Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100036

стрелкаА в попку лучше 14717 +6

стрелкаВ первый раз 6844 +5

стрелкаВаши рассказы 6822 +7

стрелкаВосемнадцать лет 5802 +6

стрелкаГетеросексуалы 11159 +7

стрелкаГруппа 17076 +15

стрелкаДрама 4584 +11

стрелкаЖена-шлюшка 5457 +13

стрелкаЖеномужчины 2765 +1

стрелкаЗрелый возраст 3856 +8

стрелкаИзмена 16656 +15

стрелкаИнцест 15449 +8

стрелкаКлассика 702 +1

стрелкаКуннилингус 4759 +1

стрелкаМастурбация 3367 +1

стрелкаМинет 16631 +7

стрелкаНаблюдатели 10787 +7

стрелкаНе порно 4218 +11

стрелкаОстальное 1483 +2

стрелкаПеревод 10798 +2

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13041 +4

стрелкаПодчинение 10029 +5

стрелкаПоэзия 1749 +1

стрелкаРассказы с фото 4073 +7

стрелкаРомантика 6975 +6

стрелкаСвингеры 2730 +3

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4549 +7

стрелкаСлужебный роман 2897 +1

стрелкаСлучай 12060 +8

стрелкаСтранности 3572 +1

стрелкаСтуденты 4552 +1

стрелкаФантазии 4191 +1

стрелкаФантастика 4504 +4

стрелкаФемдом 2339 +6

стрелкаФетиш 4171 +1

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3943 +3

стрелкаЭксклюзив 554 +1

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3055 +2

стрелкаЮмористические 1878 +2

Свет без сирены ч.7

Автор: JonVick

Дата: 21 ноября 2026

Драма, Не порно

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Часть 7. Он не вышел

Тимур позвонил в среду, в половине десятого вечера, и сказал без «привет»:

— В одиннадцать у подъезда. Оденься тепло. Ночью уже холодно.

— Куда?

— По складам. Вадик ночами работает. Днём его не найти.

Инна стояла в ванной над тазиком с замоченными ползунками и держала телефон мокрой рукой. Ваня спал. Мама в комнате включила сериал без звука, с субтитрами, и шевелила губами, читая.

— Тимур, а ты разве не в поле?

— Я с поля. До понедельника дома.

— Ты же устал.

— Я в машине не устаю, — сказал Тимур. — В одиннадцать.

Положил трубку.

Инна достала ползунки из тазика, отжала и развесила на батарее. Руки пахли детским мылом. Потом она долго стояла в прихожей перед вешалкой, выбирая, что надеть, и злилась на себя за то, что выбирает. Надела джинсы, свитер, старую куртку. Глянула в зеркало и пошла на кухню ставить чайник, просто чтобы куда-то деть следующие полчаса.

Мама вышла из комнаты, когда Инна уже обувалась.

После Стаса мама с ней почти не разговаривала. Не ругалась, не спрашивала, не плакала. Просто стала говорить короткими словами, как говорят с соседкой, которой не доверяют ключи. «Суп на плите». «Ваня поел». «Звонили из поликлиники». И вздыхала теперь не тем вздохом, с мокрым бельём, а другим, коротким, сквозь нос.

Розы она выбросила в понедельник. Вместе с банкой.

— Ты куда в ночь?

— Надо, мам. Человека одного найти.

— Какого человека?

— Мам, я тебе потом расскажу.

— Потом, — повторила мама. — У тебя всё потом. Ребёнок у тебя потом, мать потом. — Она поправила на плече халат. — Таблетка в шесть.

— Я вернусь к шести.

— А если не вернёшься?

— Тогда ты дашь. Ты медсестра, мам. Ты тридцать лет таблетки давала.

Мама поджала губы и ушла в комнату. Дверь закрыла не до конца, оставила щель, и Инна знала, что мама стоит за этой щелью и слушает, как она уходит.

Машина у Тимура была рабочая, серый «Ларгус» с логотипом «Мачта-Сервис» на дверце, облупленным по краям. Внутри пахло соляркой, табаком и чем-то хвойным: на зеркале висела картонная ёлочка, давно выдохшаяся, побелевшая. На заднем сиденье лежали каска, моток кабеля и детский самокат с розовыми колёсами.

Тимур молча открыл ей дверь изнутри, перегнувшись через сиденье.

Она села. Он протянул ей лист, вырванный из блокнота, сложенный вчетверо.

На листе его крупным, наклонным почерком, с нажимом, было написано:

«Общ. техникума пищ. (Заводская 3). Общ. на Луначарского. Общ. колледжа (Тополиная). Склады: 1) Озон Южный. 2) Вайлд у кольцевой. 3) Северный. 4) Лента РЦ. 5) Промзона за трассой, частный».

