Всем участникам событий есть 18.

Алёна стояла у лестницы, держась за перила, чтобы не упасть. Ноги дрожали, колени подгибались. Мокрый пеньюар лип к бёдрам, холодный и липкий, а халат, накинутый поверх, не скрывал ни запаха мочи, ни того, как ткань прилипает к коже. Она не успела даже умыться — пять минут пролетели, как секунды. Каждый шаг вниз по ступенькам отдавался тупой болью внутри, напоминая о руке Романовой, о том, как она сама насаживалась, о том, как выбрала боль вместо позора. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки, но внутри всё ещё горело — стыд, страх, воспоминания.

В зале уже собрались все.

Беркут сидела во главе стола, лицо кислое, глаза красные от недосыпа и злости. Она давно выбрала Алёну мишенью — с того момента, как та пришла в школу, молодая, красивая, полная идей, которые Беркут считала "блажью". Без мужа, без детей, завуч видела в Алёне отражение того, чего у неё не было, и это разжигало злость. Этот домик, эти дети — всё раздражало, и Алёна была удобной целью, на которую можно срывать накопившееся раздражение.

Романова сидела сбоку, в своей чёрной футболке и шортах, волосы растрёпаны после сна, но глаза — ясные, лукавые. Она делала вид, что ничего не произошло: улыбалась невинно, помешивала кофе, но каждый раз, когда Алёна появлялась в поле зрения, её губы чуть изгибались в кошачьей усмешке.

Остальные подростки сидели молча, неловко.

Беркут увидела Алёну и сразу взвилась:

— Фролова! Наконец-то! Выглядите, как будто не спали всю ночь. Идите, помогайте с завтраком — разливайте кофе, пока не остыл!

Алёна опустила голову, молча подошла к столу, взяла кофейник. Руки дрожали. Запах мочи, который она сама чувствовала, казался ей невыносимо громким — как будто все уже знали.

Романова наклонилась, вдохнула воздух возле Алёны — демонстративно, медленно.

— Маргарита Викторовна, — сказала она сладким голосом, — откуда-то пахнет кошачьими ссаками... Может, кот нассал под столом ночью?

Алёна замерла. Кофейник дрогнул в руках, кофе плеснулся на край чашки. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, как стыд жжёт внутри — Романова знала, и это был её укол, скрытый, но точный.

Беркут сморщилась, понюхала воздух и ткнула пальцем в Алёну:

— Фролова! Вчера я полночи убирала за этими детьми — их грязь, их беспорядок. Теперь ваша очередь. Идите — вымойте пол под столом. Тряпка в кухне.

Алёна почувствовала, как унижение накрывает волной — Беркут срывала на ней злость, как всегда, делая это под видом "справедливости". Она опустилась на колени — халат задрался, мокрый пеньюар прилип к бёдрам. Тряпка в руках дрожала.

Капищев хихикнул — тихо, нервно. Сизов отвёл взгляд, но уголки губ дёрнулись. Лёша Виноградов покраснел до корней волос и уткнулся в телефон. Варя Шипилова сжала губы и нахмурилась — ей было неприятно видеть учительницу на четвереньках, но она промолчала.

Беркут встала и направилась в сторону туалета, бросив через плечо:

— Продолжайте без меня.

Как только дверь за Маргаритой Викторовной закрылась с тихим щелчком, Романова откинулась на стуле, скрестила ноги и весело хохотнула — звонко, заразительно, будто рассказала самый безобидный анекдот.

— Ой, ребята, — начала она громко, для всех, но с лёгким восторгом в голосе, — я недавно видела один странный фильм... Там героиня такая развратная, что ей засовывают руку в анус — медленно, по самое запястье. Растягивают её, сантиметр за сантиметром, пока она не начинает дрожать всем телом. И знаете, что самое смешное? Она от этого кайфует так сильно, что в какой-то момент просто... обоссалась. Прям под себя, горячо, обильно. А потом ещё и стонет: «Ещё... ещё глубже...»

Она замолчала, улыбаясь, как будто поделилась забавным сюжетом.

Капищев заржал — сначала тихо, потом громче, хлопнул себя по колену, но щёки у него стали багровыми. Сизов фыркнул, отвернулся к окну, но плечи тряслись от сдерживаемого смеха. Лёша Виноградов мгновенно стал пунцовым, вжался в стул и уставился в стол. Варя Шипилова вспыхнула до корней волос, сжала губы и тихо, но отчётливо сказала:

— Ольга... это же глупость какая-то...

Романова повернула голову вниз, к той, что стояла на четвереньках под столом, и спросила — спокойно, вежливо, с той же интонацией, с какой обычно задаёт вопросы на уроке литературы:

— Алёна Игоревна... а вы что думаете про такую героиню? Это шлюха или просто очень послушная девочка? Как считаете — она права, что позволяет себя так растягивать, или это уже слишком?

Голос её был ровным, почти заботливым, но в каждом слове — тончайшая игла.

