Всем участникам событий есть 18.

Алёна проснулась от того, что всё тело ныло, как после падения с большой высоты. Вчерашняя ночь с Беркут всё ещё жила в ней отдельной, тяжёлой пульсацией: запах старческого пота, скрип кровати, грубые пальцы, которые раз за разом втискивались туда, где уже не оставалось ни капли сопротивления, только жжение и унизительная влажность. Маргарита Викторовна ушла под утро, оставив её лежать в мокрой простыне, со связанными запястьями и сочащимся между ног напоминанием о том, что теперь даже собственное тело — не её.

Она не успела даже встать, когда дверь без стука открылась.

Ольга вошла, как всегда, тихо и уверенно. В руках — чёрный мусорный пакет и моток широкого серебристого скотча. На губах — та самая улыбка, от которой у Алёны каждый раз холодели пальцы ног.

— Доброе утро, Алёна Игоревна, — сказала она так вежливо, будто пришла проверять домашнее задание. — Вы сегодня прекрасно выглядите. Бледненькая, но это даже красиво. Как героиня романтического романа после тяжёлой ночи.

Алёна попыталась сесть, прикрыться простынёй. Руки дрожали.

— Ольга... пожалуйста... хватит. Я больше не могу. Вчера... с Маргаритой Викторовной... я думала, что умру.

Романова присела на край кровати. Пальцы её легко, почти ласково прошлись по обнажённому плечу учительницы.

— Умрёте? Нет-нет. Вы же сильная. Вы уже столько выдержали. А сегодня будет совсем по-другому. Я придумала кое-что... особенное.

Она достала телефон, включила запись — ту самую, вчерашнюю, где Алёна, стоя на коленях перед Беркут, повторяла за ней: «Я грязная развратница, Маргарита Викторовна, накажите меня». Голос на записи был чужой, надломленный, плачущий.

— Я всем уже рассказала, — продолжила Ольга, не повышая голоса. — Ну, почти всем. Что сегодня вечером, шутки ради, я заказала... девочку. Профессиональную. Для всей компании. Чтобы никто не скучал в эти каникулы. Всех-всех обслужит. Но она очень стеснительная. Поэтому будет работать исключительно с чёрным пакетом на голове. Только рот открыт. Лица никто не увидит. И всё это в нашей комнате.

Алёна почувствовала, как мир сжимается до размера точки между бровями.

— Ты... что ты говоришь?

— Я спрашиваю вашего разрешения, Алёна Игоревна, — Романова наклонила голову, глаза светились мягким, почти детским любопытством. — Это же и ваша комната. Нужно ваше официальное согласие. Скажите: «Да, Ольга Сергеевна, можете использовать мою комнату и меня в ней как хотите». И тогда всё будет красиво. Аккуратно. Почти добровольно.

Алёна замотала головой. Слёзы уже жгли глаза.

— Нет... нет, это уже слишком... они же догадаются... Капищев... он уже один раз... я не выдержу... пожалуйста...

Ольга вздохнула — будто ей действительно было жаль.

— А если я покажу всем это? — она прокрутила запись дальше. Теперь там было сегодняшнее утро: Алёна, уткнувшись лицом в подушку, одной рукой между ног, всхлипывая и шепча что-то неразборчивое. — Я сняла. Тихо. Вы даже не заметили. Если вы откажетесь... я разошлю. Всем. И Маргарите Викторовне в том числе. Она, кстати, уже знает. Сказала, что идея замечательная. «Расширяет воспитательный кругозор». Её слова.

Алёна закрыла лицо руками. Дышать стало больно.

— Я не хочу... я не могу...

— Можете, — голос Ольги стал ещё мягче, почти убаюкивающим. — Вы уже можете почти всё. Просто скажите нужные слова. И я позабочусь, чтобы вам было... терпимо.

Молчание повисло тяжёлым, липким одеялом.

Потом Алёна, задыхаясь, прошептала:

— Да... Ольга Сергеевна... используйте мою комнату... и меня...

Романова улыбнулась — медленно, как человек, который только что выиграл очень большую и очень грязную партию.

— Хорошая девочка.

Она встала.

— Раздевайтесь. Полностью. Прямо сейчас.

Алёна дрожала так сильно, что пальцы не слушались. Ольга помогла — быстро, деловито, без малейшей ласки. Свитер через голову, джинсы вниз, трусики и лифчик — в угол, как мусор. Когда учительница осталась голой, Романова взяла её за запястья, завела за спину и обмотала скотчем — виток за витком, до красных полос на коже.