— Вадик заочно учился, — сказал Тимур, выруливая со двора. — На технолога. Макс вспомнил. Пищевой техникум. Общагу там дают заочникам на сессию. Может, он и не только на сессию.

— Откуда ты про склады знаешь?

— Ребята. Многие на складах подрабатывали, когда работы не было. Я их обзвонил. Вадик — это такой худой, тихий, в наушниках, с ним никто не разговаривал. Его все помнят, и никто не знает.

Он сказал это без выражения, но Инна услышала. Его все помнят, а никто не знает. Её тоже все помнили. Полгорода, если верить Стасу.

Город ночью был другим. Пустые проспекты, мигающие жёлтым светофоры, редкие такси. Витрины аптек светились зелёными крестами. У круглосуточного ларька с шаурмой стояли двое в спецовках и ели, наклонившись вперёд, чтобы не капало на ботинки. Инна прижалась виском к холодному стеклу и считала фонари. Они были одинаковые, жёлтые, и проплывали мимо медленно, как буйки на реке. Тимур вёл машину аккуратно, на поворотах притормаживал заранее, и Инна, которая с самого рождения Вани не ездила по ночному городу ни разу, вдруг поняла, что ей не страшно.

Он не включал радио. Молчал. Только раз, когда она в третий раз за полчаса глянула на экран телефона, спросил:

— Дома ждут?

— Мама. И Ваня. — Она подумала и зачем-то добавила, глядя в окно: — И если что, мне есть кому позвонить. Он на сутках, но телефон у него всегда при себе.

Тимур кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Она тоже молчала. Сначала это было неловко, потом перестало.

Общежитие пищевого техникума стояло в глубине Заводской, пятиэтажное, кирпичное, с решётками на окнах первого этажа и с вывеской, где не было половины букв. У входа на лавочке курила девушка в пижаме и пуховике. Она подняла глаза на Тимура, на его бороду и рост, и быстро ушла внутрь, бросив окурок в банку из-под кофе.

Вахтёрша сидела за стеклом, в окошке с полукруглой прорезью, в байковом халате поверх кофты, и не отрывалась от маленького телевизора, где шёл какой-то концерт. В вахтёрской пахло жареной картошкой и луком. На плитке стояла сковородка, накрытая тарелкой.

— Посещения до десяти, — сказала она, не оборачиваясь.

— Мы не в гости, — сказал Тимур. — Мы спросить.

— Спрашивайте.

— Лыков. Вадим. Жил здесь.

Вахтёрша обернулась. Оглядела Тимура с головы до ног, потом Инну, задержалась на её лице дольше, чем требовалось.

— Лыков? — Она полезла в толстый журнал, полистала, слюнявя палец. — Был такой. Заочник. Жил с марта, в июне съехал. Должен за свет. Шестьсот сорок рублей. — Она подняла голову. — Вы ему кто?

Инна открыла рот.

— Сестра, — сказал Тимур.

Вахтёрша перевела взгляд на Инну, на её светлые волосы и бесцветные ресницы, потом на Тимура, тёмного, бородатого, и хмыкнула.

— Двоюродная, — сказал Тимур.

— Ну-ну. Адреса не оставлял. Телефон старый. — Она ткнула ногтем в страницу. — Вот. Не берёт, я звонила. Из-за света.

— А куда он съехал, не говорил?

— Мне не говорят. Мне ключ сдают. — Вахтёрша захлопнула журнал, но к концерту не повернулась. Посидела, поджав губы, как будто решала, стоит ли. — Тихий был. Мусор выносил, не то что эти. В апреле только напугал меня, ирод.

— Чем? — спросила Инна быстрее, чем хотела.

— У нас учения были, пожарные. Раз в год положено, приезжают, проверяют, мы сирену включаем. Она тут знаете какая? На всех этажах разом, мёртвого поднимет. Я включила, они повалили вниз, как горох, в тапках, в полотенцах. А этот на лестнице лёг. Прямо между вторым и третьим. Я думала, споткнулся, а он лежит, глаза закатил, и рука вот так дёргается. — Она показала скрюченной ладонью. — Девки визжат, я за телефон. А он сел. Сам. Белый, как эта стенка, и говорит: не надо скорую, я не ел с утра. Голодный обморок, говорит, у меня бывает. Встал и пошёл на улицу, со всеми, как ни в чём не бывало. Я ему потом сухари носила. Дура старая.

Инна держалась за край подоконника у окошка. Подоконник был липкий от чьих-то кружек.

— Он сказал «бывает»?

— Сказал, бывает. — Вахтёрша пожала плечами. — Молодые сейчас все не едят. Худеют. Он и так был, извините, как вешалка.

Тимур посмотрел на Инну поверх её головы. Она знала, что он ничего не понял, кроме одного: она испугалась.

— А кто-нибудь ещё при этом был? Врача потом вызывали?

