Всем участникам событий есть 18.

День тянулся медленно, вязко, как патока.

После завтрака все разбрелись по дому: кто-то пошёл играть в снежки, кто-то валялся в гостиной с телефоном, Беркут сидела в кресле у камина с кислым лицом и проверяла чьи-то тетради. Алёна старалась быть незаметной — мыла посуду, протирала столы, складывала вещи, — всё, чтобы не сталкиваться взглядом ни с кем. Особенно с Романовой. Особенно с Капищевым.

Капищев весь день ходил с уверенностью человека, который вчера выиграл приз.

Он был твёрдо убеждён: той ночью под столом он трахал ногой именно Романову.

Он помнил всё слишком хорошо — мокрую, горячую, податливую щель, которая обхватывала его большой палец ноги, сжималась, текла, пульсировала в такт его движениям. Он помнил, как она дрожала, как её бёдра напрягались, как она тихо всхлипывала — и был уверен: это была Ольга. Только Ольга могла так извиваться, так течь, так стонать под его ногой. Мысль, что это могла быть учительница, даже не приходила ему в голову — слишком дико, слишком неправдоподобно. Поэтому весь день он крутился вокруг Романовой: подсаживался ближе, подмигивал, предлагал «покурить вместе», «поиграть в снежки вдвоём», «посмотреть, как он делает сальто». Романова не отказывала — улыбалась, подыгрывала, бросала лукавые взгляды, но каждый раз, когда его рука тянулась к её бедру или талии, она ловко отстранялась: то вставала «за чаем», то поворачивалась «посмотреть в окно», то просто отодвигалась с невинным: «Ой, Капищев, не толкайся». Он злился, но это только раззадоривало его сильнее — он был уверен, что вчера она была совсем другой, и ждал продолжения.

Алёна видела всё это боковым зрением — и каждый раз, когда Капищев смеялся слишком громко или клал руку на спинку стула Романовой, её тело сжималось. Она знала правду. Знала, чья вагина обхватывала его палец той ночью. Знала, кто кончал — тихо, беззвучно, под столом, на виду у всех. И от этого знания хотелось провалиться сквозь землю. "Он думает, что это была она... а это была я... я стонала... я текла... я кончила от его ноги..." Мысль резала, как нож — острая, жгучая. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она представляла, как Капищев узнает правду. Как он будет смотреть на неё. Как он будет смеяться. Как все будут знать. Слёзы жгли глаза, но она держалась — молча, беззвучно, как всегда.

Ближе к вечеру, когда все разбрелись по комнатам готовиться к ужину, Алёна почувствовала вибрацию.

Слабую, короткую, прямо между ног.

Она замерла посреди коридора. Рукой потянулась к карману халата — там лежал старый кнопочный телефон. Тот самый. Кто-то подбросил его ей в карман, пока она мыла посуду. Экран загорелся тусклым зелёным светом:

«10 вечера. Женский туалет. Разденься догола. Завяжи глаза банным полотенцем. Встань на колени. Жди.

Не выполнишь — видео уйдёт всем родителям.»

Алёна стояла в коридоре, прижавшись к стене. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его услышат все в доме. "Нет... только не это... не снова..." Страх был густым, липким — он заполнял грудь, горло, низ живота. Она знала: шантажист не шутит. Знала: видео есть. Знала: если она ослушается — всё кончится. Она представила, как родители Вари, Лёши, даже Капищева получают ролик, где она... где её... Слёзы снова навернулись на глаза. Она сжала телефон в кулаке так сильно, что кнопки впились в ладонь.

До десяти оставалось четыре часа.

Четыре часа агонии.

Она провела их в комнате — сидела на краю кровати, обхватив себя руками, раскачивалась вперёд-назад. "Может, уйти? Сказать Беркут? Нет... она не поверит. Она скажет, что я сама виновата. Что я сама позволила. Что я шлюха..." Мысли резали, как ножи. Она ненавидела себя. Ненавидела тело, которое реагировало на воспоминания. Ненавидела Романову. Ненавидела шантажиста. Ненавидела всех. Но больше всего — себя.

