Всем участникам событий есть 18.

Алёна сидела за столом после завтрака, всё ещё дрожащая после ночи. Она едва прикасалась к чаю — вкус во рту не уходил, горло саднило, тело было тяжелым. Подростки болтали, Беркут ворчала на кого-то, Романова улыбалась — невинно, как всегда. Алёна старалась быть незаметной, опустив глаза в чашку.

В кармане халата завибрировал телефон — тот самый, старый кнопочный. Она замерла. Руки похолодели. Она незаметно вытащила его под столом, экран загорелся тусклым зелёным светом:

«Сегодня вечером. Массаж ног Беркут. Сама предложи. Сделай хорошо.

Иначе всё раскроется.»

Алёна почувствовала, как кровь отливает от лица. "Нет... только не это... не её..." Мысль ударила — острая, режущая. Беркут — её вечная мучительница, женщина, которая всю жизнь придиралась, унижала, видела в ней угрозу. Массаж ног — это не просто помощь. Это подчинение. Это унижение перед той, кто и так считает её ничтожеством. "Как я это сделаю? Как предложу? Она подумает, что я сошла с ума... или что я... подлизываюсь... или что я..." Стыд вспыхнул — жарко, в груди, в низу живота. Она представила: на коленях перед Беркут, руки на её старых ногах, все смотрят. Романова смотрит. Шантажист смотрит. "Если не сделаю — он выполнит угрозу... всё раскроется... всё, что было..." Страх сжал горло. Она сглотнула — больно. "Я должна... сама предложить... как будто это моя идея..."

Весь день прошёл в агонии.

Алёна избегала взглядов, помогала на кухне, мыла посуду — всё, чтобы не думать. Но мысль возвращалась — снова и снова. "Как сказать? 'Маргарита Викторовна, разрешите помассировать вам ноги?' Она рассмеётся. Или разозлится. Или... почувствует власть." К вечеру Беркут села в своё кресло у камина — как всегда, ноги на пуфик, морщилась от боли в суставах.

Романова сидела рядом — улыбалась, как будто знала.

Алёна стояла в дверях — сердце колотилось, руки дрожали. Она сделала шаг вперёд — медленно, как на казнь.

— Маргарита Викторовна... — прошептала она, голос хрипел. — У вас... ноги болят? Я... вижу, что вам тяжело... могу помассировать... если хотите... просто чтобы помочь...

Беркут подняла взгляд — удивлённо, потом с лёгкой усмешкой.

— Фролова? Вы? Массаж? С чего это вдруг?

Алёна почувствовала, как лицо горит. "Она подозревает... она видит, что я нервничаю..." Она опустила глаза.

— Просто... вижу, что вам больно... хочу помочь...

Беркут помолчала — потом кивнула, с лёгким, почти садистским удовольствием.

— Ну... ладно. Раз предлагаете. Садитесь. Разминайте.

Алёна опустилась на колени перед пуфиком — пол был холодным, но она едва замечала это. Все смотрели — Романова с лукавой улыбкой, подростки с удивлением, Беркут сверху вниз, с лёгким, почти садистским удовольствием в глазах. Алёна взяла ступню Беркут — холодную, тяжёлую, кожу шершавую, как старая бумага. Пальцы её дрожали — от страха, от стыда, от приказа, который жёг внутри, как клеймо. "Зачем я это делаю? Почему не встану, не уйду? Она — моя начальница, она ненавидит меня, видит во мне всё, чего у неё нет: молодость, тело, жизнь. А я... я на коленях, как рабыню. Как шлюху. Романова смотрит... она знает, она устроила это. Чтобы сломать меня ещё сильнее. Чтобы я чувствовала себя ничтожеством. Почему тело реагирует? Почему между ног жарко? Я ненавижу её... ненавижу себя..."