— Кого вызывать, если он ушёл? — Вахтёрша снова повернулась к концерту, где пели про реку и про любовь. — Комната четыреста двенадцать. Там сейчас девочки, первый курс. Хотите, сходите, только тихо. Может, чего оставил.

На лестнице, между вторым и третьим, Инна замедлила шаг. Ступенька как ступенька, выщербленная, с чёрной резиновой полосой по краю. Сколько он тут пролежал, полминуты, минуту? Сирена орала, девочки бежали мимо в тапках, а он лежал, и сердце у него, может быть, в эти секунды стояло, а потом раздумало и пошло дальше. Как у Вани на ковре. «Бывает», сказал он. Значит, было и до апреля.

Тимур остался внизу. Дальше Инна поднималась одна.

Лестница была крутой, на втором пролёте окно с треснувшим стеклом, заклеенным скотчем. На третьем этаже пахло стиральным порошком, на четвёртом лапшой быстрого приготовления. По коридору бегала кошка, рыжая, худая, с ободранным ухом. Из-за одной двери доносилась музыка, из-за другой смех, из-за третьей кто-то плакал в телефон: «Мам, ну я не могу, ну правда не могу».

Четыреста двенадцатая была в самом конце, у окна. Инна постучала. Тихо, костяшками, два раза.

Открыла девочка лет семнадцати, маленькая, в огромной футболке с котом, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце. За её спиной была узкая комната на двоих: две кровати, стол, на столе электрический чайник и стопка учебников. На второй кровати спала другая девочка, отвернувшись к стене, накрывшись с головой.

— Здрасьте, — шёпотом сказала девочка в полотенце. — Вы к кому?

— Здесь раньше жил парень. Вадим. Лыков.

— А-а. — Девочка оживилась. — Это который кактус?

— Кактус?

— Ну он кактус оставил. На окне. С запиской. Нам комендантша сказала, выкиньте, а мне жалко. — Девочка отступила, пропуская Инну в комнату, и показала на подоконник.

На подоконнике, между бутылкой шампуня и банкой с карандашами, стоял кактус. Маленький, круглый, колючий, в пластиковом горшке, обмотанном изолентой. К горшку резинкой была прижата бумажка, вырванная из тетради в клетку. Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном влево, как пишут левши: «Поливать раз в месяц. Не чаще. Не переставлять от окна. Его зовут Степан».

Инна прочитала это два раза.

Его зовут Степан.

Что-то внутри у неё сжалось и сразу отпустило. Она не знала, что ожидала найти. Адрес, номер, фотографию. Что угодно. А нашла кактус по имени Степан и записку, в которой не было ни слова о самом хозяине. Только о том, как поливать.

— Можно я его заберу? — спросила она. — Я передам. Ему.

— Забирайте, — сказала девочка с облегчением. — Я его всё равно боюсь залить. Я цветы всегда заливаю. У меня мама говорит, у тебя руки не одтуда выросли.

Инна взяла горшок двумя руками. Он был тёплый от батареи и лёгкий, почти невесомый.

— А вы ему кто? — спросила девочка у двери.

Инна остановилась на пороге.

— Я его ищу, — сказала она. — Это долго объяснять.

— У него что-то случилось?

— Пока нет, — сказала Инна. — Я хочу, чтобы и не случилось.

Девочка кивнула, не поняв, но серьёзно, как кивают в семнадцать лет, когда взрослый говорит что-то непонятное и важное. Потом сказала вдруг:

— Он, наверное, хороший. Плохие кактусам имена не дают.

Тимур ждал у машины. Увидел кактус и поднял брови, обе сразу, и это было первое движение на его лице за весь вечер.

— Это что?

— Степан, — сказала Инна.

Тимур помолчал. Потом открыл заднюю дверь, сдвинул в сторону каску, поставил горшок на сиденье и, не говоря ни слова, вытянул ремень безопасности и пристегнул его. Ремень лёг поперёк горшка, наискосок, как на пассажире. Тимур подёргал его, проверяя.

Инна сначала ничего не поняла. Потом поняла и засмеялась.

Она засмеялась так, что пришлось сесть прямо на бордюр, у колеса. Смеялась, закрыв лицо руками, всхлипывая, не могла остановиться, и ей было всё равно, что вахтёрша глазеет из окна, что девушка в пижаме вышла покурить снова и застыла с зажигалкой. Смеялась над кактусом Степаном, пристёгнутым ремнём. Над Тимуром, который ни разу не улыбнулся. Над собой, сидящей в первом часу ночи на бордюре у общаги пищевого техникума с чужим кактусом на заднем сиденье. Над всем этим годом.

Тимур стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и ждал.

— Всё? — спросил он, когда она затихла.

— Всё, — сказала Инна и вытерла глаза рукавом. — Прости.

— Ничего. — Он открыл ей переднюю дверь. — Ты первый раз смеёшься. Я думал, ты не умеешь.