Алёна замерла. Тряпка в руках стала неподвижной. Стыд хлынул внутрь, как горячая волна — от горла до самого низа живота. Она знала: каждое слово — про неё. Про то, как утром она сама подавалась назад, насаживаясь на руку, выбирая боль вместо крика. Про то, как потом обмочилась, когда пустота внутри стала невыносимой. Романова не кричала, не указывала пальцем — она просто спрашивала мнение учительницы. Как будто это обычный разговор о кино.

Алёна не ответила. Горло сжалось, губы задрожали. Она опустила голову ниже, продолжая вытирать пол — медленно, механически, — но слёзы снова капали на тряпку, оставляя тёмные пятна. Тело предательски вспоминало: полноту, растяжение, электрические импульсы, которые пробегали от ануса до клитора, заставляя течь даже сквозь боль. И теперь, когда все смотрели — кто с неловкостью, кто со смехом, кто с возмущением, — это воспоминание стало невыносимо живым.

Романова откинулась назад, улыбнулась лукаво и тихо, только для Алёны, добавила:

— Я думаю, она всё-таки шлюха, Алёна Игоревна. А если нравится — тем более. Вы как считаете?

Алёна продолжала вытирать пол. Руки дрожали. Она сгорала — медленно, беззвучно, чувствуя, как каждый взгляд подростков, каждый смешок, каждое слово Романовой впивается в кожу, как иголки.

Алёна стояла на четвереньках, вытирая пол под столом — медленно, механически, стараясь дышать ровно. Тряпка уже пропиталась грязью, слёзы капали на доски, оставляя тёмные пятна. Запах мочи поднимался от неё самой — тяжёлый, стыдный, и каждый вдох напоминал о том, что произошло утром. Романова сидела на стуле напротив, ноги скрещены, локоть на столе, подбородок на ладони. Она смотрела вниз — не нагло, не открыто, а так, будто просто наблюдает за тем, как учительница старательно выполняет поручение. Улыбка её была лёгкой, почти доброй — как у девочки, которая смотрит на любимую игрушку.

Романова чуть наклонилась вперёд, опустила руку под стол — медленно, незаметно для остальных. Пальцы коснулись икры Алёны — холодные, уверенные. Алёна вздрогнула, но не подняла головы. Романова провела ладонью вверх, по ноге, к колену, потом дальше — к бедру. Движения были ленивыми, дразнящими, как будто она просто гладила кошку.

Алёна замерла. Тряпка в руках остановилась. Стыд и страх смешались внутри — она знала: Романова играет. Играет с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь каждым вздрагиванием, каждым подавленным вздохом.

Романова подняла ногу — балетка в сером носке коснулась промежности Алёны через мокрый пеньюар. Она медленно надавливала большим пальцем ноги на клитор — не грубо, но настойчиво, заставляя Алёну прогнуться. Алёна тихо всхлипнула — звук утонул в шуме столовых приборов и разговоров подростков. Романова начала двигать ногой — вверх-вниз, круговыми движениями, доводя Алёну до края. Алёна кусала кулак, чтобы не закричать. Тело реагировало против воли: клитор набухал, влага текла сильнее, растянутый анус пульсировал, вспоминая утреннюю полноту.

Романова шептала сверху — громче, так, чтобы слышали подростки, но как будто невзначай:

— Алёна Игоревна, вы там не устали? Может, вам помочь? В фильме героиня тоже стонала, когда её растягивали...

Капищев заржал — громко, но нервно, покраснев до ушей. Сизов фыркнул, но плечи тряслись. Варя Шипилова сжала губы и тихо сказала:

— Ольга... прекрати...

Романова улыбнулась — невинно, как будто просто пошутила:

— Я просто спрашиваю мнение учительницы. Алёна Игоревна, вы же не обиделись?

Нога продолжала двигаться — медленно, ритмично, доводя Алёну до предела. Алёна чувствовала, как оргазм подкатывает — горячий, невыносимый, унизительный. Она пыталась сдержаться, сжимала мышцы, кусала кулак до крови, но тело предавало. Волна накрыла — тихо, беззвучно, но мощно. Алёна задрожала всем телом, слёзы хлынули сильнее, влага потекла по бёдрам. Она кончила — прямо под столом, на глазах у всех, но никто не видел. Только Романова знала.

Романова убрала ногу и сказала невинно, громко:

— Алёна Игоревна, вы там не упали? Вставайте, пол уже чистый.

Алёна медленно поднялась — ноги дрожали, халат прилип к мокрым бёдрам. Она села на стул, опустив глаза, чувствуя, как все смотрят — кто с неловкостью, кто со смехом, кто с возмущением. Романова улыбнулась лукаво и тихо, только для неё, добавила:

— Хорошая девочка.