Потом взяла пакет.

— Откройте рот. Шире.

Алёна послушно разинула губы. Пластик лёг на лицо — холодный, пахнущий химией и новизной. Ольга аккуратно прорезала отверстие для рта, потом обмотала шею ещё одним слоем скотча — не до удушья, но достаточно, чтобы пакет сидел намертво.

— Вот так, — удовлетворённо выдохнула она. — Идеальная анонимная дырочка для всей компании. Ждите, Алёна Игоревна. Они скоро придут.

И вышла.

Время перестало существовать.

Сначала было только дыхание — собственное, частое, через маленькое отверстие. Потом — шум снизу: смех, хлопки пробок, музыка, топот, крики. Голоса становились всё ближе. Лестница гудела под множеством ног.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— Ебать... она реально здесь! — заорал Капищев.

— Смотри, какая жопа... — это был Сизов, уже поддатый.

Сначала они просто стояли в дверях. Алёна чувствовала их взгляды — горячие, липкие, как прикосновения. Кожа покрылась мурашками. Соски затвердели от холода и от стыда, который теперь был таким огромным, что казался физической субстанцией.

Потом Капищев шагнул первым.

Она узнала его сразу — по запаху пива, по тяжёлому дыханию, по тому, как он расстёгивал ширинку одним рывком.

Член — огромный, уже твёрдый — ткнулся ей прямо в губы.

— Давай, шлюха. Работай, как следует.

Алёна открыла рот шире. Горячая, тяжёлая плоть вошла внутрь, сразу до горла. Она давилась, слюна потекла по подбородку, но сосала — жадно, послушно, потому что знала: если не постарается, будет хуже. Капищев схватил её за голову через пакет и начал двигаться — грубо, быстро, безжалостно. Каждый толчок бил в гортань, там, где уже всё было повреждено, всё помнило его. Когда он кончил — резко, рыча, — горячая струя ударила прямо в глотку. Алёна глотала, кашляя, захлёбываясь.

После него был второй. Третий. Кто-то из мальчишек — кажется, Игорь Сизов — схватил её за уши через пакет и трахал рот, как будто это была неживая щель.

Потом кто-то из девчонок — Света Курицына, пьяная в хлам, — хихикая, стянула трусики и села ей на лицо, прижимаясь мокрой, горячей промежностью.

— Лижи, сука! Давай, как следует! Хочу кончить тебе в рот!

Алёна лизала. Язык болел, челюсть сводило судорогой, но она старалась — потому что иначе...

Потом началось настоящее.

Её повалили на пол. Кто-то вошёл спереди — резко, без подготовки. Боль пронзила низ живота. Одновременно кто-то сзади — пальцы, потом член, грубо, неаккуратно, разрывая всё внутри. Они двигались не в такт, толкались, мешали друг другу, ругались матом, смеялись. Кто-то шлёпал её по ягодицам так сильно, что кожа горела, как от ожога. Щипали соски до синяков. Кусали плечи, оставляя красные зубные отпечатки. Кто-то схватил её за волосы через пакет и заставлял выкрикивать:

— Я шлюха! Трахайте меня сильнее!

И она выкрикивала — сипло, надрывно, задыхаясь, плача, кончая от боли и унижения одновременно.

Сперма текла по бёдрам, по животу, заливала грудь. Кто-то кончал ей прямо в отверстие пакета — горячие капли стекали по губам, смешиваясь со слюной, со слезами, с соплями.

Они переворачивали её, как тряпичную куклу. Ставили раком. Клали на спину, задирали ноги. Садились сверху. Трахали в рот и между грудей одновременно. Кто-то пытался войти сразу в два места — неумело, больно, смешно и страшно.

В какой-то момент дверь снова скрипнула.

Вошли Варя и Лёша.

Варя сначала стояла, словно окаменев. Глаза огромные. Потом — под действием выпитого, под действием того безумия, которое уже пропитало весь воздух, — шагнула вперёд. Дрожащими руками стянула джинсы. Стянула трусики. Подошла. Села на лицо Алёны верхом — сначала робко, потом всё смелее, всё быстрее. Двигалась, вцепившись пальцами в бёдра учительницы, пока не кончила — протяжно, почти по-звериному, задыхаясь.