В 21:55 она встала.

Надела халат поверх пеньюара — другого выхода не было. Взяла банное полотенце. Тихо вышла в коридор. Дом спал — или делал вид, что спит. Она пробиралась по тёмным ступеням, стараясь не скрипеть половицами, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце колотилось в горле. "Если кто-то увидит... если Беркут... если Романова..." Страх душил. Она дошла до женского туалета — маленькой комнаты с облупившейся краской на дверях. Открыла дверь — внутри пахло сыростью, хлоркой и старым деревом. Свет она не включала — боялась, что кто-то заметит.

Она прикрыла за собой дверь.

Разделась — быстро, дрожащими руками. Халат упал на пол. Пеньюар — следом. Трусиков не было. Она стояла голая, дрожащая, в холодном помещении. Кожа покрылась мурашками — холод пробирал до костей. Она опустилась на колени — плитка обожгла кожу льдом. Взяла полотенце. Но прежде чем завязать глаза, заметила странную дырку в стене — прямо перед ней, на уровне лица. Круглая, аккуратная, размером с кулак. Она шла из мужского туалета. Алёна замерла. "Для подглядывания... они сделали дырку... чтобы смотреть..." Мысль ударила, как пощёчина. Стыд вспыхнул снова — она представила, как кто-то стоит там, смотрит на неё голую, на коленях, ждущую. Она сглотнула. Завязала глаза полотенцем и без того тусклый мир погас. Остались только звуки: её собственное дыхание, далёкий треск камина, тишина дома.

Она ждала.

Минуты тянулись бесконечно.

Холод пробирал всё сильнее — мурашки покрыли руки, грудь, бёдра. Соски затвердели от холода и страха. Она дрожала — мелко, неудержимо. Желание уйти росло с каждой секундой. "Встань и уйди... никто не узнает... видео — блеф..." Но страх был сильнее. Она знала: шантажист не шутит. Она стояла на коленях, голая, завязанная, беспомощная, чувствуя, как тело предаёт её снова — как воспоминания о руке, о ноге, о растяжении вызывают жар внизу живота.

Дверь скрипнула.

Алёна замерла.

Она услышала шаги — медленные, уверенные. Кто-то вошёл. Остановился. Молчание. Дыхание — чужое, тяжёлое. Алёна дрожала сильнее. "Кто это? Романова? Капищев? Беркут? Или..." Страх душил. Она хотела крикнуть — но горло сжалось. Шаги приблизились. Кто-то остановился прямо перед ней. Она почувствовала тепло тела — близко, очень близко. Потом — сильные руки схватили полотенце на глазах и затянули его ещё туже. Ткань врезалась в кожу, в глазах заплясали яркие искры, мир стал чёрно-красным.

Алёна тихо всхлипнула. Затем она почувствовала как ее руки завели за спину и крепко связали чем-то махровым.

Скрипнула дверь мужского туалета — громко, отчётливо.

Алёна замерла.

Шаги — тяжёлые, неуверенные. Кто-то вошёл, остановился, постоял. Потом прошёл вперёд, замер у стены, будто прислушиваясь. Тишина. Только дыхание — чужое, возбуждённое, прерывистое. Алёна почувствовала, как страх сжимает горло. "Кто это? Романова? Капищев? Или..." Мысль оборвалась.

Внезапно — сильная рука вцепилась ей в волосы на макушке. Больно. Пальцы сжались, рванули вперёд, прижимая лицо к отверстию в стене. Алёна вскрикнула — коротко, придушенно. В тот же миг другая рука зажала ей нос — крепко, перекрывая воздух. Жестокие пальцы отпустили волосы и вдавились под скулы — болезненно, заставляя челюсть раскрыться шире, чем она могла выдержать. Рот открылся против воли — широко, до боли в суставах. Ещё мгновение — и её лицо прижали к отверстию так сильно, что нос упёрся в стену.

Вспышка боли — резкая, ослепляющая.

Алёна дёрнулась, пытаясь отстраниться, но хватка была железной. Она услышала звук — громкий, довольный гогот. Капищев.

