Мы сочиняли эту историю в воскресенье после обеда за кухонным столом; Бренда уехала на день к сестре, а между нами лежали два блокнота — словно мы составляли юридический договор, ведь в каком-то смысле так оно и было.

— А как насчет того парня? Джоша? — Она произнесла это осторожно, словно проверяя, допустим ли вообще такой вариант. — Он дал мне свой номер, мы могли бы просто...

— Нет, — отрезал я, не дав ей договорить. — Он реальный человек, Вэл. У него есть имя, лицо, которое узнает половина моего отдела, и личное дело с домашним адресом в системе, к которой я сам мог бы получить доступ при желании. Если кто-то всерьез займется поисками, его найдут минут за десять, и как только он заявит, что пальцем тебя не трогал, наша легенда рухнет: нас поймают на лжи, а рядом будет стоять реальный парень, способный ее опровергнуть. История работает, только если на другом ее конце нет никого, кого можно было бы расспросить. — Я постучал пальцем по блокноту. — Этого парня не должно существовать. В этом-то и весь фокус.

— Значит, парень с круиза, — сказал я. — Не из моей компании, а из какой-нибудь другой семьи, пассажир с одной из экскурсий — кто-то без имени, которое мне пришлось бы называть, и без досье, которое кто-то мог бы поднять. Ты встретила его у бассейна, всё закрутилось быстро, казалось, это просто летний роман; ты не узнала его фамилию, а теперь тебе неловко пытаться ее выяснить. — Я видел, что она ничего не записывает, а просто слушает; ее челюсть ходила ходуном — старая привычка, выдававшая волнение, — но она прятала лицо под столом, думая, что я не замечу. — Просто. Непротиворечиво. Никто не сможет проверить историю, в которой нет имен.

— А если мама спросит, кто он такой? Если нас видели вместе?

— Вас никто не видел вместе, потому что его не существовало. Скажешь, что специально скрывала это: стеснялась, считала это чем-то личным. Двенадцатилетние так и делают. А матери верят, потому что хотят верить.

«А что, если я скажу...» Она осеклась, начала заново, подбираясь к сути окольными путями — так же, как когда-то просила о чем-то до всех этих событий. «А что, если он как бы подтолкнул меня к этому? Вроде как я сама не особо...» Она не смогла озвучить эту версию до конца, но я прекрасно понимал, откуда она взялась: это была та самая, настоящая правда, пытавшаяся вырваться наружу и вынужденная принять чужую личину, чтобы вообще увидеть свет.

«Нет». Резко, не давая ей развить мысль. «Послушай меня: здесь нельзя ошибаться. Стоит этой истории прозвучать так, будто кто-то тебя к чему-то принудил, и первой реакцией твоей матери будет не желание тебя утешить. Она захочет найти его — какая-то часть ее души потребует найти виноватого, на которого можно злиться, помимо тебя. А такой гнев не ограничивается лишь именем незнакомца. Он перекидывается на школьного психолога, на полицейский протокол, на врача, задающего вопросы, которые врачи обязаны задавать. Ты сама дашь им повод для настоящего расследования дела о парне, которого не существует. И единственным итогом этого расследования — когда выяснится, что искать больше некого, — станет пристальное внимание к нам двоим». Я видел, как тяжело ей это далось: ей словно вернули ее собственный, неподдельный страх, но приписали ему совершенно иную причину. «Он должен быть старше тебя всего лишь на несколько лет. Пятнадцать, может, шестнадцать лет, не больше. Подросток, старше тебя, а не взрослый мужчина, который тебя к чему-то склонил. Вовсе не обязательно, чтобы в случившемся был кто-то виноват. Именно это и делает историю такой, что никто не станет копать глубже».

Она долго сидела молча, и я видел, как в ее глазах что-то угасает — не страх (он никуда не делся), а последняя, слабая надежда на то, что хоть какая-то версия событий — пусть даже выдуманная — сможет вместить в себя правду о том, что с ней на самом деле произошло.

«А что, если я не буду говорить, что он что-то сделал?» Теперь она говорила тише, осторожно, выстраивая историю с самого начала. «А что, если я просто скажу, что не особо помню, как всё было? Что я немного выпила и всё как-то смутно?» Она подняла на него взгляд, словно проверяя реакцию. «Это ведь даже не совсем ложь. Правда? Кое-что и в самом деле помнится смутно».