— Я тоже так думала. — Она поднялась, отряхнула джинсы и вдруг сказала, глядя на общагу: — Тимур, он падает. Вадик. Ты слышал, что она говорила? Он уже падает, и ему никто не сказал почему.

— Слышал.

— Ваня тоже упал. От шарика. Это одно и то же, понимаешь? Не голод никакой.

Тимур постоял, глядя на окна четвёртого этажа, где горел свет в четыреста двенадцатой.

— Значит, быстрее надо, — сказал он. — Садись. Ещё две общаги до двух часов успеем.

Две другие общаги не дали ничего. На Луначарского вахтёр, старик в тельняшке, долго листал журнал, водя по строчкам пальцем с жёлтым ногтем, и сказал: «Лыковых не держим». В колледже на Тополиной дверь была заперта, на звонок никто не вышел, и Тимур постоял на крыльце, подумал и вычеркнул строчку в листке огрызком карандаша.

Потом они просто ехали.

Тимур не говорил, куда. Инна не спрашивала. Машина шла по окружной, мимо тёмных полей, мимо заправок, мимо придорожного кафе «У Ашота», где горела одна лампа над входом и у крыльца спала собака. Кактус Степан ехал сзади, пристёгнутый. Ёлочка на зеркале покачивалась на поворотах.

Сорок минут Тимур молчал. Инна засекла по часам на приборной панели. Сорок одну, если точно.

Потом сказал, глядя на дорогу:

— У меня сын в Энгельсе.

Инна повернула голову.

— Восемь лет. Мишка. — Он помолчал. — Я его два раза в год вижу. На день рождения и летом. Летом в этом году приехал, а он мне: «Здравствуйте». Потом поправился. Но я слышал. Он меня чуть на «вы» не назвал.

— Это самокат его? Сзади?

— Его. Купил на день рождения. А он сказал, у него уже есть. Лучше. Отчим подарил. Для него он папа...

Он сказал это ровно, без жалобы, как сообщают прогноз погоды. Инна видела его руки на руле, большие, тёмные, на белый шрам поперёк пальца и думала, что этот самокат с розовыми колёсами ездит у него на заднем сиденье с мая. Четыре месяца. Он его не выкинул и не отдал. Возит.

— Мишка розовые не любит, наверное, — сказала она.

— Он сказал, это для девчонок. — Тимур чуть дёрнул углом рта. — Я в магазине не подумал. Мне продавщица сказала: самый лучший. Я и взял.

— Ты сколько не женат?

— Четыре года. Был.— Он перестроился в правый ряд, пропуская фуру. — Она хорошая. Она правильно ушла. Я полгода в поле, полгода дома, и дома тоже молчу. Она говорила, с тобой как с забором. — Он подумал. — Забор хоть скрипит.

Инна не засмеялась, хотя было смешно. Она помнила, как он тогда, в «Подвале», молча глядел на неё через зал, не улыбаясь, тяжёлыми глазами. Помнила его руки на своей коже, осторожные, медленные, совсем не похожие на руки Гоши. И его голос, тихий, над самым ухом, когда она уже плохо понимала, где она и сколько их: «Живая? Ещё?»

Она никогда никому об этом не рассказывала. Даже Лене.

— Тимур.

— М?

— Почему ты тогда спрашивал? «Живая?»

Он долго не отвечал. Машина прошла под мостом, и на секунду в салоне стало совсем темно, только приборная панель светилась зелёным.

— У меня сестра старшая, — сказал он, когда они выехали на свет. — Зарема. Её муж бил. Лет шесть. Мы не знали. Она к матери приходила в платках, говорила, мода такая. А потом однажды не пришла. Я к ним поехал, а она на полу в ванной. Живая. Еле-еле.

Он замолчал. Инна ждала.

— Я тогда её на руках вынес. Она лёгкая была, как ребёнок. И всё время спрашивал: живая? Живая? А она кивала. — Он пожал плечами, не отрывая рук от руля. — С тех пор спрашиваю. Привычка. Кого ни держу, спрашиваю.

— А где она сейчас?

— В Казани. Замужем за другим. Трое детей. Толстая стала, но счастливая.— сказал Тимур, и лицо у него на мгновение сделалось почти нежным. — Ругается на меня по телефону, что я не женюсь.

Инна отвернулась к окну. За стеклом проплывали тёмные поля, и где-то далеко, на горизонте, мигала красными огнями вышка связи. Может быть, его. Может быть, он её ставил.

— Это твоя? — спросила она, показав.

Тимур прищурился.

— Наша. Позапрошлым летом. Там ветер был такой, что Гошу чуть не сдуло. Он потом неделю говорил, что видел Бога.

Инна засмеялась снова. Второй раз за ночь. Тише, чем у общаги, но по-настоящему.

