Вы не знали? (ч.2)

«Мама! Мама, возьми трубку! Это я, твоя самая любимая доченька! Мама, ну возьми-и-и!..»

И смех, детский, заливистый.

Анин голос.

Два года назад Аня, ещё десятилетняя, записала это сама, хохоча, в пижаме: «Мам, это будет мой рингтон! Чтобы ты всегда знала, что это я!»

Лена так и не поменяла рингтон.

«Это я, твоя самая любимая доченька!..»

Она не помнила, как оказалась в прихожей. Одеяло осталось где-то на полу гостиной, и она бежала босиком, голая, через чужую тёмную квартиру на этот голос, как бежала когда-то ночью в детскую. Она схватила телефон с тумбочки; экран светился.

«Анечка».

И фотография: прошлое лето, дача у Светки и Андрея, яблоня, гамак, Артём в панаме с хохочущей Катей на плечах, Аня обнимает его за талию, Лена сбоку в сарафане смеётся. Кирилл остановился у неё за спиной, и она знала, что он видит экран через её плечо.

«Мама, ну возьми-и-и!..»

Пальцы тряслись, она хотела сбросить и нажала.

И попала не туда.

Звонок соединился, и, будто этого было мало, палец, соскользнув, задел ещё одну кнопку, ту, что рядом, с динамиком, и включилась громкая связь. Лена всегда говорила по громкой на кухне, когда готовила, руки в муке или в фарше, и телефон привык.

— Мам? — Анин голос, громкий, на всю прихожую, на всю пустую белую квартиру без штор. — Мам, ты где? Мы тут, внизу, у твоей работы! Мам, ты чего не отвечаешь? Мы тебе сюрприз...

Лена не могла сказать ни слова.

Она стояла, прижав телефон к голой груди, и только дышала, рвано, сквозь зубы.

— Мам? — Анин голос стал неуверенным. — Мам, ты слышишь? Мам?

Где-то на заднем плане, в телефоне, Катя закричала: «Мама, мама, папа тебе цветы купил! Огромные!»

— Лен... — сказал Кирилл у неё за спиной, тихо, растерянно, совсем близко к телефону, так, что его голос лёг прямо на детский крик. — Кто это?

Лена зажала себе рот ладонью.

В телефоне стало совсем тихо. Ни Ани, ни Кати, ни уличного шума. Потом там что-то зашуршало, и раздался голос Артёма, глухой, севший, тот самый, что утром сказал «удачи с отчётом»:

— Ань, дай мне. Лен? Лен, ты где? Кто там с тобой?

Она слышала его дыхание там, в телефоне, и слышала, что он ждёт.

— Лен? — сказал Артём тише. — Лена. Кто это?

Лена нажала на красное.

На этот раз попала.

Оно лежало у Артёма во внутреннем кармане куртки, слева, там, где сердце, маленькое, твёрдое, с острыми краями, и весь день он трогал его через ткань каждые пять минут, будто проверял, не приснилось ли, пока Оля на ресепшене не спросила: «Артём Сергеевич, вы сегодня прямо светитесь, случилось что?»

Утро у него ушло на то, что полгода не получалось ни за какие деньги и ни за какие уговоры, а сегодня, в половине девятого, вдруг получилось за один час, в душной комнате на Советской, где пахло пылью, батареями и чужими духами. Раиса Петровна сидела рядом в своём лучшем бордовом пальто и всё время мяла в руках платок, и когда всё кончилось, она заплакала, некрасиво, по-деревенски, утирая лицо ладонью, и сказала ему в коридоре: «Тёмочка, только ей пока ни слова. Я тебя прошу». Потом он отвёз тёщу домой и поехал в клинику, на смену, которая по пятницам начиналась в два.

— Случилось, Оль, — сказал он и сам удивился, как громко, почти весело это прозвучало. — Хорошее случилось.

— Ой, расскажете?

— Потом, — сказал Артём и засмеялся, потому что это «потом» он говорил уже второй месяц, Лене, тёще, себе, и сегодня оно наконец кончалось: «потом» становилось «сейчас».

В машине он долго не заводил мотор, смотрел на розовые блёстки на ногтях и улыбался один, как дурак. Пожилой пациент с мостом спросил сегодня: «Доктор, это у вас мода такая?» — «Это у меня дочь такая». Внутри у него всё дрожало, как в детстве перед Новым годом, когда дед уезжал в райцентр и возвращался под вечер с мешком, а в мешке что-то шуршало, и бабушка говорила: «Не трогай, Тёмка, до полуночи не трогай», и до полуночи было ещё шесть часов, и выдержать их было невозможно.