Лёша смотрел на это молча. Лицо его было красным. Потом он шагнул вперёд. Взял Алёну за бёдра — сильно, до синяков. Вошёл одним рывком — глубоко, до боли. И начал трахать её так, как, наверное, мечтал годами: яростно, жёстко, безжалостно. Будто хотел выместить всё накопившееся унижение, всю стеснительность, всё вожделение. Когда кончил — рыча, почти плача — внутри стало ещё горячее, ещё липче.

После того, как Лёша отстранился, дрожа и тяжело дыша, комната на миг затихла — только прерывистые всхлипы Алёны и капанье жидкостей на пол. Но пауза была недолгой. Капищев, всё ещё с бутылкой пива в руке, осклабился и толкнул Сизова локтем.

— Эй, народ, давайте поиграем! Эта шлюха — наша игрушка, верно? Кто хочет "горячую картошку"?

Смех разнёсся по комнате, пьяный и злой. Алёну перевернули на спину, как тряпку, и Капищев объяснил правила — простые, жестокие, подростковые. Они встали кругом вокруг неё, расстёгивая ширинки. "Горячая картошка" — это когда они передают её рот по кругу, каждый толкается в горло ровно десять секунд, а потом следующий. Кто "обожжётся" — то есть кончит — проигрывает и должен... лизать пол под ней.

Алёна не сопротивлялась. Она просто открыла рот, когда первый — Сизов — сунул свой член, солёный от пота и чужой смазки. Десять секунд — толчки, давка, слюна капает. Потом следующий — Игорь, грубый, с ухваткой за уши через пакет. Ещё десять. Круг шёл, ускоряясь, они считали вслух, хохоча: "Один... два... девять... передай картошку!" Алёна задыхалась, кашляла, но глотала, лизала, сосала — механически, как машина. Когда круг дошёл до Лёши во второй раз, он не выдержал — кончил, рыча, и все заорали: "Проиграл! Лижи, Виноградов, лижи эту лужу!"

Лёша отказался и его прогнали подзатыльниками.

Девчонки не отставали.

Света Курицына, голая ниже пояса, с блестящими от пота и чужой спермы бёдрами, снова оседлала грудь Алёны. Села тяжело, всей массой, так что рёбра затрещали. Кожа её горела, промежность была горячей, распухшей, липкой от нескольких оргазмов и чужих выделений. Запах бил в нос — густой, кислый, с металлической ноткой крови и резким привкусом мочи.

— Ну что, шлюшка... — Света наклонилась, схватила Алёну за подбородок сквозь мокрый пакет, заставила открыть рот шире. — Сейчас будешь пить по-настоящему. Как большая девочка.

Она чуть приподнялась, раздвинула себя пальцами — грубо, безжалостно — и опустилась обратно, прямо на высунутый язык. Сначала медленно, дразняще, тёрлась клитором о самый кончик, оставляя на нём длинные, тягучие нити прозрачной смазки. Потом начала двигаться быстрее, жёстче. Бёдра хлопали о грудь Алёны, каждый удар отзывался болью в уже посиневших рёбрах. Света стонала — низко, гортанно, с хриплым смехом.

— Давай... давай, сука... открывай рот пошире... я сейчас... сейчас...

Она замерла на секунду — всё тело напряглось, как тетива, — а потом ударила. Горячая, сильная струя ударила прямо в горло. Алёна захлебнулась мгновенно: солёная, горькая, тёплая жидкость заполнила рот, потекла по языку, по нёбу, в пищевод. Она глотала судорожно, давилась, кашляла — часть вытекала уголками рта, стекала по щекам, смешиваясь со слюной, слезами и остатками чужой спермы. Света не останавливалась. Она мочилась медленно, наслаждаясь, целясь то в язык, то в небо, то глубже — в горло, заставляя Алёну глотать снова и снова.

— Пей... пей всё до капли, мразь... чувствуешь, как вкусно?

Когда струя ослабла, Света не встала. Она осталась сидеть, растирая мокрую промежность по подбородку, по губам, по носу — размазывала свою мочу, свою смазку, свою грязь по лицу Алёны, как будто красила его заново, самой дешёвой и самой вульгарной косметикой.

А потом на лицо села Варя.

Она дрожала сильнее, чем раньше. Ноги подгибались, дыхание сбивалось. Но алкоголь и чужая жестокость уже сделали своё: в глазах горело что-то новое, тёмное, голодное. Она опустилась медленно, осторожно, словно боялась сломать что-то хрупкое. Но когда села — села плотно, всей тяжестью, прижавшись анусом прямо к губам Алёны.

