Вижу что автор забросил свою историю и решил ее продолжить. Надеюсь не хуже.

Всем участникам событий есть 18.

Алёна толкнула дверь плечом и вошла в комнату, как входит в клетку, которую сама себе выбрала.

Дверь за ней закрылась с мягким, почти ласковым щелчком — и этот звук отрезал её от всего мира внизу, от музыки, от смеха, от запаха перегара и пота, который поднимался по лестнице вместе с голосами. Здесь, на втором этаже, было холоднее. Деревянные стены старого сруба дышали смолой и сыростью, а в углах скопилась тень, густая, как чернила. Лунный свет падал через неплотно зашторенное окно косыми полосами, выхватывая из полумрака очертания мебели: две кровати, сдвинутые вплотную, без единого зазора между матрасами, словно кто-то нарочно стёр границу между «моим» и «её».

И сумка.

Чёрная, с серебристой молнией, которая в лунном свете казалась живой, блестящей, как чешуя змеи. Сумка Романовой стояла у изголовья второй кровати — небрежно, по-хозяйски, будто её владелица уже давно объявила эту комнату своей. На спинке стула висел спортивный топ Ольги — тонкая чёрная ткань, ещё влажная от пота, с лёгким запахом девичьего тела: смесь соли, молодого мускуса и сладковатого дезодоранта с ноткой ванили. Рядом, на тумбочке, лежали её трофеи: телефон с потрескавшимся экраном, запутанные белые наушники, флакон лака для ногтей — ярко-алого, почти кровавого, от которого в воздухе висел химически-приторный аромат ацетона, — и открытая пачка тонких сигарет, от которой тянуло лёгким, сладковатым дымом с привкусом ягодной жвачки. Всё это кричало: здесь живёт Ольга. Здесь правит Ольга. А ты — Алёна — всего лишь гостья, которую сюда впустили, чтобы поиграть.

Алёна стояла посреди комнаты, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

«Это ошибка. Это не может быть правдой. Мы не можем спать в одной постели».

Но ноги не слушались. Тело помнило всё, что произошло внизу: ступню Капищева внутри неё, пальцы Ольги на клиторе, оргазмы, которые она пережила под столом, не имея права даже застонать. Между бёдер всё ещё саднило — растянутая плоть ныла тупой, пульсирующей болью, а кожа была липкой от высыхающей смазки и пота. Она провела ладонью по внутренней стороне бедра — пальцы сразу стали влажными, и когда она поднесла их к лицу, почувствовала свой собственный запах: солоноватый, тяжёлый, с лёгкой кислинкой, запах женщины, которую только что использовали. Этот запах вызвал в ней волну тошноты и одновременно — жгучего, постыдного возбуждения. «Я грязная. Я вся грязная. И она будет спать рядом со мной. Она будет чувствовать это».

Алёна медленно подошла к своей сумке.

Руки дрожали. Она расстегнула молнию — звук был слишком громким в тишине комнаты — и достала розовый шёлковый пеньюар. Ткань была тонкой, почти невесомой, с кружевными вставками на груди, которые едва прикрывали соски. Она купила его когда-то давно, в другой жизни — для романтического вечера, которого так и не случилось. Теперь он казался насмешкой. Алёна сбросила курточку Снегурочки — та упала на пол бесформенной кучей, пропитанной потом, вареньем и чужими прикосновениями. Оголённое тело покрылось мурашками от холода. Соски затвердели мгновенно, болезненно, как будто их ущипнули. Она надела пеньюар — шёлк скользнул по коже, холодный и ласковый одновременно, обнял бёдра, прилип к влажной промежности. Кружево на груди царапнуло соски, и Алёна невольно выдохнула — коротко, почти стон.

Она забралась под одеяло.

Одеяло было тяжёлым, душным, пахло стиральным порошком с ноткой плесени — запахом вещей, которые долго лежали в шкафу. Алёна легла лицом к двери, поджала колени к груди, пытаясь сжаться в комочек, стать незаметной, невидимой. Но тело не слушалось: между ног всё ещё текло, медленно, неотвратимо. Она чувствовала, как влага пропитывает простыню под собой — тонкая струйка, горячая, липкая. «Если она ляжет рядом... она почувствует. Она всё поймёт». Мысль об этом вызвала новый приступ унижения — такого острого, что слёзы выступили на глазах. Она представила, как Ольга проснётся, вдохнёт этот запах, улыбнётся своей ленивой, хищной улыбкой и скажет: «Учительница течёт даже во сне».