Алёна сидела за столом, опустив глаза в чашку с остывшим кофе. Руки всё ещё дрожали — она сжимала кружку так сильно, что костяшки побелели. Тело помнило каждое движение ноги Романовой под столом: давление, ритм, волну, которая прошла по позвоночнику и заставила её кончить тихо, беззвучно, но невыносимо стыдно. Влага между бёдер всё ещё была горячей, халат прилипал к коже, а запах мочи и возбуждения казался ей громче любых слов. "Они ничего не знают... но Романова знает. Она видела, как я дрожала. Как я кончала. Как я сломалась. И теперь она играет... зачем? Почему она не оставит меня в покое?" Мысли кружились в голове, разрывая её на части, заставляя чувствовать себя пустой оболочкой, которую можно использовать снова и снова. Стыд был таким густым, что дышать было больно — каждый вдох напоминал: ты не учительница. Ты игрушка. Ты ничто.

Романова сидела напротив — спокойная, расслабленная, помешивала ложечкой в своей чашке. Она улыбалась невинно, как будто ничего не произошло, но взгляд её был цепким, лукавым, как у кошки, которая знает, где спряталась мышка.

Беркут вернулась из туалета, села на своё место и сразу начала:

— Фролова, кофе уже остыл. Вы хоть что-то сделали полезного? Или опять только сидите с кислым лицом?

Алёна подняла голову, попыталась улыбнуться:

— Простите, Маргарита Викторовна... сейчас подогрею...

Но Романова вдруг хлопнула в ладоши — звонко, весело, привлекая внимание всех.

— Ой, ребята, давайте поиграем! — сказала она громко. — Пока завтракаем — каждый расскажет, что ему снилось ночью. Это же так интересно! Кто первый?

Капищев сразу ухмыльнулся:

— Я первый! Мне снилось, что я на тачке гоняю, а потом...

Романова послушала, посмеялась, потом кивнула Лёше:

— Виноградов, твоя очередь.

Лёша покраснел, пробормотал что-то про экзамены и уткнулся в телефон.

Потом очередь дошла до Алёны.

Романова повернулась к ней — медленно, с той же вежливой, почти заботливой улыбкой, с какой обычно задаёт вопросы на уроке литературы.

— Алёна Игоревна... а вам что снилось? — спросила она тихо, но так, чтобы слышали все. — Вы ночью стонали... я слышала. Может, вам приснился какой-то сон... неприятный? Или, наоборот, очень приятный?

Голос её был ровным, спокойным, как будто она действительно беспокоится о самочувствии учительницы. Но каждое слово падало на Алёну, как раскалённый воск. "Стонала... я слышала..." — это было не про сон. Это было про утро. Про то, как она пыталась подавить стоны, когда нога доводила её до оргазма. Про то, как она дрожала, кусала кулак, чтобы не закричать. Романова напоминала ей об этом — тонко, аккуратно, как будто просто интересуется.

Алёна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Горло сжалось. Она знала: это не забота. Это пытка. Романова медленно, методично ломала её — не криком, не грубостью, а вежливостью. Вежливостью, которая заставляла Алёну самой признавать свою вину, свою слабость, свою грязь. "Она хочет, чтобы я сказала. Чтобы я сломалась вслух. Чтобы я признала: да, я стонала. Да, мне было хорошо. Да, я шлюха." Мысль резала, как нож — острая, жгучая. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она чувствовала себя голой — не телом, а душой. Все смотрели. Все ждали ответа. А Романова просто спрашивала. Как учительница у ученицы. Как будто это нормально.

Алёна попыталась ответить — голос дрожал, ломался:

— Н-ничего особенного... просто... приснился кошмар...

Романова наклонила голову набок, улыбнулась ещё мягче:

— Кошмар? А почему тогда вы стонали так... сладко, Алёна Игоревна? Как будто вам было... очень хорошо. Может, расскажете подробнее? Мы же все свои. Никто не обидится.

Алёна опустила глаза. Слёзы снова навернулись. Она чувствовала, как тело предаёт — воспоминания о полноте, о растяжении, об оргазме под ногой Романовой вспыхивали внутри, заставляя клитор пульсировать, влагу течь сильнее. "Нет... нет... только не это... не здесь..." Она сжимала бёдра, пытаясь остановить реакцию тела, но это только усиливало ощущения. Стыд был невыносимым — она кончила под столом. На глазах у всех. И теперь Романова заставляла её вспоминать это. Вслух. При всех. Вежливо. Невинно. Как будто это просто разговор о сне.

Подростки замерли. Капищев хихикнул нервно, но сразу замолчал. Сизов отвёл взгляд. Лёша Виноградов стал ещё краснее. Варя Шипилова сжала губы и посмотрела на Романову с осуждением.

Алёна бормотала, почти шёпотом:

— Просто... кошмар... ничего такого...

Романова тихо, только для неё, добавила:

— А мне показалось — приятный сон, Алёна Игоревна. Вы дрожали... как сегодня утром. Может, всё-таки расскажете?

Алёна сгорала — медленно, беззвучно, чувствуя, как каждое слово Романовой впивается в неё, как иголка. Она не могла ответить. Не могла смотреть в глаза. Она просто сидела, дрожа, чувствуя, как тело помнит всё, что она хочет забыть.