что Рома, Макс и Антон должны быть на дискотеке. Кто тогда в комнате? Может, забыли выключить? Он бесшумно, крадучись, приблизился к окну. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы похолодели. Он сам не знал, почему боится. И чего именно. Занавеска была задёрнута не до конца — оставалась щель шириной в ладонь. Алёша медленно, боясь дышать, заглянул в неё. Свет настольной лампы падал на кровать. На его кровать. Ту самую, на которой он спал каждую ночь. Белые простыни были скомканы, подушка съехала на пол. А на кровати… Сначала Алёша увидел ноги. Женские ноги — стройные, полные, блестящие в жёлтом свете. Чулки. Светлые, с кружевными резинками на середине бедра. Они были задеты высоко, почти к плечам. Туфли упали на пол. Пальцы ног — с аккуратным маникюром — эротично вытянуты, как у балерины. Потом он увидел мужскую фигуру, нависающую сверху. Парень — он узнал Рому по затылку, по широким плечам, по смуглой коже спины — стоял на коленях между этими раздвинутыми ногами. Его бёдра двигались — мерно, сильно, с каким-то животным, неумолимым ритмом. Бледная, напряжённая задница сверкала в свете лампы, мышцы спины перекатывались под кожей при каждом толчке. А между ног — там, куда Рома входил снова и снова, — было влажно, темно, раскрыто. Алёша увидел, как член Ромы, покрытый прозрачной плёнкой презерватива, медленно погружается в маму, скользит по влажным, припухшим складкам, исчезает внутри — и снова появляется, блестящий от смазки. Движение было плавным, почти гипнотическим: входил до конца, замирал на секунду, потом выходил почти полностью, оставляя только головку, и снова толкался внутрь. Алёша смотрел, заворожённый, как чужое тело соединяется с маминым, как она принимает его в себя с каждым разом всё легче и охотнее. Алёша перевёл взгляд выше. Увидел женское тело. Левая грудь была оголена — Рома отодвинул ткань платья и бюстгальтера в сторону, и она свободно колыхалась в такт толчкам, подпрыгивая мягкой, упругой волной. Правая оставалась прикрытой кружевом. Соски на левой груди был розовым, твёрдым. Живот мамы вздымался от частого дыхания, лицо было запрокинуто назад, глаза закрыты, рот приоткрыт. Лицо его мамы. Алёша вдруг почувствовал, как в паху становится тесно, как кровь приливает туда, где быть её не должно. Он испугался этого ощущения — и не мог отвести взгляд. Стыд и возбуждение смешались в один липкий, горячий ком. Он ненавидел себя за то, что его тело откликается на эту картину. Но ничего не мог с собой поделать. Он видел, как Рома наклонился, поцеловал маму в губы — и она ответила. Её руки скользнули по его спине, притягивая ближе. С каждым толчком она выгибалась дугой, и тогда её левая грудь поднималась ещё выше, сосок смотрел прямо на Алёшу через щель в занавеске. Потом Рома задвигался быстрее, почти грубо. Мама застонала — негромко, сдавленно, но Алёша услышал. И этот стон был самым страшным. Потому что в нём не было боли. Было — наслаждение. Алёша отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он прислонился спиной к холодной стене и зажмурился, пытаясь прогнать картинку, стоявшую перед глазами. Но в голове всё ещё пульсировал ритм — толчок, толчок, толчок. И влажное, непристойное чавканье, которое он слышал сквозь стекло. «Мама… мама… мамочка…» — билось в голове. Он хотел закричать. Разбить стекло. Ворваться туда и… и что? Вытащить её? Ударить Рому? Сказать: «Ты как можешь, ты же замужем, ты же моя мать»? Она взрослая, умная, замужняя. Она сама разберётся. Эти слова, которые он сам себе говорил минуту назад, теперь казались издевательством. Какая, к чёрту, «разберётся»? Она лежит под молодым парнем почти мальчишкой, которого знает три дня! На его, Алёшиной, кровати! В чулках, с раздвинутыми ногами, с оголённой грудью… Алёша медленно отошёл от окна, стараясь ступать бесшумно. Он не мог туда войти. Не сейчас. Не когда там ещё… не когда они… Он присел на корточки за углом корпуса, обхватил голову руками и замер. В ушах всё ещё стоял тот стон. Перед глазами — блеск чулок, ритмичные движения бледной мужской задницы, грудь мамы, подпрыгивающая в такт чужой страсти. И собственное, предательское возбуждение в паху, которое никак не проходило. Неизвестно, сколько прошло времени — пять минут или полчаса. Наконец он услышал, как скрипнула дверь их комнаты, а потом — быстрые шаги по коридору. Шлёпанье босых ног. Женские. Он выглянул из-за угла. Увидел маму — в том же белом платье, с растрёпанными