Алёна закрыла глаза.

Она заставила себя дышать ровно. Внизу всё ещё гремела музыка — ритмичный бас проникал сквозь пол, отдавался в костях, в матке, напоминая о телефоне, который она так боялась. Смех, крики, кто-то орал «горько!», Капищев басил что-то непристойное. Каждый звук резал по нервам, как нож. Но здесь было тихо. Слишком тихо.

Она не услышала, как дверь открылась.

Защёлка была слабой — или Ольга знала, как её обойти. Романова вошла пошатываясь. Запах алкоголя ударил в нос сразу: резкий, кисловатый, с привкусом дешёвого виски и сигаретного дыма. Она не включила свет. Просто стянула с себя топ — шорох ткани, лёгкий ветерок от движения. Потом шорты. Алёна услышала, как они упали на пол. Ольга осталась в одних трусиках — тонких, чёрных, с кружевной каймой.

Она перелезла через Алёну, как через барьер.

Её колено на мгновение упёрлось в бедро учительницы — горячее, упругое. Грудь скользнула по спине Алёны — соски Ольги были твёрдыми, как камешки. Запах её тела — пот, алкоголь, возбуждение — окутал Алёну, как дым. Ольга устроилась сзади, прижалась грудью к её спине, обхватила рукой талию. Ладонь легла слишком низко — пальцы коснулись края пеньюара, почти живота. Дыхание Ольги — горячее, влажное — щекотало затылок, несло с собой вкус перегара и мятной жвачки.

Через несколько секунд она захрапела — пьяно, тяжело, с придыханием.

Алёна лежала неподвижно.

Она чувствовала каждое движение: как грудь Ольги поднимается и опускается в такт дыханию, как её бедро прижимается к ягодицам учительницы, как пальцы на талии чуть сжимаются во сне. Запах её тела — молодой, животный — заполнял ноздри Алёны. И от этого запаха, от этой близости, от воспоминаний о том, что Ольга сделала с ней под столом, между ног Алёны снова стало горячо. Влага потекла сильнее — медленно, неотвратимо, пропитывая простыню.

«Я не могу. Я не должна. Это неправильно».

Но тело не слушалось.

Оно помнило.

Оно хотело.

Алёна закрыла глаза и заставила себя уснуть.

Но сон был беспокойным — полным фрагментов боли, стыда и тёмного, сладкого желания, которое она ненавидела в себе больше всего на свете.

Дверь распахнулась с резким ударом ручки о стену — звук эхом отлетел от деревянных балок, заставив Алёну вздрогнуть всем телом.

В проёме возникла Маргарита Викторовна Беркут — угловатая, в выцветшем халате цвета старой сирени, волосы растрёпаны, лицо багровое, глаза воспалённые от злобы. Она прошла внутрь быстрым шагом, хлопнула дверью и опустилась в кресло напротив кровати — прямо напротив лица Алёны. Кресло скрипнуло под её весом, пружины жалобно застонали.

Одеяло скрывало Алёну до подбородка. Торчали только глаза — широко распахнутые, влажные от бессонницы и страха. Под одеялом было душно, жарко, воздух стоял тяжёлый. Пеньюар прилип к вспотевшей коже, кружево на груди царапало соски при каждом вздохе. Рука Романовой лежала сзади, под одеялом — тёплая, чуть влажная от ночного пота, тяжёлая, как чужое присутствие.

Маргарита Викторовна наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени. Дыхание обожгло щёку Алёны — горький кофе и вчерашний самогон.

— Фролова! — рявкнула она так, что Алёна дёрнулась, одеяло сдвинулось на миллиметр. — Ты вчера нажралась и бросила меня одну с этими малолетними идиотами! Программа — дерьмо! Конкурсы для детсада! Дети пьяные, Капищев орал матерщину до трёх ночи, а ты валяешься тут в розовом тряпье, как шлюха!

Слова падали, как пощёчины. Взрослая женщина, учительница — а её отчитывают, как провинившуюся девчонку. Унижение было густым, вязким — давило на грудь, перекрывало дыхание. Щёки горели, слёзы жгли глаза. Внутри — пустота и жгучий стыд: «Она права... я сломана... я позволила этому случиться... я ничто». Психологическая борьба разгорелась мгновенно: страх разоблачения против желания просто исчезнуть. Каждый взгляд Маргариты Викторовны был как удар: «Она видит меня. Она видит мою слабость. Если я сейчас сломаюсь — всё кончено».

