Смена тянулась, как мокрая верёвка. Равшана мела у магазина, выгребала листья из решёток, мыла ступени, и дождь тут же заливал всё заново. К полудню она промокла до нитки, несмотря на куртку. Руки гудели. В голове было пусто и тяжело, как перед грозой.

Проверяющий появился около трёх. Она заметила его издалека — пузатый, в тесном плаще, с папкой под мышкой. Шёл по тротуару, переваливаясь, как сытый голубь. Лет пятьдесят, а то и все шестьдесят. Лицо одутловатое, с красными прожилками на щеках. Он остановился у входа, оглядел ступени, провёл пальцем по перилам, поморщился.

— Это что такое? — спросил он громко, не глядя на неё.

— Ступени, — ответила Равшана, опираясь на метлу.

— Я вижу, что ступени. А почему мокрые? Люди поскользнутся. Кто отвечать будет?

— Дождь, — сказала она. — Я их мою, а дождь заливает.

— А ты не мой, а вытирай. Или табличку поставь. Где табличка?

Он прошёлся вдоль витрины, заглянул за угол, потыкал носком ботинка в кучу листьев у решётки.

— А это что? Листья? Почему не убраны? Штраф, милочка. Это прямое нарушение. И вон там, у контейнера, — это что, мусор? Ты вообще работаешь или так, числишься?

Равшана молчала. Он говорил и говорил, цеплялся к каждой мелочи, листал свою папку, что-то писал. Потом поднял на неё глаза — маленькие, заплывшие, но цепкие.

— Так, — сказал он. — По итогам проверки могу тебе ползарплаты срезать. А могу и вовсе рапорт на увольнение подать. Как повезёт.

— За что? — спросила она ровно.

— За что? За халатное отношение. За то, что рабочее место в грязи. За то, что с проверяющим споришь. Хочешь — пойдём в подсобку, я тебе всё по пунктам распишу.

Он развернулся и пошёл к служебному входу, не дожидаясь ответа. Равшана постояла секунду, глядя на его широкую спину, обтянутую плащом. Потом прислонила метлу к стене и пошла следом.

В подсобке пахло хлоркой и мокрыми тряпками. Окно было заклеено старыми газетами, горела голая лампочка. Проверяющий сел на ящик, расстегнул плащ, вытер лоб платком. Живот выпирал из-под рубашки, как арбуз.

— Ну что, — сказал он, — будем договариваться?

— О чём?

— О работе твоей. О штрафе. О том, чтобы всё было тихо и хорошо.

Равшана стояла у двери, скрестив руки. Ей было мерзко. От его голоса, от его потного лица, от того, как он смотрел на неё — как на товар, который можно поторговать. Она знала этот взгляд. Знала, что за ним последует.

— И как же договариваться? — спросила она, не двигаясь.

— А ты сама подумай. Ты женщина взрослая. Небось, не первый день живёшь. Притом такая видная, красивая.

Он улыбнулся — влажно, масляно. Равшана молчала. Потом медленно, словно через силу, опустила руки. Провела ладонью по мокрому рукаву куртки.

— То есть договориться,  — сказала она тихо, глядя в пол. — Кажется нет ничего разумнее, чем просто согласиться...

Он оживился сразу. Лицо разгладилось, глаза заблестели. Он встал, подошёл ближе, положил руку ей на плечо.

— Вот и умница. Вот и хорошо. Я же всё понимаю. Я знаю, ты замужем. Восточная женщина, семейная. Я буду аккуратно - я ведь тебя уважаю.

Он расстегнул ей куртку, запустил руку под неё, сжал грудь через кофту. Равшана стояла, не шевелясь.

— Не переживай, я не буду тебя ебать как попало, — говорил он, дыша ей в шею. — Нет, как скажешь так и будет: хочет так, а хочешь в жопу, чтобы ты мужу своему чистой досталась - я же всё понимаю.

Она стояла и просто опустила голову. То ли кивая, то ли соглашаясь, то ли просто отдаваясь на милость победителю.