Она начала разминать — медленно, осторожно, большими пальцами надавливая на свод стопы, чувствуя, как сухожилия напрягаются, потом расслабляются под давлением. Кожа была сухой, но под пальцами теплела, становилась мягче. Она провела по пятке — круговыми движениями, вдавливая костяшками пальцев в твёрдые мозоли, разбивая узлы. "Этот стон... как будто ей нравится. Как будто я не массаж делаю, а... нет, это бред. Она старая, озлобленная, без мужа, без детей, она просто больная. А я... я трогаю её ноги, как любовница. Все смотрят. Романова смотрит. Она знает, как меня унизить. Вчера в туалете... её моча на моём лице, вкус во рту... почему я не кричала? Почему молчала? Потому что признать — значит сделать это реальным. А так... так легче. Сделать вид, что ничего не произошло. Как она. Невозмутимая. Улыбается. А я... я теку от этого? Нет... нет..."

— Вот так... сильнее, Фролова. Вы же не боитесь? Не стесняйтесь. Это же просто массаж.

Алёна чувствовала каждую деталь — мозоли на пятках, шероховатость кожи, твёрдые косточки под пальцами. Запах усилился — когда она поднимала ступню чуть выше, чтобы размять свод, он ударил в лицо: ментол, пот, старость, что-то кислое и живое. Она сглотнула — горло всё ещё болело, вкус из туалета всё ещё стоял во рту. Беркут чуть раздвинула ноги — халат распахнулся, открыв бёдра, покрытые синими венами. Алёна подняла руки выше — к внутренней стороне, где кожа была тоньше, чувствительнее. "Она раздвигает... как будто приглашает. Нет, это паранойя. Она просто расслабляется. А я... я на коленях, перед её ногами, как собака. Романова смотрит — её глаза жгут, как огонь. Она знает, что я сломана. Знает, что я сделаю всё. Почему пальцы скользят выше? Почему не остановлюсь? Потому что если остановлюсь — он выполнит угрозу... всё раскроется... всё, что было..."

Беркут тихо застонала — низко, почти животно.

— Выше, Фролова... не стесняйтесь...

Алёна подняла руки ещё выше — к бедрам, к месту, где мышцы переходили в мягкость. Пальцы скользили по коже — тёплой, чуть влажной от пота, по венам, по складкам. Она надавливала — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как мышцы расслабляются, как тепло от её рук передаётся глубже, как Беркут чуть подаётся навстречу. Каждое касание — как электрический разряд: кожа к коже, тепло к теплу, дыхание к дыханию. "Это просто массаж... просто помощь... но почему так интимно? Почему она стонет? Почему я чувствую это тепло в себе? Я сопротивляюсь... я боюсь... но почему тело течёт? Почему я представляю, как мои пальцы идут выше... нет... нет..."

Романова смотрела — глаза блестели, улыбка не сходила с губ.

Алёна разминала — медленно, тщательно, чувствуя, как тело Беркут реагирует, как дыхание становится глубже, как стон вырывается чаще. "Это не я... это приказ... я сопротивляюсь... но я делаю..." Она продолжала — глубже, сильнее, пальцы вдавливались в бёдра, скользили по внутренней стороне, почти касаясь промежности, где тепло было сильнее, где запах становился гуще. Беркут выдохнула — громче, с дрожью.

— Хорошо, Фролова... очень хорошо... продолжайте...

Алёна продолжала — чувствуя, как каждый стон Беркут впивается в неё, как нож. Но она не останавливалась — страх был сильнее стыда.

Алёна закончила массаж ног — медленно отпустила последнюю мышцу на бедре Беркут, пальцы онемели, ладони горели от долгого давления. Кожа Беркут была горячей, влажной от пота, красной в местах сильного разминания. Беркут откинулась в кресле, глаза полуприкрыты, дыхание глубокое, ровное. Она не сказала ни слова благодарности — просто посмотрела на Алёну сверху вниз с лёгкой, удовлетворённой усмешкой, как будто это было само собой разумеющимся.

— Можете идти, Фролова, — пробормотала она наконец, голос ленивый, чуть хриплый. — Завтра... посмотрим.