— О, бля... Ольга... ты всё-таки пришла... — пробормотал он, голос дрожал от возбуждения. — Я знал... знал, что ты хочешь ещё...

Он расстегнул ширинку. Алёна почувствовала запах — тяжёлый, подростковый, потный. Потом — горячий, твёрдый член коснулся её губ. Он был огромным — слишком большим для её рта. Головка упёрлась в зубы, надавила, заставляя челюсть раскрыться ещё шире. Боль пронзила скулы, как будто их разрывали. Алёна давилась — слюна потекла по подбородку, глаза заслезились под полотенцем. Капищев толкнулся вперёд — неумело, резко, пытаясь протолкнуть член глубже. Он был слишком толстым, слишком длинным — горло сжалось, рвотные позывы ударили волной. Алёна замычала, пытаясь отстраниться, но рука в волосах держала крепко, не давая ни сантиметра.

— Да... вот так... соси, Оля... ты такая горячая... — шептал Капищев, голос срывался от удовольствия. — У тебя рот... бля... как будто для этого создан... я вчера под столом... ты текла... я чувствовал... ты такая мокрая была...

Он толкнулся ещё раз — сильнее. Головка упёрлась в гортань. Алёна запаниковала — воздуха не хватало, горло сжималось, рвотные позывы душили. Она дёрнулась назад, но рука рванула волосы, прижимая сильнее. Два пальца вонзились ей в ноздри, оттягивая их вверх, заставляя дышать только ртом — как свинью, которую надевают на вертел. Алёна ощутила себя именно так — животным, насаженным, беспомощным.

Капищев толкнулся ещё раз — резко, неумело. Головка преодолела гортань, вошла в пищевод, застряла там. Алёна задохнулась. Паника накрыла — она дёрнулась, пытаясь отстраниться, но руки держали крепко.

Капищев застонал:

— Да... бля... ты течёшь... Оля... ты моя...

Вдруг — сильный рывок за волосы. Алёна слетела с члена — резко, болезненно. Воздух ворвался в лёгкие — она закашлялась, хватая ртом воздух. Из уголков рта потекла пена — белая, густая. Желудок сжался — и её вырвало. Прямо на пол — горько, кисло, с привкусом кофе и слёз.

Она отдышалась — тяжело, хрипло. Полотенце всё ещё завязывало глаза. Руки мучителя (или мучительницы) снова схватили её за волосы — рванули вперёд, насаживая рот обратно на член Капищева. Он вошёл сразу — глубоко, до горла. Алёна замычала, но звук утонул в члене.

Потом — мучитель отступил назад. Алёна почувствовала тепло у затылка. Что-то твёрдое, горячее упёрлось ей в голову — ступня. Сильная, уверенная. И начала толкать — вперёд, с силой, ритмично. Нос Алёны больно врезался в перегородку — раз, другой, третий. Каждый толчок — удар по лицу, по горлу, по достоинству. Член Капищева входил глубже, застревал в пищеводе, заставляя давиться, кашлять, задыхаться.

Капищев стонал:

— Да... Оля... соси... ты такая... бля... лучшая...

Алёна плакала — тихо, беззвучно, слёзы текли под полотенцем. Она была насажена — ртом на член, затылком на ступню, беспомощная, сломанная, используемая.

Дыхание рвалось хрипами, слёзы текли под полотенцем, слюна и сопли смешивались на подбородке. Член Капищева заполнял рот, горло, давил на гортань — каждый толчок был ударом, каждый рывок ноги — унижением.

И вдруг — хруст.

Что-то внутри горла болезненно, страшно хрустнуло — как будто хрящ сломался, как будто что-то треснуло под давлением. Боль была острой, ослепляющей, но сопротивление исчезло. Горло внезапно расслабилось, раскрылось шире, пропуская член легче, глубже. Капищев вошёл дальше — свободно, как будто в открытую дверь. Алёна запаниковала: "Он сломал... он что-то сломал во мне... теперь навсегда... я растянута под его размер... я не смогу нормально глотать... говорить... дышать..." Мысль ударила, как молния — ужас, отчаяние, осознание необратимости. Она дёрнулась в панике, пытаясь отстраниться, но ступня на затылке толкнула сильнее, рука в волосах держала крепко. Член входил теперь почти до конца — легко, свободно, заполняя пищевод, заставляя её давиться, кашлять, задыхаться.