Домой она вернулась без двадцати шесть. Мама спала в кресле у Ваниной кроватки, в халате, с очками на лбу. На тумбочке стояли стакан с водой и блюдце с таблеткой, уже раскрошенной ложкой.

Инна дала таблетку сама. Ваня сморщился, проглотил и не проснулся.

Мама открыла глаза, когда она уже ставила блюдце на тумбочку. Посмотрела на часы, на дочь, на горшок у неё под мышкой.

— Это что?

— Кактус.

— Я вижу, что не роза. — Мама сняла очки со лба, сложила их, раскрыла снова. — Ты всю ночь искала человека и нашла кактус?

— Его зовут Степан.

Мама долго смотрела на неё снизу, из кресла. Потом что-то в её лице поехало, как тесто, которое наконец взялось, и она прикрыла рот ладонью.

— Господи. Степан. — Она тряслась беззвучно, чтобы не разбудить Ваню, и вытирала глаза рукавом халата. — Инка, ты ненормальная. Вся в отца. Он тоже однажды ушёл за хлебом, а вернулся с баяном.

Это было первое за неделю, что мама сказала ей не коротким словом. Инна поставила горшок на подоконник, рядом с пожарной машиной без батареек, и не стала ничего объяснять. Мама не стала спрашивать. Она только поправила Ване одеяло, хотя оно лежало ровно, и ушла на кухню ставить кашу.

Про обморок на лестнице Инна ей не сказала. Это было не мамино, и пока ещё не её. Это было Вадиково, и он про это не знал.

Наутро пришло сообщение от Егора. В девять, наверное, после смены.

«Как Ваня?»

Инна сидела на кухне с ноутбуком, сводила для шиномонтажа сентябрьские накладные, и на это «Как Ваня?» у неё внутри сразу поднялось то же, что неделю назад: злость пополам с обидой, будто она опять сидит в справочном окошке при Ване и выдаёт сведения.

Она написала: «Нормально». Стёрла.

Написала: «Хорошо, спасибо». Стёрла.

Посидела. Ваня в манеже грыз кольцо от пирамидки и сосредоточенно пускал слюни.

Она написала: «А как я — не спросите?»

Отправила, не дав себе подумать.

Минуту ничего не было. Две. Три. Инна закрыла ноутбук, открыла, снова закрыла. Пошла поставила чайник. Вернулась. На экране было:

«Как вы, Инна?»

И через секунду:

«Я не спрашивал, потому что боялся, что вам не понравится. Что лезу».

Она прочитала оба сообщения, держа телефон двумя руками, и почувствовала, как что-то тёплое разливается под рёбрами, медленно, как какао в чашке, когда в него наливаешь молоко.

«Я ищу четвёртого, — написала она. — По ночам. С одним человеком. По складам».

Ответ пришёл не сразу.

«Это безопасно?»

«Он хороший. Он молчит».

«Хорошо».

Опять это «хорошо». Только теперь оно не злило.

Она подумала и написала ещё, длинно, сбиваясь, исправляя опечатки: про вахтёршу, про пожарную сирену, про «голодный обморок, бывает». Отправила и испугалась, что вывалила на чужого человека слишком много.

Ответ пришёл через минуту, и это было уже не «хорошо».

«Это не голодный. Голодные так не встают и не уходят. Найдите его до того, как он ещё раз так ляжет. Если найдёте, сразу ЭКГ, хоть в любой поликлинике, хоть у нас на подстанции, я сам сниму».

И сразу следом:

«Простите. Опять командую».

«Командуйте», — написала Инна и сама удивилась.

«Если что, звоните, — написал Егор. — В любое время. Я на сутках, но на вызове я телефон слышу».

«Вы же на вибрации всё равно не услышите».

«Я услышу», — написал он.

Инна положила телефон экраном вниз и сидела, улыбаясь, над остывающим чайником, пока Ваня в манеже не уронил пирамидку и не потребовал её назад басом.

Вторая ночь была на складе у кольцевой.

Склад оказался огромным, как аэропорт. Ангар на полкилометра, белый, без окон, с синими воротами для фур, и над всем этим прожекторы, такие яркие, что от них болели глаза. У ворот стояли фуры с работающими моторами, пахло выхлопом и мокрым асфальтом. Изнутри, из распахнутых ворот, доносился писк сканеров, гул транспортёров, чьи-то голоса, грохот тележек. Сотни людей в светоотражающих жилетах катали коробки, носили коробки, сканировали коробки, и всё это двигалось с такой скоростью, с таким шумом, что Инна, войдя, на секунду остановилась и подумала о Ване. Ему сюда было бы нельзя. Ни на минуту.

Бригадир, толстый, в оранжевом жилете и с рацией на груди, выслушал Тимура, не отрываясь от планшета.

— Лыков? — Он поскроллил. — Был. Уволился в июне. На «Северный» вроде переходил, там ставка выше. Всё, мужик, мне некогда.