Алёна поднялась с колен — ноги затекли, колени болели от твёрдого пола. Она вышла из зала — быстро, не оглядываясь, чувствуя на спине взгляд Романовой. В коридоре она прислонилась к стене — сердце колотилось, в горле стоял ком. "Я сделала это... сама предложила... сама разминала её ноги... как будто я её... вещь. А она стонала... от моих рук..." Стыд жёг — острый, раздирающий, смешанный с чем-то тёмным, что она не хотела признавать.

В комнате она рухнула на кровать — не раздеваясь. Телефон завибрировал — тот самый. Она взяла его дрожащими руками, экран загорелся:

«Сегодня ночью. Подпоить Беркут. Предложить полный массаж всего тела. Скажи, что умеешь. Сделай хорошо.

Иначе всё раскроется.»

Алёна закрыла глаза — слёзы потекли по щекам. "Подпоить... массаж всего тела... груди, живота, промежности... нет... нет..." Страх сжал горло — холодный, липкий. Она ненавидела себя за то, что уже думала, как это сделать. "Я не могу... но если не сделаю — он выполнит... всё увидят... все узнают..."

Ночь пришла быстро.

В зале осталось вино — бутылка, которую Романова "случайно" оставила открытой. Беркут сидела у камина — одна, потягивала чай, но глаза уже были чуть мутными от усталости. Алёна подошла — медленно, как на казнь.

— Маргарита Викторовна... — прошептала она, голос дрожал. — Вы... устали после дня. Может... выпьете вина? Я видела, бутылка осталась... чтобы расслабиться...

Беркут посмотрела на неё — удивлённо, потом кивнула.

— Наливайте, Фролова. Только немного.

Алёна налила — полный бокал. Беркут выпила — один, потом второй. Глаза стали мягче, щёки порозовели. Алёна села рядом — сердце колотилось.

— Маргарита Викторовна... — сказала она тихо, — после массажа ног... может, вам полный массаж сделать? Всё тело... я умею... проходила курсы... чтобы вам лучше стало...

Беркут помолчала — потом улыбнулась — лениво, с лёгким удовольствием.

— Полный? — переспросила она. — Ну... ладно, Фролова. Идите в мою комнату. Там удобнее.

Алёна вошла в комнату следом за Беркут, стараясь ступать бесшумно, словно боялась разбудить в себе самой последний остаток достоинства. Дверь осталась приоткрытой — узкая щель, через которую в полумрак просачивался тусклый свет из коридора, будто приглашая невидимого свидетеля.

Маргарита Викторовна, слегка покачиваясь от вина, сдернула с себя халат одним резким, нетерпеливым движением. Тёмная ткань упала на пол комком, и завуч, не глядя на Алёну, тяжело опустилась на кровать лицом вниз. Длинная сорочка цвета выцветшей бумаги задралась чуть выше колен, обнажив тяжёлые, усталые ноги. Она уткнулась лицом в подушку, выдохнула с хриплым облегчением и пробормотала густым, пропитанным перегаром голосом:

— Ну, давайте, Фролова. Не стойте как истукан. Спина ноет весь день.

В этот миг в комнату скользнула Романова — бесшумно, как тень кошки. Она закрыла дверь за собой почти до конца, оставив ту же щель, и отступила в дальний угол, где стояло старое кресло с продавленным сиденьем. Опустилась в него медленно, грациозно, словно заняла своё законное место в партере. Телефон уже был в руке, камера направлена на кровать. Другой рукой она коротко приложила палец к губам, глядя прямо на Алёну: молчи. Глаза её блестели в полумраке — холодные, торжествующие.

Алёна замерла. Горло сжалось спазмом. Она видела, как Романова чуть раздвинула колени, запустила пальцы под ткань спортивных штанов и начала медленно, почти незаметно ласкать себя. Дыхание девушки оставалось ровным, только губы слегка приоткрылись, обнажив кончик языка.

Беркут ничего не заметила. Она лежала неподвижно, тяжело дыша в подушку, и воздух вокруг неё пропитывался тёплым винным запахом и лёгкой кислинкой пота.