Только теперь мешок был у него, и отдавать его предстояло ему самому.

Перед самым уходом в кабинет заглянула Илона, новенькая администраторша, которую взяли в октябре, круглолицая, с медными волосами в небрежном узле и с южным мягким «г», и поставила перед ним на стол чай, в его кружке, с двумя кусками сахара, хотя он ни разу ей не говорил, сколько кладёт. Она заметила блёстки на ногтях, засмеялась и, не спросив, взяла его руку в свои, повернула к лампе, разглядывая, и подержала дольше, чем нужно, чтобы рассмотреть розовый лак. Пальцы у неё были тёплые и сильные, совсем не девичьи. «Красиво, — сказала она. — Дочки? Повезло им с вами». Он кивнул, забрал руку и забыл о ней раньше, чем она дошла до двери, а она в дверях обернулась и посмотрела на него ещё раз, долго, будто запоминала.

Он сотни раз представлял, как это будет. Как она выйдет из служебного входа, усталая, с серым, погасшим лицом, увидит их всех под фонарём и не поймёт, а он вложит ей в ладонь то, что носил у сердца, и ничего не скажет, пусть тёща скажет, он не умеет, и будет просто смотреть, как сквозь усталость проступает та Лена, которую он когда-то встретил: девочка с коляской и синяками под глазами, которая засмеялась, когда он принёс ей дурацкие гвоздики, засмеялась так, что он пропал сразу и насовсем. Так она не смеялась уже год, а может, больше, и он знал, что это он её загнал, работой, задержками, молчанием, своими «потом», и что она думала, будто он её не видит, а он видел и просто не знал, что с этим делать. Утром он сказал ей «я научусь», и это было самое трудное, что он говорил в жизни, труднее, чем «будь моей женой», а она ответила «хорошо», глухо, глядя в сторону. Ничего, сегодня вечером всё сложится, как пазл, задержки, звонки, все «потом», и она засмеётся и скажет: «Дурак ты, Тёма. Я же чёрт-те что подумала».

Букет Артём выбирал сорок минут.

Он стоял в цветочном павильоне у рынка, высокий, неловкий, и растерянно смотрел на вёдра с цветами, названий которых не знал, а продавщица в вязаной жилетке наблюдала за ним с жалостью и интересом.

— Жене? — спросила она наконец.

— Жене.

— Повод какой?

Артём подумал про то, что лежало у него в кармане, и про вчерашнее «ты ни разу не спросил».

— Повод есть, — сказал он. — А вообще... Надо было давно. Просто так.

Продавщица посмотрела на него внимательнее и кивнула, будто всё поняла.

— Тогда не красные розы, — сказала она. — Красные — это когда виноват. Или когда положено. А вам надо, чтобы она удивилась.

Она собрала ему что-то невообразимое: белые пионовидные розы вперемешку с эвкалиптом, веточки сухой травы, нежно-розовые ранункулюсы, похожие на маленькие капустные кочаны, перевязала грубой бечёвкой, обернула в крафтовую бумагу, и букет вышел пышным, почти в половину Артёма, растрёпанным и живым, будто его принесли с поля.

Стоил он дорого. Артём заплатил не моргнув. За все эти годы он дарил Лене цветы раз двадцать, на Восьмое марта и на годовщину, если вспоминал. Никогда просто так, никогда во вторник или пятницу.

Вчера ночью он лежал без сна и прокручивал её слова, субботы, четверть часа, «увидят», «я соврала», и сначала была обида, тупая, детская: «А я? Я пашу как проклятый...», а потом пришёл стыд, потому что она была права. Он смотрел на трещину над люстрой и впервые увидел, что у неё три притока, и думал, что столько лет она смотрела в этот потолок, а он не знал.

«Вот отдам ей это, — решил он под утро, — расскажу ей всё, и почему молчал тоже, а потом спрошу, как она хочет, и сделаю. Я научусь».

Он пристегнул букет ремнём на пассажирском сиденье, чтобы не упал на поворотах, и снова потрогал левый карман.

Девочки ждали его дома, одетые, обе, уже с шести.