— Так уже ближе к делу. — Я всё же перевернул лист: на нём оставался изъян, невидимый с того места, где она стояла. — Но если ты скажешь матери, что была пьяна и ничего не помнишь, то фактически признаешься: парень вступил в связь с девушкой, которая была слишком «никакой», чтобы дать согласие. Это уже не летний роман, Валери. Это ровно та ситуация, из-за которой она и начала бы поиски, — просто с другим именем в главной роли. Ты не могла быть в отключке. Ты должна была присутствовать при этом. Быть в сознании. Достаточно трезвой, чтобы никто не мог назвать это иначе как твоим собственным решением.

Она замерла.

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что сама этого хотела? — Голос тихий, безжизненный. — Типа... по-настоящему хотела. С парнем, которого даже не существует.

— Я хочу, чтобы ты сказала то, что убережет нас от визита незнакомца со значком. — Я смотрел ей прямо в глаза: отвести взгляд, произнося эти слова, значило бы солгать. — Я прекрасно понимаю, о чём прошу. Но версия, в которой ты сама — и вслух — сделала этот выбор, — единственная, при которой мы оба остаемся вне подозрений.

Она долго молчала. Когда она наконец кивнула, это было не столько согласием, сколько завершением внутреннего расчета — того самого холодного математического вычисления, которое я уже дважды наблюдал у неё на этой неделе; оба раза она приходила к одному и тому же результату, потому что иного исхода просто не существовало.

— Ладно. — Едва слышный шепот. — Значит, я хотела этого. Я скажу, что хотела.

Я долго смотрел на дочь и почувствовал, как внутри меня что-то перевернулось — и это чувство не имело ничего общего с гордостью, вопреки тому, как я представлял себе этот момент. Я шаг за шагом подводил её к единственной версии событий, гарантировавшей всем максимальную безопасность, и отметал любые другие варианты, которые она пыталась предложить; а цена, которую пришлось за это заплатить, заключалась в том, что она должна была вслух, собственным голосом, признать: она хотела именно того, на что за всю свою жизнь так и не решилась дать согласие. Та самая девочка, которая когда-то сумела уговорить нас взять её в круиз на лайнере с девятью бассейнами и стеной для скалолазания, теперь пересказывала мне историю собственного изнасилования так, будто сама его спровоцировала, — гладко, безупречно, слово в слово, — потому что я сидел напротив неё за кухонным столом и учил её каждой фразе, точно так же, как учил её всему остальному.

— Подойдёт, — сказал я. — Это вполне подойдёт.

Валери кивнула и наконец что-то записала — как я потом увидел, не саму историю, а лишь дату: день, когда она собиралась рассказать обо всём матери. Она напоминала женщину, отмечающую в календаре крайний срок сдачи проекта, которого она решила больше не бояться, а вместо этого — взять под контроль.

Через несколько дней после того разговора за кухонным столом я рассказал Валери почти всё — то, что ей полагалось знать. Ни слова об ограде, ни слова о запрете покидать территорию. Просто сказал, что Чарльз предложил мне выход — способ разом покончить со всеми проблемами: с женой, со школой, с вечной необходимостью оглядываться по сторонам, — а я отказался.

— Что за выход? — спросила она. Осторожно, с подергивающейся щекой — она уже приготовилась к очередному решению, принятому без ее участия.

Я не стал говорить с ней стоя, как обычно делал тем летом. Я сел напротив, позволив усталости, которую носил в себе, отразиться на лице, и сказал правду — или, по крайней мере, такую ее версию, которая вполне могла сойти за истину целиком.

— Место, где ничего не пришлось бы скрывать. Никакой матери в соседней комнате, никакого подсчета прокладок — вообще никакого счета. Только мы и такие же люди, как мы, и никакого тиканья часов, отсчитывающих время до конца. — Я покрутил в руке стакан, не делая ни глотка. — А платой за это была вся остальная жизнь. Вся жизнь здесь.

Она замерла.

— Я сказал «нет». — Без прикрас. — Решение далось мне быстрее, чем, наверное, следовало бы. Вот что не дает мне покоя. — Я заставил себя смотреть ей прямо в глаза. — Всё, чего стоило бы мне то место — дом, работа, всё остальное, — я готов был перечеркнуть одним махом. Я всё жду, когда же почувствую, что отказаться от этого было трудно, но этого чувства нет. Ничто из этого меня не держало. — Вздох. Была одна вещь во всем этом деле, на которую я так и не смог пойти. Он сидел и расписывал всё в красках, а я пытался представить тебя на этом месте — тебя, живущую такой жизнью, — и у меня ничего не выходило. Девушки там себе не принадлежат, Валери. Они — собственность своих отцов, от и до, и только это в них и видят. А где-то там, на корабле, ты перестала быть для меня просто «вещью», которую я оберегал, и стала — собой. Не знаю, когда это случилось. Знаю лишь одно: я не мог тебя туда отдать. Даже ради самого легкого выхода, какой только может мне выпасть.

