— К-конечно, помогу, — выдавил Анатолий, и голос его сорвался на верхнюю ноту, как у мальчишки перед доской.

Он опустился на корточки рядом с клумбой, протянул руку к сухому стеблю сорняка, но пальцы не слушались — они тряслись мелкой дрожью, и корень выскальзывал, потому что Анатолий смотрел не на сорняк, а на грудь, которая качалась в сантиметрах от его запястья. Сосок — толстый, тёмный, набухший — торчал прямо в его сторону, как будто нацелившись. Лена не шевелилась, чтобы поправить платье. Она лишь чуть повернула корпус, и грудь качнулась ещё раз, медленно, тяжело.

Анатолий дёрнул корень. Тот поддался, и комья земли брызнули на её предплечье. Лена выпрямилась, отряхивая руку, и в этот момент её взгляд скользнул вниз — к его джинсам.

Бугор был невозможно не заметить. Ткань натянулась, обозначив контур крепкого, упругого стояка, который тянулся вдоль левого бедра. Анатолий инстинктивно потянулся прикрыть его ладонью, но остановился — слишком поздно. Лена уже видела. Она облизнула нижнюю губу, быстрым движением, почти незаметным, и уголок её рта дрогнул.

— Ой, Толь, ну что ж ты так... — она не договорила, и вместо слов просто рассмеялась — коротко, низко, грудным смехом. — Пойдём, тут ещё одна грядка есть, покажу.

Она пошла впереди него, и Анатолий двинулся следом, потому что ноги несли его сами. Лена шла по тропинке между клумбами, и каждый её шаг был шире, чем нужно. Разрез на платье расходился при ходьбе, и красная ткань открывала ногу — загорелую, полную, с гладкой кожей бедра, которое переходило в круглую, тугую икру. Она делала шаг, и ткань скользила вверх, обнажая ляжку почти до самого паха. Потом опускалась. Потом снова поднималась — выше, чем в прошлый раз.

Анатолий смотрел. Он не мог не смотреть. Его член пульсировал в джинсах, и каждое сокращение отдавалось тупой, сладкой болью в низу живота. Он видел, как бёдра Лены покачивались при ходьбе — широкие, тяжёлые, — и как ткань платья липла к ягодицам, обрисовывая каждую половинку отдельно, вырисовывая ложбинку между ними.

Лена остановилась у края газона. Наклонилась — резко, низко, — якобы для того, чтобы поправить бордюрный камень. Платья задралось, и теперь Анатолий видел её ляжки сзади, почти до самого изгиба, где бедро переходило в ягодицу. Она задержалась в наклоне. Секунда. Две. Три. Потом выпрямилась и пошла дальше.

Анатолий сглотнул. Во рту пересохло. Воздух казался густым, как сироп, и пах жареной землёй, разогретым металлом и чем-то ещё — тёплым, мускусным, женским.

Лена снова наклонилась, на этот раз у куста пионов. Её руки легли на колени, спина выгнулась дугой, и платье задралось ещё выше. Анатолий увидел, что под платьем — трусики. Узкие, прозрачные. Ткань просвечивала насквозь, и сквозь неё он различал — отчётливо, как через запотевшее стекло — тёмное пятно её больших половых губ. Они были полные, мясистые, и ткань трусов врезалась между ними, обозначая каждую губу отдельно.

Лена опустилась на колени. Медленно, держа спину выгнутой. Потом раздвинула ноги — широко, так, что колени разъехались в стороны, и бёдра раскрылись. Платья собралось на талии. Ягодицы раздвинулись, и между ними, в ложбинке, трусы натянулись, врезавшись в щель, и стали почти невидимыми — настолько узкой была полоска ткани, провалившаяся между набухших губ.

Анатолий стоял в двух шагах. Он видел всё. Прозрачная ткань трусов была мокрой — не просто влажной, а мокрой насквозь, и влага собиралась в тонкую плёнку между губами, блестя на солнце, как роса на лепестках. Большие половые губы набухли и начали раскрываться под напором соков, и между ними проступала щель — мокрая, тёмно-розовая, растущая, разлепляющаяся, как лепестки цветка в жару. Течение её соков было видно невооружённым глазом — прозрачная капля медленно сползала по внутренней стороне ляжки, оставляя влажный след на загорелой коже.

Лена не оборачивалась. Она перебирала листья пиона, и пальцы её дрожали — едва заметно, но дрожали. Её соски, оба, торчали сквозь ткань платья, набухшие, твёрдые, как две вишнёвые косточки. Она возбуждалась. Её это заводило — его взгляд, его стояк, его неспособность отвернуться. Она чувствовала его глаза на своей мокрой дырке, и это заставляло её соки течь сильнее.

Анатолий не выдержал. Его руки сами потянулись к ширинке. Пальцы нашли молнию, дёрнули — металлические зубцы разошлись с тихим треском. Он просунул руку в брюки, вытащил член, и тот выскользнул наружу — крепкий, прямой, багровый от прилива крови. Головка блестела. Предэякулят уже сочился из щели на самом кончике, собираясь прозрачной каплей, которая медленно тяжела и повисала, как капля мёда.

Он стоял, держа свой стоящий член в руке, и смотрел на мокрые трусы Лены, на её раскрытые губы, на каплю её сока, ползущую по бедру. Его дыхание сбилось. Грудь вздымалась. Пальцы на свободной руке подрагивали.

Лена повернула голову — медленно, через плечо. Её взгляд опустился к его руке, к его члену, к блестящей капле на головке. Она не сказала ни слова. Только её губы приоткрылись, и язык снова мазнул по нижней губе — на этот раз медленнее, чем раньше.