— Спасибо, — сказал Тимур.

— Тим! — крикнул кто-то от курилки. — Тимур! Ты, что ли?

У курилки, под навесом, стояли человек пять в жилетах. Один, коренастый, с короткой шеей, махал рукой.

— Ты ж с вышек! — сказал он, подходя. — Мы с тобой на Красноармейской стояли, позапрошлым летом. Помнишь? Я ещё с лестницы навернулся.

— Помню, — сказал Тимур. — Колян.

— Он самый! — Колян хлопнул его по плечу. — А чего ты тут? Ты ж теперь при деле, при «Мачте».

— Человека ищу.

— Какого?

Пока Тимур объяснял, остальные из курилки подтянулись ближе. Курили, слушали и разглядывали Инну. Она стояла чуть позади Тимура, в своей старой куртке, с руками в карманах, и чувствовала эти взгляды кожей, как сквозняк.

Один из них, высокий, рыхлый, с прыщавым подбородком, вдруг прищурился и ухмыльнулся.

— О, — сказал он. — А я тебя знаю. Ты ж эта…

Он не договорил.

Тимур шагнул в сторону. Совсем немного, на полшага. И оказался между ними, спиной к Инне, лицом к рыхлому, широкий, тёмный, загородив её целиком. Он ничего не сказал. Он просто стоял и молча глядел на рыхлого сверху вниз из-под своих тяжёлых век.

Рыхлый перестал ухмыляться. Потом отвёл глаза. Потом пробормотал что-то вроде «да я так» и отошёл к урне, тщательно, долго стряхивая пепел.

Инна стояла за спиной Тимура и вдруг вспомнила. «Линия», кофемашина, утро после видео. Весь отдел смеётся. И Серёга, верстальщик, в свитере с оленями, который поднимается из-за своего стола, подходит к кофемашине и просто встаёт рядом, ничего не говоря. Смех возле него кончается. Она тогда даже не сказала ему спасибо. Она тогда вообще никому ничего не говорила.

— На «Северном» его нет, — сказал Колян, будто ничего не произошло. — Я там был до августа. Лыков твой туда не дошёл. Ты на частные посмотри, за трассой. Там без договора берут, по ночам, наличкой. Туда все уходят, кто от чего-то бегает.

— Он не бегает, — сказала Инна.

Колян глянул на неё с интересом.

— Все от чего-то бегают, — сказал он миролюбиво. — Я вот от тёщи.

В машине Инна долго молчала и только потом сказала:

— Спасибо.

— За что?

— Ты знаешь за что.

Тимур завёл мотор.

— Он козёл, — сказал он. — Его в бригаде никто не любит. Он на перекуре чужие бутерброды ел.

Инна фыркнула. Тимур покосился на неё, и ей показалось, что борода у него чуть дрогнула.

В пятницу Тимур заехал за ней засветло: ему надо было в контору, подписать путевые на следующую неделю.

— Посидишь в машине, — сказал он. — Десять минут.

Контора «Мачта-Сервис» помещалась в одноэтажном здании за гаражами, с решётками на окнах. Тимур ушёл внутрь. Инна сидела, смотрела на мокрый двор, на ржавую катушку из-под кабеля у забора, и не сразу узнала Макса. Он стоял у двери конторы, в рабочей куртке, а рядом с ним стояла маленькая круглолицая женщина в жёлтом дождевике, с пластиковым контейнером в руках. Она что-то рассказывала, а Макс смеялся.

Потом женщина увидела Инну в машине Тимура, всплеснула руками и пошла прямо к ней. Постучала пальцем в стекло. Инна опустила.

— Вы Тимина? — спросила женщина весело, заглядывая в салон. — Ой, извините, я Наташа. Максимова. Я просто смотрю и думаю: неужели наш Тимка кого-то завёл. Он же у нас как сыч.

— Знакомая, — сказала Инна. — Я по делу.

За Наташиной спиной стоял Макс с контейнером, который она успела сунуть ему в руки, и лицо у него было такое, будто он стоит на краю вышки без страховки.

— По делу, конечно, — засмеялась Наташа. — Я Максиму тоже по делу котлеты вожу. Он без меня в поле одну лапшу ест. — Взгляд её упал на заднее сиденье, на розовый самокат. — Ой. Это Мишкин? Он до сих пор его возит? Господи. Мужики. Им бы детей, а дети у других.

Она вздохнула и сразу снова заулыбалась, словно вздох был лишним.

— Мы вот тоже хотим. Максим у меня детей знаете как любит? В подъезде со всеми малышами здоровается. За ручку. Как дурак. — Она толкнула мужа локтем, и Макс улыбнулся так, будто у него ныл зуб.

— Он хороший, — сказала Инна.

— Вот! — обрадовалась Наташа. — А я ему что говорю!