Валери вошла, полускрестив руки на груди и сжав челюсти, готовая к тому, как со мной — и с ней — обращались всё лето: словно она была тайной, «объектом», который я провожал до класса, проблемой, которую я решал по частям. Она не была готова услышать, что значит для меня больше, чем вся та жизнь, от которой я только что пообещал отказаться. Я видел, как эти слова доходят до неё: руки расслабились, челюсть отвисла, подбородок предательски задрожал, а глаза наполнились слезами быстрее, чем она успевала их смахнуть. Какое-то мгновение она вообще не могла вымолвить ни слова.

— Это... — Голос звучал тихо; на этот раз она не прибегла к сарказму, что для неё было равносильно признанию. — Нельзя просто так говорить мне подобные вещи. Ты никогда раньше ничего подобного не говорил.

— Знаю.

— И почему сейчас? — Это был не столько вопрос, сколько констатация. Она смахнула слезы ладонью, злясь на саму себя за эту слабость. — Это несправедливо.

— Наверное. — Я выдержал паузу. — Но это не делает сказанное неправдой.

И тут весь её боевой настрой разом исчез. Она встала со стула и шагнула ко мне — не ведомая и не влекомая силой, а по собственной воле, — обхватила меня за шею, уткнулась лицом в мой воротник и наконец дала волю слезам, которые сдерживала с того самого момента, как я начал говорить. Она вцепилась в меня изо всех сил, сжав кулаки на моей рубашке, словно хотела удержать меня навсегда. Я обнял дочь обеими руками и позволил ей выплакаться — выплакать всё до конца, прижавшись ко мне, и поверить каждому слову, ставшему для неё самыми важными словами за весь этот год.

Каждое слово было правдой. И каждое слово я подбирал именно ради того эффекта, который оно на нее произведет. Смысл сказанного и цель, с которой я это говорил, шли рука об руку — мне ни разу не пришлось притворяться, и именно поэтому слова попали точно в цель. Я не собирался ее продавать, мне не нужен был скупщик краденого, а девушка, обмякшая у меня на плече, нравилась мне куда больше, чем я изначально планировал. Я намеренно воздействовал на нее именно так, ведь та, что верит, будто ее любят, не сбежит, не побежит жаловаться и не будет лежать без сна, прикидывая, сколько ехать до клиники, где делают аборты. Дерзость была последней искрой в ней — той самой, что могла бы в будущем обернуться против меня; я же потратил целый день на то, чтобы утихомирить этот огонек и заставить его мягко и тепло прильнуть к моему боку. Я не чувствовал себя человеком, которому удалось провернуть аферу и выйти сухим из воды. Я чувствовал себя человеком, который хорошо потрудился за день, — и это ощущение было куда хуже, чем первое; я прекрасно это понимал, но спал всё равно крепко.

Через несколько вечеров она нашла меня на заднем крыльце; блокнот для записей был давно убран в ящик, который никто из нас не собирался открывать, пока не придет крайний срок. Она молча села напротив — чего почти никогда больше не делала, — подтянула колени под старую толстовку и какое-то время молчала. Просто смотрела на тот же темный двор, на который смотрел я.

— Можно тебя спросить? — тихо произнесла она. — И я хочу получить настоящий ответ. Не ту версию, которую ты выдаешь, когда пытаешься мной управлять.

— Спрашивай.

— Что с нами будет? Потом. Не та история, которую мы расскажем маме, не план — я имею в виду нас с тобой. И ребенка. — Она натянула рукава на кисти рук — старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда всего этого еще не было. — Ну, то есть... кем я ему вообще буду? Я его мама? Настоящая мама? Или я числюсь мамой только в бумажках, в которые никто никогда не заглядывает, а на самом деле растить его будете вы с мамой, а я просто... сестра, которая здесь живет? Это мой ребенок или, по сути, младший брат или сестра, которые у меня вдруг появились? — Вопросы сыпались быстрее, чем она успевала их формулировать. — Я буду вставать к нему по ночам или мама — ведь мне в школу? Я буду выбирать имя? Хоть что-то я смогу решать, или ты будешь всем заправлять, как сейчас заправляешь всем остальным? — Она понизила голос. — И кем тогда приходитесь ему вы с мамой? Бабушкой и дедушкой? Хотя ты ведь не дедушка... не по-настоящему, правда? Ты ему... — Она остановилась на самом краю, не в силах сделать шаг вперед. — Я пытаюсь представить себе один обычный день — через год, — но люди в этой комнате никак не складываются в какую-то осмысленную картину.