Алёна опустилась на колени у края кровати. Половицы тихо скрипнули под её весом.

Она взяла правую пятку Беркут — осторожно, словно это был хрупкий предмет, который мог в любой момент взорваться ненавистью. Кожа была сухой, потрескавшейся от холода и возраста, с глубокими морщинами у основания пальцев. Пятка пахла камфорой и старым потом — терпким, въевшимся за годы. Пальцы ног короткие, деформированные артритом, ногти аккуратно подстриженные, но без лака. Алёна начала разминать — методично, почти профессионально, надавливая большими пальцами на свод стопы, разглаживая напряжённые сухожилия.

— Сильнее, — буркнула Беркут, не поднимая головы. — Вы что, боитесь меня трогать?

Алёна усилила нажим. Мышцы икры поддались — тяжёлые, узловатые, словно сплетённые из старых канатов. Она чувствовала каждый комок напряжения, каждую жилку, каждый год злобы, который эта женщина носила в своём теле.

— И с чего это вы вдруг такая заботливая? — голос Беркут сочился ядом, хотя вино делало его чуть мягче по краям. — Всю жизнь мне нос воротили, а тут на коленях, при всех: «Маргарита Викторовна, позвольте ваши ножки помять». Что, решили перед увольнением подлизаться? Или вам просто нравится трогать старые ноги?

Алёна молчала. Пальцы продолжали работать — вверх по икре, к подколенной ямке, к задней поверхности бедра. Кожа там была мягче, но всё равно сухой, с лёгким пушком седеющих волосков.

— Молчишь? — хмыкнула Беркут. — Правильно. Тебе и сказать-то нечего. Только руками работать умеешь. А нравится тебе это, а? Разминать мои старые, больные ноги? Молодая, красивая... небось думала, что я — жалкая старуха, которую можно презирать. А теперь вот — на коленях, мои пятки мнешь.

Алёна сглотнула. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть.

— Я просто хотела помочь, Маргарита Викторовна... — прошептала она наконец, голос дрожал. — Вы сказали, что ноги болят...

— Помочь? — Беркут тихо рассмеялась, звук был низкий, глухой. — Ты мне всю жизнь помогала, Фролова. Своими жалобами родителям, своими модными уроками. Думала, что можешь меня обойти, да? А теперь вот... помогаешь. На коленях.

Алёна перешла к левой ноге. Та же шершавая кожа, тот же запах. Она разминала медленно, стараясь превратить это в механическую работу, но внутри всё кипело ненавистью — к этой женщине, которая годами писала на неё доносы, пыталась выжить из школы, унижала на педсоветах. А теперь она, Алёна, стояла на коленях и мяла её ноги, потому что кто-то неизвестный держал её жизнь в кулаке.

Беркут внутри расцветала тёмным, вязким удовольствием.

«Пусть пресмыкается, — думала она, закрывая глаза. — Думает, что таким массажем откупится, что я забуду все её выходки, все её надменные взгляды. Глупая молодуха. Я возьму всё, что захочу. Каждый день будет приходить — на коленях, со стыдом в глазах. И ничего не получит взамен. Это будет моя месть — сладкая, долгая».

— Выше, — вдруг сказала она. — Ягодицы тоже ноют. Разминай.

Сорочка уже задралась, обнажив тяжёлые, мягкие полушария, покрытые сеткой целлюлитных ямок и серебристыми растяжками. Алёна положила ладони — осторожно, словно боялась обжечься. Кожа была горячей, слегка влажной от пота. Она начала разминать круговыми движениями, сильно, вдавливая пальцы в плоть.

Беркут тихо выдохнула — с удовольствием.

— Вот так... Нравится копаться в моей заднице, Фролова? — голос стал ниже, гуще. — У тебя ведь парень есть, да? Или ты теперь по старым бабам специализируешься?

— Нет... никакого парня, Маргарита Викторовна... — Алёна едва выговорила, голос сорвался. — Я просто... хотела помочь...