Катя прыгала в прихожей в розовой шапке с помпоном и пела про «сюрприз, сюрприз, у мамы будет сюрприз». Ей сказали только, что бабушка расскажет маме очень хорошую новость, и ей этого хватило. Ей шесть, ей всегда хватает.

Аня стояла у зеркала.

Артём остановился в дверях, с букетом. Аня, двенадцатилетняя, в своём вечном сером худи с котом, красила ресницы маминой тушью. Он узнал флакон: синий, с золотой крышечкой, Лена держала его в косметичке в ванной. Аня красилась неумело, слишком густо, высунув кончик языка, как Катя, когда красила ему ногти.

— Ань, — сказал он осторожно. — Это мамина.

— Я знаю, — сказала Аня, не оборачиваясь. — Я потом положу. Она не заметит.

— Зачем тебе?

Аня помолчала, глядя на свои слипшиеся, слишком длинные для двенадцатилетнего лица ресницы.

— Мама в последнее время какая-то... — сказала она. — Она на меня не смотрит. Я подумала, может, если я накрашусь, она посмотрит. И скажет «какая ты красивая». Как тётям на работе говорит.

Артём сглотнул и хотел сказать: «Ты и так красивая», хотел обнять, но Аня бы не позволила, ей двенадцать.

— Ресницу одну поправь, — сказал он. — Вон, слева. Слиплась.

Аня поправила и вдруг быстро улыбнулась ему в зеркале, как в детстве.

— Пап, а что за новость? Бабушкина?

— Увидишь.

— Хорошая?

— Очень, — сказал Артём и потрогал карман. — Самая лучшая.

У дома на Ленина их ждал старый синий «Опель» Андрея. Андрей курил у подъезда, Света держала под руку Раису Петровну. Та была в том же бордовом пальто с брошкой-стрекозой, с красными глазами, но сияла вся. В одной руке она прижимала к себе синюю пластиковую папку, в другой держала пакет с ещё тёплым пирогом с капустой.

— Гриша не едет, — сказала она, садясь к Артёму в машину, на переднее сиденье, рядом с букетом. — Давление поднялось. Я ему таблетку, и лежать. Сказала: «Куда ты поедешь, старый, ещё в машине помрёшь от радости». Он ругался. Хотел сам Леночке сказать. Ну ничего. Завтра скажет. Завтра все вместе к нему приедем. Он мне двадцать раз наказал: «Рая, ты на лицо её смотри. Потом мне расскажешь, какое лицо было». Как ребёнок.

Она засмеялась и промокнула глаза платком.

— Пирог хотела на воскресенье, а испекла сегодня, руки сами. Леночке. Она же голодная с работы.

— Спасибо, Раиса Петровна.

— Это тебе спасибо, Тёмочка, — сказала она и снова заплакала. — Ой, что ж я всё плачу, дура старая.

Сзади Катя опять запела про сюрприз, Аня толкнула её локтем, но сама улыбалась.

В девять они были у «Линии».

Бывший хлебозавод стоял в темноте, только у главного входа светилась вывеска бара «Хмель» и доносилась музыка. Артём свернул во двор, на служебную парковку. Ленина машина стояла на своём месте, под фонарём, а над ней, на третьем этаже, светилось одно окно, окно бухгалтерии. Жалюзи были опущены, но сквозь них пробивался жёлтый свет настольной лампы.

— Работает, — сказал Артём, и внутри у него что-то разжалось. — Говорил же, отчёт.

Они встали полукругом у Лениной машины, под фонарём. Катя прыгала, Аня держала букет почти с себя ростом, и из-за ранункулюсов торчали только её глаза в маминой туши. Раиса Петровна прижимала к себе папку, и у всех изо рта шёл пар.

— Ну, звони, — сказала Света. — Пусть спустится.

Подняться было нельзя: после восьми охранник пускал только по пропускам, да и хотелось, чтобы она вышла сама. Он набрал её номер и услышал длинные гудки, а потом «Абонент не отвечает».

— В отчётах закопалась, — сказал Артём. — Не слышит. Она когда считает, ничего не слышит, я знаю.

Он набрал ещё раз. Тот же механический голос.

— Может, с директором говорит, — сказала Раиса Петровна. — Отчёт же.

— Пап, давай я, — сказала Аня, высунувшись из-за букета. — Мне она всегда отвечает. Всегда. У меня рингтон свой, она его сразу узнаёт.

Она отдала букет Свете, достала свой телефон, набрала номер и включила громкую связь.