— Я... не пила... — прошептала Алёна, голос дрожал, ломался. — Маргарита Викторовна... голова разболелась... очень сильно... пульсирует в висках...

— Голова?! — Маргарита Викторовна перегнулась ближе, дыхание обожгло кожу. Уголки её рта слегка приподнялись в презрительной усмешке — ей нравилось, как эта молодая учительница, эта "девчонка", стелется перед ней, пытается оправдаться, как школьница перед директором. Это давало чувство власти, сладкое, почти чувственное — видеть, как Алёна краснеет, как её глаза бегают, как она унижается. — Ты должна была вести программу! Следить! А я полночи вытирала рвотину и слушала их вопли! Объясняйся! Извиняйся! Или звоню директору — скажу, что ты непригодна к детям!

Алёна открыла рот, чтобы ответить, — но в этот миг рука Романовой шевельнулась. Медленно, лениво скользнула по пояснице, ниже, к ягодицам. Пальцы коснулись кожи — холодные, уверенные, с лёгким нажатием, которое заставило тело напрячься. Алёна почувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса, как мускулы трепещут.

«Нет... пожалуйста... только не сейчас...»

Она не могла пошевелиться, не могла отодвинуться — Маргарита Викторовна сидела слишком близко, её глаза сверлили, ждали. Один неверный звук — и всё рухнет. Завуч поймёт. Увидит. Расскажет. Унижение станет публичным, всеобъемлющим. Алёна знала: она не выдержит, если это случится при всех. Лучше боль, чем этот позор.

Пальцы Ольги нашли чувствительное место между ягодиц. Нажали — легко, дразняще, вызывая лёгкое жжение, как от прикосновения к открытой ране. Алёна сглотнула. Грудь вздрогнула от прерывистого дыхания.

— Я... простите... — выдавила она, глядя в глаза Маргарите Викторовне. Голос был хриплым, надломленным. — Я виновата... плохо подготовилась... обещаю... исправлюсь...

Маргарита Викторовна хмыкнула, её усмешка стала шире — ей нравилось, как Алёна ерзает, как её голос дрожит, как она унижается, стелется, пытаясь угодить. Это было почти эротично для неё — видеть власть, видеть, как эта молодая, красивая женщина ломается под её словами.

Пальцы Ольги не остановились. Указательный начал медленно, круговыми движениями ласкать снаружи — медленно, дразняще, вызывая тепло, которое смешивалось с жжением. Алёна почувствовала, как тело реагирует вопреки воле: лёгкие электрические импульсы пробегают по нервам, от ануса вверх, заставляя позвоночник напрягаться.

«Остановись... пожалуйста...»

Безмолвно, отчаянно, она потёрла ступнёй по ноге Романовой под одеялом — медленно, умоляюще, как будто это могло передать всю мольбу. Нога Ольги была тёплой, гладкой, неподвижной. Алёна повторила движение — сильнее, настойчивее, цепляясь за последнюю надежду. «Не надо... не здесь... не при ней... Я не выдержу...»

Но Романова не отреагировала. Пальцы надавили сильнее. Указательный вошёл на первую фалангу — туго, с лёгким жжением, которое разошлось волной по телу.

Алёна сглотнула. Глаза расширились.

— Ты слушаешь вообще?! — рявкнула Маргарита Викторовна, и в её голосе сквозило удовольствие от того, как Алёна краснеет, как её глаза бегают.

— Д-да... — голос дрожал. — Горло... першит...

Романова потянулась под подушку. Достала тюбик крема. Выдавила немного — холодный, скользкий. Палец вернулся — теперь вошёл глубже, легче, смазанный, вызывая новые импульсы: электрические, острые, как разряды, которые пробегали от ануса к клитору, заставляя тело трепетать.

Алёна втянула воздух сквозь зубы. Грудь вздрогнула.

— Что с тобой? — прищурилась Маргарита Викторовна, наклоняясь ближе, её дыхание обдало жаром. — Ты больна?

— К-кашель... — Алёна закашлялась — громко, демонстративно, чтобы скрыть стон, который рвался из горла.

При каждом кашле палец толкался глубже.