— Помочь, — повторила Беркут с торжеством. — Ну-ну. Продолжай помогать.

Алёна терпела. Пальцы двигались — глубоко, ритмично, разглаживая напряжённые мышцы. Запах стал гуще — смесь пота, камфоры и чего-то более интимного, тёплого.

Потом она перешла к спине. Беркут чуть приподнялась, чтобы Алёна могла просунуть руки под сорочку. Ладони легли на плечи — широкие, костлявые, с выступающими лопатками. Кожа горячая, влажная. Алёна разминала трапеции, спускалась вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок, каждое напряжение.

Беркут постанывала тихо, почти незаметно.

А потом вдруг приподняла бёдра — медленно, требовательно. Ягодицы раздвинулись чуть шире, обнажив тёмную ложбинку. Тяжёлый, терпкий запах ударил в лицо — смесь пота, старости и пробуждающегося желания.

Алёна замерла на миг. Пальцы дрогнули.

Романова в углу наклонилась вперёд. Камера поймала всё. Её собственные движения стали чуть быстрее, дыхание — чуть глубже.

Беркут же, не открывая глаз, только хрипло выдохнула:

— Не останавливайся... Продолжай...

Алёна замерла, её пальцы, смазанные кремом, застыли на горячей коже ягодиц Беркут. Завуч, не оборачиваясь, приподняла бёдра ещё чуть выше, раздвигая ноги шире, и воздух в комнате наполнился густым, мускусным ароматом её возбуждения, смешанным с камфорой. "Глубже, Фролова, не стесняйся, — прошептала Беркут хриплым, повелительным тоном, — ты же знаешь, что мне нужно. Разомни там, где болит... внутри." Алёна почувствовала, как слёзы обжигают щёки, а тело предательски отзывается пульсацией внизу живота. Она ненавидела себя за это, за то, как её руки, дрожа, скользнули ниже, к ложбинке, где кожа была влажной и горячей. Беркут застонала громче, прижимаясь к ладоням, и в углу комнаты Романова, не отрывая глаз от экрана телефона, ускорила свои движения, её дыхание стало прерывистым, а губы искривились в торжествующей улыбке. "Ещё, — потребовала Беркут, — используй пальцы, как следует. Это твоя новая обязанность, шлюшка." Алёна всхлипнула, но подчинилась, чувствуя, как мир рушится вокруг неё, а шантажист, где-то там, за телефоном, уже готовит следующий удар.

Алёна замерла на мгновение, её пальцы дрожали у входа в то запретное место, где Беркут требовала "глубже". Комната казалась слишком тесной, воздух тяжелым от смеси камфоры, пота и этого густого, животного мускуса, который вырывался из-под приподнятых бедер завуча. "Ну же, Фролова, не заставляй меня повторять, — прошептала Беркут, её голос был низким, почти ласковым, но с той стальной ноткой, что не терпела возражений. — Ты же не хочешь, чтобы я разозлилась? Просто... разомни там, где болит. Аккуратно, милая, как будто ты заботишься о старой подруге." Она не знала, насколько далеко может зайти эта молодая учительница, сломленная и дрожащая на коленях, но любопытство разгоралось в ней, как тлеющий уголек. Беркут всегда была осторожной — годы в школе научили её пробовать границы шаг за шагом, не ломая игрушку сразу.

Алёна всхлипнула, слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки на коже. Она ненавидела этот момент, ненавидела себя за то, что её тело, вопреки разуму, отзывалось предательской теплотой внизу живота, пульсируя в такт стонам Беркут. Пальцы скользнули глубже, осторожно, проникая в влажную, горячую плоть, и завуч выгнулась, прижимаясь сильнее, её дыхание стало прерывистым. "О да... вот так, шлюшка, — простонала она, но в голосе сквозила не злоба, а скорее пробная насмешка, проверка. — Ты думала, что твой массаж — это просто ноги? Нет, милая, я чувствую, как тебе нравится. Твои пальчики такие нежные... глубже, не бойся." Беркут повернула голову чуть в сторону, её глаза, прищуренные от удовольствия, скользнули по лицу Алёны, изучая каждую тень, каждую дрожь. Она видела слёзы, видела сопротивление, но также замечала, как тело молодой женщины напряглось, как её бедра невольно сжались. "Ты ведь не откажешь старой женщине в маленькой услуге? — продолжила Беркут, её тон стал игривым, почти кокетливым. — Я же не монстр какой-то. Просто... болит там, внутри. Разомни хорошенько."