— Чтоб все слышали, — сказала Аня. — Как она удивится.

Гудки, громкие, на всю парковку: один, два, три, четыре, а потом щелчок.

— Мам? — сказала Аня, громко, радостно. — Мам, ты где? Мы тут, внизу, у твоей работы! Мам, ты чего не отвечаешь? Мы тебе сюрприз...

Тишина.

Нет, не тишина, а дыхание, и все его слышали, под фонарём, на холодной парковке, из динамика Аниного телефона: чьё-то дыхание, частое, рваное, громкое, будто человек только что бежал, или будто ему не хватает воздуха, или будто он плачет без звука, сквозь зубы.

И больше ничего.

— Мам? — Анин голос стал неуверенным. — Мам, ты слышишь? Мам?

Дыхание.

Катя, ничего не поняв, подпрыгнула к телефону и закричала в него во весь голос, так, что эхо отскочило от кирпичной стены:

— Мама, мама, папа тебе цветы купил! Огромные!

И тогда в трубке, совсем близко, будто человек стоял у Лены за плечом, прозвучал голос, мужской, низкий, хрипловатый, растерянный:

— Лен... кто это?

Под фонарём никто не шевельнулся. Света медленно повернула голову к Андрею. Раиса Петровна прижала к груди синюю папку обеими руками. Катя ничего не поняла и снова потянулась к телефону, а Аня держала его в вытянутой руке и смотрела на него так, будто он вдруг раскалился.

Артём взял у неё телефон.

— Ань, дай мне. — Голос у него сел. — Лен? Лен, ты где? Кто там с тобой?

Дыхание, а за ним мягкая, глухая тишина, не офисная, потому что офис гудит компьютерами и вентиляцией, а такая, какая бывает в квартире.

— Лен? — сказал он тише. — Лена. Кто это?

Короткие гудки.

Под фонарём стало очень тихо.

Катя дёргала Аню за рукав: «Ань, а мама где? А почему она молчит?» Аня не отвечала.

— Связь, — сказала Раиса Петровна бодро, слишком бодро. — Это связь плохая. Там толстые стены, хлебозавод же, кирпич в метр. Я когда к Гале на завод звоню, тоже ничего не слышно. Может, она в лифте. Застряла, может? Тёма, может, она в лифте застряла? А это директор её, наверное, с ней, отчёт же...

— Свет в окне горит, — сказал Андрей, глядя вверх, на окно бухгалтерии.

— Ну вот! — обрадовалась Раиса Петровна. — Ну вот, значит, там! Значит, связь!

Артём снова набрал Лену, и снова пошли гудки. Света тихо положила букет на капот Лениной машины, будто он вдруг стал тяжёлым.

И в эту секунду дверь служебного входа открылась.

Это была не Лена.

На ступеньки вышла девушка в коротком пальто нараспашку, с длинным чёрным зонтом в руке, с горящими щеками. Она смеялась, оборачиваясь в освещённый коридор: из бара на первом этаже к служебному входу вела отдельная дверь, и все в «Линии» выходили покурить через двор.

— Да иду я, иду! — крикнула девушка назад. — Покурю и вернусь! Без меня не пейте!

Она обернулась, увидела их и остановилась на верхней ступеньке.

Артём узнал её не сразу: Лена как-то показывала фото с корпоратива, «Вот это Инна, моя помощница. Ресницы видишь? Наращённые». Инна смотрела на них: на мужчину с телефоном, на девочку в маминой туши, на пожилую женщину с папкой, на букет на капоте. Она, видимо, всё поняла сразу. Артём потом много раз будет вспоминать, как на её лице мелькнуло что-то горячее и кислое, похожее то ли на торжество, то ли на боль.

— Ой, — сказала Инна. — Здравствуйте. А вы... вы к Елене Григорьевне?

— Да, — сказал Артём. — Я муж. Она там? Не отвечает что-то.

Инна спустилась на одну ступеньку и сочувственно склонила голову набок, так, как сочувствуют чужому горю в очереди в поликлинике.

— А Елены Григорьевны нет, — сказала она мягко, почти ласково. — Она ушла. Ещё в семь. С Кириллом Андреевичем. Нашим креативным директором. В платье таком красивом, синем... — Она помолчала, посмотрела на букет, на детей и договорила, тихо, почти с жалостью: — Они часто вместе. .. обедают и... Вы не знали?..