волосами, прижимающую к груди туфли. Она почти бежала по коридору, не оглядываясь. Потом скрылась в своей комнате. Дверь тихо щёлкнула. Алёша выждал ещё минуту. Подошёл к окну снова — занавеска теперь была задёрнута плотно. Свет горел, но внутри было тихо. Он толкнул дверь в комнату. Рома уже лежал на своей кровати — на боку, лицом к стене, натянув одеяло до пояса. Дышал ровно, как будто спал или делал вид. Рома зашёл в ванную, прсмотрел на себя в зеркало включив холодную воду умыл лицо как будто пытаясь стереть себе память. взгляд упал на пусорное ведро в котором поблёскивал завязанный узлом презерватив. Он прошёл к своей кровати, рухнул на неё лицом в подушку она была ещё влажной итёплой. натянул одеяло до макушки. Закрыл глаза. В носу всё ещё стоял запах секса — пот, смазка, чужое тело. А между ног всё ещё пульсировало то самое, предательское, от которого он никак не мог избавиться. Он лежал не дыша, когда через несколько минут в комнату ввалились Макс и Антон, громкие, возбуждённые, пахнущие потом и дешёвым одеколоном. — О, вы уже здесь? — удивился Макс, оглядывая комнату. — А мы вас везде искали. Лёш, ты куда пропал? А Рома? — Голова болела, — буркнул Алёша, не поворачиваясь. — Я сразу пошёл в комнату, — сказал Рома, не меняя позы и не поворачиваясь. Голос его был спокойным, чуть сонным. — Устал. Лёху потом встретил. Макс хотел что-то спросить, но Антон дёрнул его за рукав: — Да ладно, завтра расскажут. Спать охота. Они разделись в темноте, бросили шмотки на стулья и рухнули на свои кровати. Алёша лежал с открытыми глазами, глядя в стену. Он не знал, что ему теперь делать. И знал только одно: он больше никогда не будет прежним. И никогда не сможет забыть то, что видел. И никогда не простит ни маму, ни Рому — за то, что они заставили его хотеть того, чего он хотеть не должен. Алёша уснул только под утро. Он лежал на спине, глядя в потолок, пока серый рассвет не начал пробиваться сквозь щели в шторах. Мысли ворочались медленно, тяжело, как камни. И когда веки наконец сомкнулись, снаружи уже запели первые птицы. Разбудил его голос Макса — громкий, нетерпеливый. — Рома! Рома, ты спишь, что ли? Да вставай уже! Алёша приоткрыл один глаз. В комнате было светло — солнце стояло высоко. Рома лежал на своей кровати, ещё не вставал. Алёша заметил, что он единственный в комнате — Макс уже сидел на своей кровати, а Рома только просыпался. Антона не было, видимо, ушёл раньше. — Чего орёшь? — спросил Рома недовольно, садясь. — А ты чего молчишь? — Макс подскочил к нему, присел на корточки. — Вчера же… ты же… Ну? Рассказывай! Я сгораю уже! Рома покосился на кровать Алёши. Тот уже закрыл глаза, делая вид, что спит, но дышал неровно. — Потом расскажу, — тихо сказал Рома, кивнув в сторону Алёши. — Выйдем на улицу. — Да он спит! — возмутился Макс, но Рома уже натягивал джинсы. — Выходи, говорю. Макс вздохнул, сунул ноги в шлёпанцы и выскользнул за дверь. Рома оделся, натянул футболку и вышел следом. Дверь тихо щёлкнула. Алёша подождал несколько секунд, потом сел на кровати. Голова кружилась. Он подошёл к окну, осторожно, чтобы не скрипнула рама, приоткрыл створку. Свежий утренний воздух пахнул морем. Он присел на подоконник, прильнул ухом к щели. Рома и Макс стояли под окном, у стены корпуса, в тени. Их голоса доносились приглушённо, но разобрать слова было можно. — Ну давай, — торопил Макс. — Не томи. — Сначала наушники, — усмехнулся Рома. — Ты должен мне их за спор. — Какие наушники? — Макс опешил. — Вчера спорили, что она моя. Ты проиграл. Так что наушники мои. — Да куплю я тебе наушники, куплю! Рассказывай давай! Рома помолчал, видимо, дразня друга. — Ладно. Слушай сюда. Я её заманил — сказал, что ногу подвернул, попросил проводить до комнаты. Она такая вся из себя заботливая, повелась сразу. — А дальше? — Дальше сидим на кровати. Я её поцеловал. Сначала отталкивала — для вида, — потом сама прижалась. Я рукой под юбку полез, в трусики хотел залезть, а она руку оттолкнула, говорит «не надо». Ну, я не настаивал. Стянул ей лифчик, сиську начал мять. Она уже дышит часто, глаза закрыла. Тогда я её завалил прямо на Лёхину кровать. — На Лёхину? — переспросил Макс и хохотнул. — Ага. На Лёхину. Она и не заметила даже. Я трусы стянул, а она мне — «у тебя презерватив есть?». Я говорю «нет», а она говорит возьми в сумке. — Сама взяла ? — Макс присвистнул. — Вот даёт! — Ну, я надел и вдул, — Рома говорил спокойно, лениво, но в голосе сквозила