В углу комнаты Романова сидела в кресле, её телефон был направлен прямо на них, захватывая каждый кадр крупным планом: дрожащие руки Алёны, приподнятые бедра Беркут, слёзы на лице учительницы. Девушка кусала губу, её собственные пальцы двигались быстрее под юбкой, дыхание сбивалось, а в глазах пылал триумф. Она видела, как Беркут пробует границы, и это заводило её ещё сильнее — старая ведьма играла в ту же игру, что и она, только с другой стороны.

Алёна подчинилась, её пальцы проникли глубже, двигаясь ритмично, как велела Беркут, и завуч застонала громче, её тело задрожало от волн удовольствия. "Хорошо... очень хорошо, Фролова. «Ты талантливая девочка», —прошептала она, но теперь в голосе появилась нотка унижения, пробная, как укол иглой. — А теперь скажи мне, шлюшка, тебе нравится трогать меня там? Нравится чувствовать, как я мокрая от твоих пальцев? Ответь, или я заставлю тебя остановиться... и начать заново." Алёна замерла, её сердце колотилось, слёзы лились рекой. "Н-нет... пожалуйста, Маргарита Викторовна..." — выдавила она, но Беркут только рассмеялась тихо, хрипловато. "Лжешь, милая. Я чувствую, как твои пальцы дрожат не только от страха. Ладно, продолжим. Но давай поиграем в игру, чтобы тебе было легче. Ты же молодая, наверняка любишь игры."

Беркут приподнялась чуть на локтях, не отрываясь от подушки, и потянулась к тумбочке у кровати. Там стояла бутылка коньяка — старая, пыльная, которую она приберегала для "особых вечеров". "Видишь ли, Фролова, я иногда позволяю себе капельку, чтобы расслабить старые кости, — сказала она, её голос стал мягче, почти заговорщическим, но глаза блестели от хитрости. — А сегодня... сегодня я притворюсь пьяной. Как будто мы подруги на вечеринке, и ты помогаешь мне расслабиться. Выпей со мной, милая. Это снимет напряжение." Она налила в два стакана, один протянула Алёне, всё ещё стоящей на коленях. "Пей, шлюшка. Или я подумаю, что ты меня не уважаешь." Алёна, дрожа, взяла стакан, сделала глоток — жидкость обожгла горло, но Беркут настаивала: "Ещё. Полностью. Чтобы ты расслабилась и не думала о глупостях."

Коньяк ударил в голову Алёны быстро, на пустой желудок, размывая края реальности. Беркут тоже отпила, но её глаза оставались ясными — это была игра, pretest, чтобы подчинить ещё глубже. "Вот так, теперь мы обе 'пьяные', — хихикнула она, возвращаясь в позу, приподнимая бедра. — Продолжай массаж, но теперь... используй не только пальцы. Поцелуй меня там, где болит. Как будто ты пьяная подруга, которая хочет помочь." Алёна замерла, слёзы смешались с вкусом коньяка на губах. "Пожалуйста... нет..." — прошептала она, но Беркут повернулась, её рука схватила Алёну за волосы, мягко, но настойчиво, притягивая ближе. "Тсс, милая. Это игра. Пьяная игра. Никто не узнает. Поцелуй... лизни... разомни языком. Я же вижу, как твое тело хочет этого. Ты мокрая, шлюшка, я чувствую запах."