У меня не нашлось быстрого ответа — случай редкий, и она это заметила, поэтому стала ждать.

— Я сам до конца не знаю, — наконец сказал я. — Я не собираюсь ничего выдумывать только потому, что тебе страшно и так было бы проще услышать. Я пока сам не знаю, как там всё будет.

Она обдумывала эти слова — думаю, удивленная тем, что я признался в собственном незнании: ведь всё лето я неизменно знал ответы на всё.

— Тогда можно спросить тебя кое о чем еще? И ты должен будешь ответить по-настоящему. А не просто говорить мне, что я, по-твоему, должна чувствовать.

— Спрашивай

Она долго молчала, собираясь с духом по старой привычке; ее челюсть двигалась так, как это всегда бывало в такие моменты.

— Что ты ко мне чувствуешь? В смысле... на самом деле. Не то, что делает мое тело. И не то, возненавижу ли я тебя в итоге за всё это — ведь могу и возненавидеть, я сама пока не знаю. — Она замолчала, потом продолжила: — Я хочу сказать... ты любишь меня? Как отец должен любить? Или этого чувства больше не существует — после всего, что случилось?

Я долго смотрел на дочь, прежде чем ответить: за всё лето это был первый вопрос, на который мне пришлось искать ответ, а не выдавать готовый, заранее заготовленный вариант.

— Я больше не умею их разделять, — сказал я. — Любовь к тебе и желание обладать тобой. Раньше я умел. Теперь — не уверен, и я не стану лгать, называя это чем-то чистым или правильным. Но и пустым звуком это тоже не назовешь. Что бы это ни было — это не пустота.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть. — Я не отводил от нее взгляда. — Теперь я задам тебе тот же вопрос, и тебе не удастся уйти от ответа так, как это только что сделал я. Что ты ко мне чувствуешь? Не твое тело. Не страх. Ты сама.

Она долго обдумывала это — дольше, чем я, — обхватив колени руками; и когда она наконец заговорила, слова звучали медленно, словно она пыталась разобраться в своих чувствах прямо сейчас, а не просто озвучивала уже принятое решение.

«Не знаю, как выбрать что-то одно». Она казалась такой маленькой. «Ты тот, кто со мной это сделал. И в то же время ты просто... ты мой папа. Ты был моим папой всю жизнь, задолго до всего этого, и я не знаю, как вычеркнуть эту часть из-за всего остального. Бывают дни, когда я тебя ненавижу. А бывают — когда нет. Иногда и то, и другое происходит в течение пяти минут, и мне кажется, что так не должно быть, но это так». Она пожала плечами — беспомощно, словно став совсем крошечной. «Я не знаю, что я к тебе чувствую. Знаю только, что это не какое-то одно чувство. Разве это вообще ответ?»

«Это самый честный ответ из всех возможных». Я говорил искренне. «Тебе двенадцать, Вэл. Всё, что ты чувствуешь сейчас, — это не окончательный вердикт. Ни ненависть, ни что бы то ни было еще. У тебя скоро родится ребенок; он изменит тебя еще до своего появления на свет, и никто из нас пока не знает, какой матерью ты станешь или каким...» Я осекся, потому что у меня тоже не нашлось подходящего слова. «...или кем вообще мы станем, когда в доме появится человек, которому будем нужны мы оба — независимо от того, что мы сейчас чувствуем друг к другу. Это не угроза. Я говорю это не для того, чтобы напугать тебя или заставить чувствовать что-то определенное. Я говорю это, потому что это правда: всё, что ты чувствуешь ко мне сегодня, — это не пожизненный приговор. Это просто та точка, в которой ты сейчас находишься».

Она долго молчала. Просто сидела, подтянув колени к груди и глядя на тот же темный двор, а когда наконец заговорила снова, то не стала отвечать на мои слова. Она сказала о чем-то другом — о чем-то более простом и личном.

«Но я рада, что ты спросил меня по-настоящему. Вместо того чтобы просто указывать, что мне думать». Пауза. «Это что-то значит. Не знаю что именно. Но это что-то значит».