Капищев застонал — громко, с наслаждением:

— Да... бля... Оля... ты такая... глубокая... ты моя... соси... глотай...

Он толкнулся до конца — головка вошла в пищевод полностью, застряла там, заполнив всё горло. Алёна задохнулась. Паника накрыла — она дёрнулась, пытаясь отстраниться, но ступня и рука держали крепко. От страха, от удушья, от боли — мочевой пузырь не выдержал. Горячая струя хлынула по бёдрам, по коленям, на плитку — тихо, обильно, унизительно.

Капищев кончил — резко, глубоко, слив весь груз прямо в желудок Алёны. Она почувствовала, как горячая сперма заполняет её — густая, вязкая, горькая, обжигающая пищевод. Он выдернул член — резко, болезненно. Алёна рухнула в лужу своей мочи и рвоты — в беспамятстве, в темноте, в агонии. Полотенце всё ещё завязывало глаза. Она потеряла сознание.

Очнулась от яркого света — кто-то включил лампу в туалете. Повязка была снята, руки свободны. Над ней возвышалась Беркут — лицо багровое, глаза полны презрения и злости.

— Фролова! — рявкнула она. — Вы нажрались, обоссались, не добежав до туалета, и заблевали пол! Взрослая женщина, а ведёте себя как ребёнок!

Алёна попыталась встать — ноги не слушались, тело дрожало, горло саднило, во рту стоял вкус спермы, рвоты и крови. Беркут схватила её за локоть — грубо, сильно — и потащила к ванне. Включила ледяную воду — поток ударил в тело, как пощёчина. Алёна вскрикнула от холода — вода обжигала кожу, смывая мочу, рвоту, сперму, слёзы. Беркут держала её за руку, поливая — унизительно, методично, как будто мыла грязную вещь.

— Протрезвели? — спросила Беркут холодно. — Или ещё мало?

— Я... не пила... Маргарита Викторовна... — прошептала Алёна, голос дрожал, горло саднило от члена. — Я не...

Беркут фыркнула:

— Не пили? А что тогда? Сами себя обоссали? Вставайте нормально. Мойтесь.

Она сделала воду теплее, но всё равно контролировала — стояла рядом, смотрела, как ребёнок моется под присмотром.

— Сиськи мойте. Нормально. Не размазывайте.

Алёна послушно водила мочалкой по груди — медленно, дрожащими руками, слёзы текли по щекам.

— Письку мойте. Тщательно.

Алёна опустила мочалку ниже — стыд жёг сильнее холода.

— Повернитесь. Задницу намыливайте.

Алёна повернулась спиной — унижение душило.

Беркут разозлилась:

— Медленнее не можете?! Дайте сюда!

Она выхватила мочалку — жёсткую, грубую — и начала натирать Алёну сама. Болезненно, сильно, остервенело. Алёна вскрикнула — боль пронзила промежность. Беркут заставила её встать раком — прямо в ванне — и тёрла мочалкой от половых губ до ануса — жёстко, безжалостно, как будто сдирала кожу. Алёна кричала — от боли, от унижения, от воспоминаний. Но под болью вдруг вспыхнуло что-то другое — жар, пульсация, волна. Оргазм накрыл внезапно, резко, без предупреждения. Она задрожала всем телом, закусила губу, чтобы не застонать. Скрыла — не хотела, чтобы Беркут увидела.

Беркут фыркнула, бросила мочалку ей в лицо:

— Вставайте. И чтобы завтра были человеком, а не свиньёй.

Она вышла, хлопнув дверью.

Алёна осталась одна — в ванне, мокрая, сломанная, уничтоженная. Слёзы текли по щекам. Она не понимала, что произошло. Не понимала, почему тело кончило от боли, от унижения, от ненависти к самой себе.