Алёна, сломленная, наклонилась, её губы коснулись горячей кожи, и Беркут застонала, выгибаясь. "Да... вот так, глубже языком. О, какая ты послушная в 'пьяном' состоянии." Завуч играла дальше, пробуя границы: её рука гладила волосы Алёны, но иногда тянула сильнее, направляя. "Теперь соси, милая. Как будто это конфета. Пьяная шлюшка любит конфеты." Алёна подчинилась, её рот работал, слёзы текли, а тело пульсировало предательски, коньяк кружил голову. Беркут стонала громче, её старческая похоть разгоралась — она требовала больше, шепча унижения: "Ты моя маленькая сучка, Фролова. Лижи глубже, или я расскажу всем, какая ты развратная. О да... используй пальцы вместе с языком." Она раздвинула ноги шире, прижимаясь к лицу Алёны, её тело дрожало от приближающегося оргазма.

Романова в углу едва сдерживалась — её пальцы двигались яростно, телефон фиксировал всё: унижение, слёзы, стоны. Она видела, как Беркут мастерски подчиняет, вводя эту "пьяную игру", и это доводило её до края. Беркут, чувствуя кульминацию, схватила Алёну за голову крепче: "Быстрее, шлюшка! Соси, как будто ты пьяная шалава на вечеринке!" Волна удовольствия накрыла её, она закричала, тело содрогнулось, и Алёна почувствовала вкус её оргазма на губах, слёзы смешивались с этим.

Но Беркут не остановилась. Отдышавшись, она села, налила ещё коньяка. "Хорошая игра, правда? — прошептала она, её глаза горели от новой похоти. — Теперь твоя очередь расслабиться. Ложись на спину, милая. Я 'пьяная' и хочу поиграть с тобой." Алёна, ослабевшая, легла, и Беркут оседлала её лицо, медленно опускаясь. "Лижи меня снова, шлюшка. Это наша игра. Глубже... о да." Она двигалась, унижая: "Ты моя игрушка теперь. Каждую ночь будешь приходить на коленях, и мы будем 'пьяными' подругами." Алёна задыхалась под ней, тело предавало, коньяк кружил, а в углу Романова кончила тихо, с улыбкой триумфа, снимая всё.

Беркут медленно слезла с лица Алёны, оставляя на её губах и подбородке влажный, солоноватый след. Она не спешила. Дышала тяжело, но довольно, как хищник, который только что насытился, но ещё не наелся до конца. Пальцы завуча прошлись по мокрым от слёз щекам учительницы, размазывая влагу, будто рисуя на них невидимые узоры унижения.

— Лежи, не шевелись, — тихо, почти ласково приказала она. — Ножки раздвинь шире, милая. Дай мне посмотреть, насколько ты уже течёшь от нашей маленькой игры.

Алёна всхлипнула, но ноги сами, предательски, разошлись. Коньяк всё ещё гудел в висках, размывая границу между стыдом и жаром, который поднимался из низа живота. Беркут наклонилась, её дыхание обожгло внутреннюю сторону бедра.

— Ох... какая красота, — протянула она с притворным удивлением. — Смотри-ка, вся блестящая. А ведь ты ещё пять минут назад говорила «нет, пожалуйста»... А теперь вот... сама раскрываешься, как цветочек под дождём.

Она провела пальцем по самой чувствительной складке — медленно, дразняще, собирая влагу на подушечку. Потом поднесла палец к губам Алёны.

— Открой ротик. Попробуй себя. Ну же, не стесняйся. Пьяные подружки всегда пробуют друг друга на вкус.

Алёна зажмурилась, но губы разошлись. Беркут засунула палец внутрь, провела по языку, потом добавила второй. Алёна задохнулась, давясь одновременно отвращением и новым приступом унизительного возбуждения.

— Хорошая девочка... — промурлыкала завуч. — А теперь покажи мне, как сильно ты хочешь кончить. Потрись о мою ногу. Давай, как маленькая сучка на течке. Я разрешаю.