«Это так». Я повторил её слова, вкладывая в них тот же недосказанный смысл, что и она. «Может, всё начинается именно здесь. Не с плана. Не с истории. А вот с этого. С того, что мы оба произносим это вслух, а не я решаю всё за нас двоих».

Она и на это ничего не ответила. Но и не встала, чтобы сразу уйти обратно в дом — как и я; мы посидели там ещё немного, вдвоём, больше не проронив ни слова, — и в этой тишине читалось молчаливое согласие: мы уже не там, где были час назад, пусть никто из нас и не смог бы точно сказать, где именно.

Через пару вечеров на ужин было тушеное мясо: Бренда готовила его, когда у нее на душе было тяжело, — а тяжело ей было уже несколько недель, хотя она так и не говорила, в чем причина. Может, дело было в отчуждении, поселившемся в доме, или в браке, который, как она чувствовала, катился в неведомую сторону — туда, для чего у нее не находилось слов; а может, и вовсе ни в чем конкретном — просто в ее внутреннем состоянии, в той «женской погоде», о которой никому в доме было некогда расспросить.

Мы втроем сидели на своих привычных местах. Бренда спросила, как дела в школе. Валери ответила тем самым осторожным, выверенным тоном, который она использовала за ужином с того самого корпоративного выезда в июле: высоко подняв подбородок, изображая девушку, у которой нет никакого «внутреннего мира»; она безупречно пользовалась вилкой, высказывала мнение об овощах, а однажды, когда слова Бренды ее по-настоящему рассмешили, она искренне расхохоталась — но тут же спохватилась и сдержала смех, плотно сжав губы и по привычке прикрыв рот ладонью. Она прятала губы, которые уже не нужно было прятать: брекеты давно сняли — я сам возил ее к врачу через неделю после нашего возвращения, — но рука все равно тянулась к лицу; рефлекс оказался живучее причины, его породившей.

Жена немного рассказала о судебном процессе — о решении, которое пошло не так, как ожидалось, о свидетеле, который «сломался» на допросе; раньше такие истории занимали весь ужин — в те времена, когда мы еще делились друг с другом событиями прошедшего дня. Теперь же она рассказывала это словно в пустоту, в центр комнаты, ни к кому конкретно не обращаясь, — ведь она уже поняла, что ее слова ни до кого не доходят. Я издавал звуки, подобающие мужу. Валери отвечала правильными фразами тем самым «школьным» голосом и передавала картошку, когда та до нее доходила. И весь этот привычный семейный ужин шел своим чередом, как всегда: три тарелки, три стула, уставшая женщина, рассказывающая о единственном реальном событии дня двум людям, которые давным-давно — еще несколько месяцев назад — перестали ее слушать, — и ничего такого в комнате, что посторонний мог бы счесть неправильным.

Под столом, скрытая от всех, кроме меня, колено Валери коснулось моего и замерло. Мгновением позже туда же легла и её ладонь — всей плоскостью на моё бедро, легко и непринужденно. Со стороны это выглядело бы так же, как тогда на корабле: то же самое заявление о правах, сделанное тем же самым жестом. Но по ощущениям всё было иначе — и для неё, и для меня; да и вряд ли задумывалось иначе. На корабле первым всегда тянулся я. В этот раз она опередила меня — спустя два вечера после разговора на крыльце, который мы так и не закончили; и я позволил этой ситуации остаться такой же незавершенной. Мы сидели на кухне, где она выросла, всего в метре от женщины, которая её воспитала, — и никто из нас даже не взглянул друг на друга, пока всё это происходило. Бренда спросила, не хочет ли кто-нибудь добавки. Я ответила: «Да». Валери тоже быстро сказала «да» и встретилась со мной взглядом ровно на то мгновение, которого хватило, чтобы обменяться всем тем, что мы не решались произнести вслух.

Я ел свой ужин, чувствуя на ноге руку дочери и видя всего в метре от себя ничего не подозревающее лицо жены, — и впервые с тех пор, как мы выбрались из воды, ясно осознал, из чего на самом деле будет складываться вся наша дальнейшая жизнь. Не из корабля. Не из забора Чарльза. И даже не из того ответа, который должен был прийти весной. А вот из этого. Кухонный стол. Три тарелки. И рука под столом, которая теперь сама потянулась ко мне — по причинам, которые мы так и не озвучили до конца, и без всякой нужды объяснять, почему.