Один кашель — вторая фаланга, растягивая, жгущая.

Второй — третий палец присоединился, добавляя объём, давление, которое заставило нервы вспыхнуть электрическими импульсами.

Третий — четвёртый, и теперь растяжение стало мучительным, как будто ткани на грани разрыва.

Боль нарастала — острая, режущая, электрическая. Растяжение отдавалось импульсами по всему телу: от ануса вверх по позвоночнику, вниз по бёдрам, заставляя мышцы дёргаться. Алёна чувствовала, как кольцо расходится, как каждый нерв кричит. Ей казалось, что ещё секунда — и её порвёт, разорвёт изнутри, что ткань не выдержит, что всё кончится криком, который она не сможет сдержать.

«Нет... нет... только не это...»

Она снова потёрла ступнёй по ноге Романовой — отчаянно, быстро, как будто это могло остановить. Нога Ольги оставалась неподвижной. Алёна поняла: мольба бесполезна. Романова не остановится. Она хочет этого. Хочет видеть, как учительница сломается под её рукой, при Маргарите Викторовне, при всех правилах приличия.

И тогда Алёна сделала выбор.

Это был не слом — это был расчёт. Боль или унижение? Боль физическая, которую можно перетерпеть, или разоблачение, которое уничтожит её навсегда? «Если я сопротивляюсь — она сделает резко. Если я кричу — Маргарита Викторовна увидит. Лучше боль. Лучше я сама контролирую это. Лучше выбрать унижение тайное, чем публичное». Психологическая борьба достигла пика: она ненавидела себя за этот выбор, но он был единственным. Она расслабила мышцы изо всех сил — до дрожи, до ощущения, что всё внутри тает, — и сама начала подаваться тазом назад. Медленно. Глубоко. Каждый миллиметр — как капитуляция, как признание своей беспомощности. Слёзы текли по щекам, губы дрожали, но она продолжала, преодолевая отвращение к себе, к боли, к этому моменту.

Маргарита Викторовна смотрела на неё с удовлетворением — ей нравилось, как Алёна заискивает, как её голос ломается, как она унижается. Это было сладко — видеть, как молодая женщина корчится, пытается угодить.

— Простите... пожалуйста... я всё сделаю... я виновата... — шептала Алёна, голос надломленный, хриплый, с лёгким стоном на выдохе. Каждое слово давалось с трудом, прерываемое болью, которая разливалась волнами по телу, скапливаясь внизу, смешиваясь с возбуждением, которое она ненавидела в себе.

Рука Романовой преодолела последнее сопротивление. Запястье исчезло внутри — с тихим, влажным звуком, который Алёна услышала в своей голове. Боль была ослепительной — на секунду ей показалось, что её действительно разорвало, что всё кончилось. Но потом пришло ощущение полноты — странное, пугающее, унизительное. Она была полной. Растянутой. Заполненной.

Романова начала двигаться — медленно, игриво. Пальцы барабанили по внутренним стенкам — лёгкие, быстрые касания, которые посылали электрические импульсы через всё тело. Потом сжимались в кулак — добавляя объём, давление, растяжение. Потом разжимались, скользили, играли, как будто исследовали каждую складку. Романова подводила её к краю: то ускоряла, то замедляла, то надавливала на стенку, которая была ближе к мочевому пузырю, усиливая давление внутри, заставляя орган пульсировать, как будто вот-вот лопнет.

Алёна с огромным трудом держалась. Она кусала губу до крови, дышала коротко, поверхностно, отвечала Маргарите Викторовне — голос дрожал, но не ломался. Она подавляла каждый стон, каждый спазм, чувствуя, как Романова играет с ней, как с марионеткой, подводя ближе к разоблачению. Но Алёна терпела — ради того, чтобы не выдать себя, не сломаться окончательно.

Маргарита Викторовна встала.

— Через пять минут — внизу. Убирать. Без отговорок.

Хлопнула дверью.

Романова резко выдернула руку.

Алёна задохнулась от внезапной пустоты и боли. Мочевой пузырь не выдержал. Горячая струя хлынула под одеяло — тихо, обильно, пропитывая простыню, пеньюар, бёдра.

Романова перевернулась, притворяясь спящей.

Алёна лежала, слёзы текли по вискам.

Через пять минут ей предстояло встать — в мокром пеньюаре, с саднящим телом — и спуститься вниз.