Она вытянула правую ногу, согнула её в колене, поставив ступню на кровать рядом с бедром Алёны. Кожа была сухой, чуть шершавая от возраста, с выступающими венами и старческими пятнами. И именно это делало унижение ещё острее.

Алёна, всхлипывая, приподняла бёдра. Медленно, словно в кошмаре, она прижалась к голени Беркут. Горячая, скользкая плоть коснулась холодноватой кожи. Она начала двигаться — сначала робко, потом всё быстрее, всё отчаяннее. Слёзы катились по вискам в волосы. Дыхание срывалось на всхлипы.

Беркут наблюдала сверху, глаза блестели лихорадочным интересом.

— Вот так... сильнее прижимайся. Чувствуешь, какая я жёсткая? Никакой молоденькой гладкости, правда? А тебе всё равно нравится, да? Скажи.

— Н-нравится... — выдохнула Алёна почти беззвучно, и тут же зарыдала громче, потому что слова вырвались сами.

— Громче, милая. Я плохо слышу.

— Мне... нравится... — почти крикнула она, задыхаясь, ускоряя движения. Бёдра дрожали, мышцы сводило судорогой. — Пожалуйста... Маргарита Викторовна...

— Пожалуйста — что? — Беркут наклонилась ближе, её губы почти касались уха Алёны. — Пожалуйста, позволь мне кончить на твою старую ногу, как последняя шалава?

— Д-да... пожалуйста... позвольте мне кончить... на вашу ногу...

Беркут рассмеялась — тихо, гортанно, победно.

— Можно. Кончай, шлюшка. Прямо сейчас. И не смей отводить взгляд от моих глаз.

Алёна посмотрела вверх — в эти холодные, цепкие, торжествующие глаза — и её накрыло. Тело выгнулось дугой, бёдра затряслись, она закричала в подушку, кончая длинно, мучительно, выплёскивая всё на голень и колено Беркут. Слёзы текли не переставая.

Когда судороги немного отпустили, Беркут подняла испачканную ногу к лицу Алёны.

— Убери за собой. Языком. До последней капельки. Пьяные девочки всегда убирают за собой.

Алёна, уже почти не соображая, послушно потянулась языком. Вкус собственного возбуждения, смешанный с запахом старой кожи, солью пота и коньяком — всё смешалось в голове в тошнотворный, невыносимый коктейль. Она лизала, давилась, плакала, а Беркут гладила её по голове, как послушного щенка.

— А теперь... — она взяла бутылку коньяка, плеснула немного прямо на свою ступню. — Пей с меня. Как хорошая девочка.

Коньяк потёк по пальцам, по своду стопы. Алёна, уже не сопротивляясь, наклонилась и стала слизывать. Пьяный, горький, смешанный с её собственной кожей вкус заполнил рот. Беркут застонала от одного вида этой картины.

В углу Романова уже второй раз за последние полчаса кончала, беззвучно, кусая кулак, чтобы не выдать себя. Камера телефона фиксировала всё: дрожащие плечи Алёны, довольную ухмылку Беркут, блики коньяка на коже, слёзы, стоны, абсолютную, непоправимую капитуляцию.

Беркут наклонилась к самому уху учительницы, её голос стал почти нежным:

— Это только начало, Фролова. Завтра ночью ты придёшь снова. И послезавтра. И через неделю. Я буду придумывать новые игры. Новые «пьяные» вечера. Новые способы заставить тебя кончать от стыда. А ты... ты будешь приходить. Потому что у тебя нет выхода. И потому что твоё тело уже научилось любить это.

Она поцеловала Алёну в висок — почти по-матерински.

— Спи, моя маленькая шлюшка. Силы тебе ещё понадобятся.

Алёна лежала, не шевелясь, чувствуя, как холодеет липкая влага между ног, как горит горло от коньяка и слёз. Где-то в глубине сознания она всё ещё ждала сигнала от старого кнопочного телефона. Но в эту минуту ей было уже почти всё равно.

Мир кончился. Осталась только эта комната, запах коньяка, старая жестокая женщина и бесконечная ночь впереди.