Из конторы вышел Тимур. Увидел их троих, задержался на крыльце ровно на секунду и пошёл к машине, не ускоряя шаг.

— Наташ, — сказал он. — Тебя Петрович искал. Про отпуск.

— Ой, точно! — Наташа махнула Инне рукой и побежала к конторе, придерживая капюшон.

Макс остался. Наклонился к открытому окну.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— Что не сказала.

— А мне нечего было ей говорить, Макс, — сказала Инна. — Ты же не отец.

— Ну да, — сказал Макс. — Не отец.

Он выпрямился и пошёл к конторе со своими котлетами, большой, сутулый, и у крыльца пропустил вперёд какого-то мальчишку с собакой, придержав ему дверь.

Тимур завёл мотор и долго смотрел в зеркало.

— Он с августа такой, — сказал он наконец. — Всем детям во дворе шнурки завязывает. Наташка думает, это он ей намекает.

Инна ничего не ответила. Машина выехала за ворота, и до самого дома они молчали.

Третья ночь ничего не дала тоже. На «Северном» охранник сказал, что Лыковых у них нет и не было, и показал журнал, в котором Инна ничего не поняла. В распределительном центре «Ленты» их не пустили дальше шлагбаума. Девушка в будке, совсем молоденькая, с накрашенными синим ногтями, пожала плечами: «Я тут неделю. Я никого не знаю». Тимур вычеркнул ещё две строчки.

Осталась одна. «Промзона за трассой, частный».

— Туда завтра, — сказал Тимур. — Сегодня поздно. Там с четырёх смена.

Они ехали обратно через центр. Город уже начинал сереть по краям. Дворники в оранжевых жилетах мели тротуары, у хлебного на углу разгружали лотки, и пахло так, что у Инны свело живот. На остановках стояли первые люди, с сумками, с термосами, сонные, нахохлившиеся, как воробьи на проводах.

Машина свернула на Советскую, потом в переулок за старым универмагом, и Инна увидела вывеску.

Красная лампа над железной дверью. Семь ступенек вниз. Перила, крашенные красной краской.

— Останови, — сказала она.

Тимур остановил, не спрашивая. Встал у тротуара, напротив, и заглушил мотор.

«Подвал» был закрыт. Дверь заперта, лампа погашена. На ступеньках лежали окурки, смятый пластиковый стакан, чья-то перчатка. Над дверью висел плакат с концертом какой-то группы, отклеившийся с одного угла и хлопающий на ветру.

Инна не отрывала глаз от ступенек за лобовым стеклом.

Почти два года она обходила это место, если не считать той августовской ночи, когда спустилась сюда за водой. Ездила другими маршрутками, ходила другими улицами, делала крюк через два квартала, лишь бы не видеть эту лампу. А теперь сидела напротив, в чужой машине, в шестом часу утра, и не отворачивалась.

Вдруг вспомнила. Всё. Сразу.

Не так, как вспоминала раньше, кусками, обрывками, когда прошлое прорывалось само, в душе или в очереди, и она гнала его, как гонят муху. А целиком. С начала до конца. Как фильм, который ставят с первого кадра.

Три текилы подряд. Соль на тыльной стороне ладони, кислый лимон, а потом тепло, которое спускалось от горла к животу и оставалось там, как уголь в печке. Сапоги она купила в тот же день, не разносила и ещё по дороге стёрла пятку до крови, но даже обрадовалась этой боли: хоть что-то было настоящим. Шуба нараспашку, под ней короткое чёрное платье. Музыка гремела так, что слов было не разобрать, только ритм отдавался в рёбрах. У стойки стояли трое. Макс наклонился к ней, огромный, светлый, улыбаясь во весь рот, о чём-то спросил, и она не расслышала о чём. Ответила, крикнув ему прямо в ухо:

«Все. Хочу».

Она сама это сказала. Никто не заставлял. Никто не уговаривал. Никто ничего не подливал в стакан. Она выбрала. Впервые в жизни что-то выбрала сама, без мамы, без Стаса, без кого бы то ни было, и выбрала это.

Потом были два квартала по снегу. Она шла на шпильках, держалась за чей-то локоть и смеялась. Подъезд без лифта. Чужая кухня, тесная, с клеёнкой в клетку, с кастрюлей на плите, а над кастрюлей худой мальчик в майке, у которого вилка звякнула о кафель. Его она тогда не разглядела. Запомнила только этот звон.

Её собственный голос, хриплый от музыки: «Я сама хочу». Не «да». Не молчание, которое было тем же «да». А «хочу». Сама.

А потом тело. Впервые в жизни ему ничего не надо было решать: как она выглядит, правильно ли лежит, нравится ли, не уйдут ли утром. Оно просто было. Отзывалось на каждое прикосновение, тянулось навстречу, горело. Лиц она не запомнила. Запомнила руки, тёплые, разные, и то, что ей было хорошо, так хорошо, что становилось страшно. Потом страх куда-то делся, и осталось одно тело, лёгкое, горячее, ничьё. Даже не её. Просто живое.