— Лижи... — голос у Вари срывался, дрожал. — Глубже... чисти меня... пожалуйста...

Последнее слово прозвучало почти умоляюще, но тут же сменилось злым шипением:

— Чисти, сука! Языком внутрь! До конца!

Алёна послушалась. Язык, уже онемевший, саднящий, кровоточащий, вошёл внутрь — медленно, глубоко. Вкус был резким, горьким, животным — смесь пота, естественной грязи, остатков чужой спермы, которую туда кто-то влил раньше. Она работала языком, круговыми движениями, проникая глубже, чем могла себе представить. Варя застонала — тихо, надрывно, почти по-детски. Бёдра её задрожали, мышцы сжались вокруг языка. Она начала двигаться сама — медленно, но требовательно, насаживаясь на лицо Алёны, заставляя язык входить и выходить.

— Да... вот так... глубже... ещё... ты же любишь, да? — шептала Варя, а потом вдруг резко схватила её за волосы сквозь пакет и прижала сильнее. — Я чувствую, как ты течёшь... ты мокрая, как последняя блядь... тебе нравится... тебе нравится, когда тебя так...

Света рядом хихикала, щипала Алёне соски — сильно, до синяков, до крови под кожей. Крутила их, тянула, отпускала и снова тянула.

— Смотри, Варька, она реально течёт... пизда блестит, как после дождя... — Света протянула руку вниз, провела пальцами между раздвинутых ног Алёны, собрала густую, прозрачную влагу и размазала её по губам Алёны поверх пакета. — Попробуй себя, шлюха... какая ты вкусная, когда тебя насилуют...

Алёна уже не понимала, где кончается боль и начинается наслаждение. Всё смешалось в один бесконечный, тошнотворный водоворот. Тело дёргалось, сжималось, истекало — против воли, против разума. Каждый новый толчок языка внутри Вари, каждый щипок Светы, каждый глоток воздуха, пропитанного запахом мочи, пота и секса — всё это толкало её дальше в пропасть, где уже не было ни учителя, ни человека, ни даже имени.

Только тело.

Разъёбанное.

Текущее.

Кончающее.

Снова и снова.

Потом мальчишки придумали "мишень". Они положили Алёну на живот, задрали ей ноги и стали целиться — кто попадёт спермой точно в анус с расстояния. Капищев первый: дрочил, рыча, и брызнул — часть попала, часть стекла по ягодицам. Сизов промахнулся, попал на спину, и все заржали: "Мажь ей на лицо!" Алёну перевернули, и он размазал свою сперму по её щекам через пакет, заставляя лизать пальцы.

Извращения множились. Кто-то — кажется, Игорь — сунул ей в вагину пустую бутылку из-под пива, толкая глубоко, пока она не завыла от боли и странного, унизительного удовольствия. "Трахай себя ею!" — заорали они, и Алёна, всхлипывая, начала двигать — медленно, под их команды. Девчонки добавили: заставили её ползать на четвереньках, лизать им ноги, целовать ступни, пока они плевали ей в рот и называли "подстилкой".

Оргия тянулась бесконечно.

Час. Два. Три.

Алёна потеряла счёт телам. Потеряла счёт оргазмам. Потеряла саму себя. Осталось только тело — мокрое, дрожащее, отдающееся каждому толчку, каждому шлепку, каждому оскорблению.

Когда наконец все разбрелись — шатаясь, хохоча, оставляя за собой запах пота, алкоголя, спермы и женской смазки, — в комнату вернулась Романова.

Она не торопилась.

Присела на корточки рядом с Алёной, лежащей в луже всего, что из неё вытекло и на неё вылилось. Аккуратно, почти нежно сняла скотч с шеи. Потом пакет.

Лицо Алёны было опухшим, губы искусанными, глаза пустыми, ресницы слиплись от слёз и чужой спермы.

Ольга наклонилась. Поцеловала её в мокрые, дрожащие губы — медленно, глубоко, будто пробуя на вкус всё то, что с ней сделали.

— Хорошая игрушка, — шепнула она. — Очень хорошая.

Потом встала.

— Завтра повторим. Только теперь с новыми правилами.

Алёна не ответила.

Только всхлипнула.

И закрыла глаза.

Она знала: обратного пути больше нет.