гордость. — Всё как надо. — Красавчик! — Макс хлопнул его по плечу. — Такую милфу завалил! Я горжусь, Ром. Серьёзно. — Да ладно, — Рома отмахнулся, но было видно, что ему приятно. — Сама захотела. Без меня бы не обошлось, но она была готова. — И что, сильно стонала? — не унимался Макс. — Есть немного, — усмехнулся Рома. — А ты потом?.. — Всё, хватит вопросов, — перебил Рома. — Пошли завтракать, а то Юлия Сергеевна будет нас искать. — Да пошли, пошли, — закивал Макс. — Наушники твои, клянусь. Они засмеялись и пошли к крыльцу. Алёша отпрянул от окна, бесшумно скользнул обратно на кровать и натянул одеяло до подбородка. Глаза горели, сердце колотилось где-то в горле. «На Лёхину кровать», — вертелось в голове. — «Сиську начал мять. Презерватив сама дала. Такую милфу завалил». Дверь распахнулась, в комнату ввалились Рома и Макс, за ними — Антон, который подтянулся к ним на крыльце. — Лёх, ты встал? — спросил Макс, заметив, что Алёша сидит на кровати. — Уже, — ответил Алёша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не смотрел на Рому. — Пошли завтракать, — бросил Рома, даже не глядя на него. — Опоздаем — Юлия Сергеевна будет ругаться. Он сказал это с лёгкой, едва заметной усмешкой. Макс прыснул в кулак. Антон сделал вид, что не понял, но губы его тоже дрогнули. Алёша молча натянул джинсы. В голове пульсировало одно и то же: «Завалил на мою кровать. Презерватив сама дала. Милфа». Он вышел из комнаты последним, чувствуя, как взгляд Ромы сверлит спину. В столовую он идти не хотел. Но и оставаться одному в комнате — тоже. Он поплёлся за ребятами, опустив голову и чувствуя, как на его плечи ложится что-то тяжёлое, невыносимое, от чего не было лекарства. Утром Юлия проснулась от яркого солнца, бьющего прямо в лицо — штору забыли задернуть на ночь. Она лежала на голой простыне, скомканной и влажной, и первое, что почувствовала, когда вернулось сознание, была глухая, тянущая боль внизу живота. Между ног саднило. Тело ныло так, будто она накануне отработала две тренировки подряд. Она перевернулась на спину, прикрыла глаза ладонью. Память вернулась не сразу — сначала обрывками, потом яркими, постыдными, горячими картинами. «Всё кончено, — сказала она себе, садясь на кровати. — Это была ошибка. Огромная, глупая ошибка. Больше ничего не повторится. Никогда». Она встала, умылась, оделась в скромные шорты и простую футболку — ничего обтягивающего, ничего вызывающего. Посмотрела в зеркало: под глазами залегли тени, но в целом она выглядела нормально. Открыв дверь в коридор, она нагнулась и увидела на полу сложенный листок бумаги. Письмо. Она подняла его, развернула. Почерк крупный, мужской, с нажимом: «Юля. Вчера был лучший день в моей жизни. Я никогда этого не забуду. Вы — самая красивая, самая желанная женщина, которую я когда-либо видел. Я люблю вас. Рома». Юлия замерла, перечитала несколько раз, потом смяла бумагу и сунула в карман. Сердце колотилось где-то в горле. «Любит, — пронеслось в голове с горечью. — Господи, зачем он пишет это?» На завтраке в столовой она старалась не смотреть в сторону ребят. Сидела с другими вожатыми, пила чай маленькими глотками, но краем глаза видела Рому. Он сидел напротив и не сводил с нее глаз. Улыбался — спокойно, уверенно. После завтрака Юлия решила действовать. Она подошла к нему, когда он выходил из столовой, и тихо сказала: — Рома, подойди, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Они отошли за угол здания, где никого не было. Юлия скрестила руки на груди, словно защищаясь. — Рома, то, что случилось вчера… это была ошибка. Огромная, неправильная ошибка. Мы должны забыть об этом. Навсегда. Ты меня понял? Рома смотрел на нее спокойно, без тени смущения. — Ошибка? — переспросил он тихо. — Юля… я никогда не смогу это забыть. И не хочу. Я люблю вас. С первого дня, как увидел. — Прекрати, — отрезала она, хотя внутри всё дрогнуло. — Ты ребенок. У тебя гормоны играют. Это не любовь. А я взрослая женщина, и я нарушила все возможные границы. Так больше не повторится. — Повторится, — уверенно сказал Рома, делая шаг вперед. — Вы сами этого хотите. Я видел ваши глаза вчера. Вы не были против. Вы… вы сказали «быстрее». Юлия покраснела до корней волос. — Замолчи, — прошептала она. — Пожалуйста, замолчи. — Я приду к вам после завтрака, — сказал Рома. — Мы всё обсудим. Спокойно. Тет-а-тет. Хорошо? Он не ждал ответа. Развернулся и ушел, оставив Юлию стоять в тени здания, прижимающей ладони к горящим щекам