И «Живая? Ещё?» над ухом. Тихо. И её кивок.

Утром была ванная. Вода такая горячая, что кожа краснела, чужой ментоловый гель, от которого щипало везде. Она стояла под струёй, упёршись лбом в кафель, и смеялась, сама не зная чему. Платье натянула на мокрое тело. Потом лестница, лампочка, застёжки на сапогах, которые не слушались, потому что тряслись руки.

А потом то, чего в памяти не было раньше.

Рассвет.

Она пошла к «Подвалу», потому что там всегда стоят такси. Два квартала обратно, на шпильках, по свежему снегу, который выпал, пока она была в той квартире. Снег был серый от фонарей и рыхлый, ноги в нём разъезжались. Ног она уже не чувствовала. Под шубой было одно платье, колготок она в тот вечер не надела, и голые ноги на холоде сначала горели, потом посинели, потом перестали быть её.

Такси у «Подвала» не было. Ни одного. Шесть утра, все разъехались.

Она стояла на верхней ступеньке, держась за перила, и ждала. Тушь потекла, она это чувствовала, щёки были мокрыми и стягивались на морозе. Её шатало. Не от текилы уже, от усталости, от холода, от того, что тело, которое всю ночь было лёгким и ничьим, вдруг снова стало тяжёлым, её собственным. Что теперь с ним делать, она не знала.

А у входа, у самого бордюра, стояла скорая.

Она вспомнила это так ясно, что вздрогнула. Белая «Газель» с красной полосой. Мигалка на крыше крутилась беззвучно, и синие отсветы бежали по снегу, по ступенькам, по её рыжей шубе. Задняя дверь была открыта, двое в синем грузили кого-то на носилках, кого-то пьяного, который ругался и отмахивался.

А третий сидел в кабине. Рядом с водителем.

Мужчина в синей форме. Лица она не разглядела, только силуэт за стеклом, широкие плечи, светлое пятно головы. Он не сводил с неё глаз. Долго. Через стекло кабины, через снег, через синие отсветы мигалки. Она чувствовала этот взгляд кожей и глядела в ответ, потому что больше глядеть было не на что. На секунду ей показалось, что он сейчас откроет дверь и выйдет.

Он не вышел.

Задняя дверь хлопнула. Скорая тронулась, развернулась и уехала, мигая синим, беззвучно, по пустой улице, и свернула за угол.

А через минуту подъехало такси.


461   29275  83  Рейтинг +10 [20] Следующая часть
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 200

Бронза
200
Последние оценки: koll4ik 10 bambrrr 10 qweqwe1959 10 kaktotak 10 reader1977 10 CrazyWolf 10 Сергей 77 Б 10 genn54 10 Maikl_2026 10 vikgor0657 10 Runner 10 djonnyd 10 машуля 10 домовенок 10 Белые чернила 10 Alonso 10 Drmrvyid 10
Комментарии 7
  • Runner
    Runner 2994
    21.11.2026 13:14

    Хмми... "В салоне Ларгуса воняло дизелем"? Дизельный Ларгус - штука чуть менее редкая, чем куриные зубы. 

    Вообще, читаю как детектив. Может быть по этому за такие мелочи глаз цепляется. На самом деле один из серьёзных и совершенно не освещённых вопросов повести, это на какие шиши живут и лечат ребёнка мать-одиночка в декрете и бабушка - медработник.

    Ответить 1

  • JonVick
    МужчинаОнлайн JonVick 5665
    21.11.2026 13:36
    Они живут тяжело. Кроме пенсии, декретных , Инна ведёт бухгалтерию двоих контор: шиномонтаж и киоск. Худо бедно но живут 😉

    Ответить 2

  • Valeru65
    21.11.2026 13:59
    Вот значит где Егор её видел. А за что он себя винит?

    Ответить 1

  • reader1977
    21.11.2026 14:46
    👍👍👍👍😊

    Ответить 0

  • kaktotak
    21.11.2026 14:56
    Прочитал...Автор, ещё...не тяни

    Ответить 2

  • kaktotak
    21.11.2026 15:01
    Почему то ничего другого сейчас не хочется читать, не то что бы настроение перебить, обычно всё впитываю, анализ, сейчас мне другое не интересно, потом да, сейчас нет, жду продолжение.

    Ответить 2

  • Afl 1241
    Мужчина Afl 1241 2141
    21.11.2026 15:35
    Спасибо Автор. Все четко, переживание, страхи, флешбэки в прошлое героини. И оценка нынешней ситуаци, отношения с мамой. Все в реализме . 👍

    Ответить 2

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick

стрелкаЧАТ +643