Он развернул её лицом к стене, нагнул. Равшана упёрлась ладонями в холодный стеллаж. Слышала, как он возится сзади, как расстёгивает брюки. Потом он задрал на ней юбку, стянул колготки с трусами до колен, развёл ей ноги и плюнул себе на ладонь.

— Хорошая, — бормотал он. — Какая же ты хорошенькая. Как же вы мне нравитесь - восточные девушки. Горячие. Покладистые. Знают, как мужчину ублажить.

Он приставил головку к её анусу, надавил. Равшана зажмурилась. Внутри всё сжалось, но она заставила себя расслабиться. Он вошёл — толстый, горячий, как печка. Она закусила губу, чтобы не застонать от боли.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот так, девочка. Таджички — самые сладкие.

— Я из Узбекистана...

— А какая разница? Я вас сразу вижу. Глаза такие красивые, волосы... А задницы — как орех. Крепкие. Какая же у тебя задница...

Он задвигался — сначала медленно, потом быстрее. Живот его шлёпал по её ягодицам. Равшана смотрела в стену, на облупившуюся краску, на паутину в углу, и считала про себя. Раз, два, три. Он говорил без остановки:

— Восточные девушки — не то что наши. Вы умеете. Вы терпите. А ты — красавица. Я как тебя увидел, сразу понял: с этой надо договориться. Никто больше не тронет - обещаю. Ко мне в любой момент приходи.

Он вбивался в неё, держа за бёдра, и от каждого толчка её бросало вперёд. Внутри саднило, но где-то глубже, под болью, начинало теплеть. Равшана ненавидела это тепло. Она сжимала зубы, но рука её сама, против воли, скользнула вниз, под юбку, к лобку. Пальцы нашли клитор — мокрый, набухший. Она стала дрочить себя, быстро, зло, как будто хотела наказать собственное тело за то, что оно отвечает.

— Вот так, — хрипел проверяющий. — Вот так, умница. Дрочи. Тебе же нравится. Тебе же хорошо.

Она не отвечала. Пальцы двигались всё быстрее. Член его ходил в ней, как поршень, растягивая, заполняя. Она чувствовала, как внутри поднимается волна — стыдная, горячая, неостановимая. Равшана закусила рукав куртки и кончила — молча, содрогаясь всем телом, уткнувшись лбом в стеллаж. Ноги её подогнулись, но он держал её крепко.

— Ах ты ж, — выдохнул он. — Ах ты ж горячая какая.

Он сделал ещё несколько резких толчков и кончил сам — глубоко, с протяжным стоном. Равшана почувствовала, как внутри разливается горячее. Он постоял так, прижимаясь к ней, потом вышел, вытер член о её бедро.

— Ну вот, — сказал он, застёгиваясь. — Вот и договорились. Штрафа не будет. Работай спокойно. Если кто-то будет мешать, то сразу ко мне приходи.

Она не обернулась. Слышала, как он вышел, как хлопнула дверь. Потом натянула трусы, колготки, поправила юбку. Между ягодиц было мокро и липко. Она постояла ещё минуту, глядя в стену, потом вышла на улицу, под дождь.

До дома она шла быстро, не разбирая луж. В подъезде пахло кошками и сыростью. Равшана поднялась на этаж, открыла дверь, не разуваясь, прошла прямо в ванную. Заперлась. Стянула с себя всё, бросила в кучу на пол. Встала под душ, повернула кран до упора. Горячая вода хлестала по спине, по ягодицам. Она намылила руку и стала вымывать его сперму — долго, тщательно, запуская пальцы внутрь, вычищая себя до скрипа.

Дверь ванной приоткрылась. Равшана обернулась. София стояла в проёме, бледная, с расширенными глазами.

— Это что сперма? — спросила она. — Ты же... ты же с работы...

— Закрой дверь, — сказала Равшана.

София вошла и закрыла за собой дверь — тихо, почти без щелчка. В ванной бил пар, зеркало запотело, и от этого всё казалось размытым, будто не на самом деле. Равшана стояла под струёй, прикрыв грудь рукой, хотя сестра уже видела её голой не раз.

— Что случилось? — спросила София. Голос у неё был тонкий, испуганный. — Ты же с работы… Ты какая-то не такая.

Равшана выключила воду. Сразу стало слышно, как капает с крана и как за стеной, на кухне, гремит чайник.

— Ничего такого, — сказала она. — Просто проверяющий приходил.

— Проверяющий?

— Ну да. Ходит, смотрит, штрафы выписывает. А я ему, видно, сразу понравилась.

Она говорила спокойно, будто о погоде, и сама слышала, как плоско это звучит. София молчала, прижавшись спиной к двери, и смотрела на неё, не мигая.

— Я сразу поняла, что с ним спорить - себе дороже, — Равшана потянулась за полотенцем. — Он бы мне такой штраф влепил, что я бы месяц бесплатно мела. А так — дала, и разошлись.

— Дал-ла?.. — София запнулась. — Ты хочешь сказать…

— Ну а что тут понимать. Да - я дала. По-быстрому, в подсобке. Лучше так, чем препираться и потом без работы остаться.

Она обернула полотенце вокруг себя, села на край ванны. София не двигалась. Лицо у неё стало совсем белое, губы дрожали.

— И тебе… сильно мерзко было?

Равшана открыла рот — и не нашлась. Слова, которые она приготовила, вдруг стали не те. Она смотрела на сестру, на её тонкие руки, на то, как она ждёт ответа, и понимала, что соврать сейчас — легко, а сказать правду — всё равно что плюнуть себе в лицо.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Сначала думала, что мерзко. А потом…

Она замолчала. София ждала.

— А потом я кончила, — сказала Равшана ровно. — Вот как есть. Кончила. Этот мерзкий злобный старикашка имеет меня сзади, а я кончила.

София не ответила. Только сглотнула.

Равшана смотрела на неё и не отводила глаз. Пусть знает. Пусть знает, как бывает в жизни. На самом деле, а не из историй сопливых подружек.

Равшана поднялась, шагнула к сестре, взяла её за плечи и усадила на закрытый стульчак. Сама встала рядом, положила ладонь Софии на макушку, погладила — медленно, как в детстве, когда та плакала. Волосы у Софии были мягкие, тёплые, и под пальцами Равшаны она замерла, как зверёк.

— Ты у меня красивая, — сказала Равшана тихо. — Слишком красивая. Я на тебя смотрю и уже вижу: скоро к тебе слетятся как пчелы на мёд. Все. И противостоять им будет очень тяжело. Да и возможно ли?

София подняла глаза. В них стояло недоверие — детское, чистое, будто она всё ещё не понимала, о чём речь.

— Я что не смогу просто сказать нет? — прошептала она. — Ты ведь могла отказаться сегодня…

— Могла, — Равшана усмехнулась, но невесело. — Скоро сама всё поймешь. Главное — не давать им то, что для мужа бережёшь. Понимаешь? Если уж припрут — давай лучше в жопу. Целочку сохранишь. А это для будущего мужа всё.

Она говорила ровно, как о деле. София слушала, не дыша.

— Многие местные знают эту нашу особенность, — продолжала Равшана. — И пользуются. Потому что их девки не дают сзади. Вот и лезут.

София вдруг опустила руку вниз, между ног, и пальцы её скользнули под край футболки. Она не смотрела на сестру — смотрела в стену, а пальцы сами нашли, нащупали, тронули сзади, робко, будто проверяя.

— А это… не больно? — спросила она еле слышно.

Равшана перехватила её запястье, но не убрала руку — просто накрыла своей ладонью.

— Больно только пару раз, — сказала она. — Первый, второй. А потом сама не заметишь, как втянешься. Самое противное - тебе ведь и нравится будет.

София задышала чаще. Равшана смотрела на неё сверху вниз, на её приоткрытые губы, на руку, замершую между ног, на то, как она не отстраняется, — и понимала. София совсем не готова к большому городу. Она конечно как могла пыталась подготовить младшую сестрёнку, но... Скорее всего пока не наделает собственных ошибок - не поймет о чем старшая сестра говорит.