Всем участникам событий есть 18.

Тишина в комнате была такой густой, что казалась осязаемой, как дым от догорающего камина. Алёна Игоревна Фролова лежала на полу, не в силах пошевелиться, её тело — сплошная карта унижений: кожа липкая от высохшей спермы, мочи и пота, щёки пылают от пощёчин, губы распухли. Она ждала бури, но буря не пришла. Вместо этого подростки замерли, их лица — маски шока и неловкости.

Капищев первым отвёл взгляд, его щёки вспыхнули, руки сжались в кулаки. "Блядь... это же... учительница? Мы её... всё это время?" — пробормотал он, голос севший, как у мальчишки, пойманного за подглядыванием. Сизов кивнул, выругавшись сквозь зубы, и отступил назад, будто Алёна была заразной. Лёша Виноградов побледнел ещё сильнее, уткнулся в телефон, но пальцы дрожали, экран не зажигался. Курицына просто села на стул, уставившись в пол, её обычная веселость превратилась в гробовое молчание.

А Варя Шипилова... Варя взорвалась. Она вскочила, глаза полные слёз ярости, и повернулась к Ольге Романовой, которая стояла всё так же спокойно, с той же ледяной улыбкой.

— Ты... ты сука! — выкрикнула Варя, голос срывающийся на визг. — Как ты могла? Ты знала! Всё это время знала и заставляла нас... насиловать её? Свою учительницу? Ты больная, Романова! Психопатка!

Ольга лишь чуть приподняла бровь, её улыбка не дрогнула. "Не преувеличивай, Шипилова. Это была игра. И все играли добровольно. Даже она." Но Варя не слушала — она развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что снег за окном осыпался с веток.

Кто-то — кажется, Капищев — неловко накинул на неё одеяло, бормоча: "Эй... вставайте, что ли..." Алёна не ответила. Она просто свернулась под тканью, как в коконе, и позволила телу отключиться. Мир сузился до пульсирующей боли в щёках, до саднящих губ, до пустоты внутри, где когда-то была гордость.

Она отлёживалась в своей комнате весь день, лёжа на узкой кровати под колючим пледом. Лицо распухло — щёки превратились в горячие подушки, губа треснула и набухла от бесконечных вторжений, от грубых членов и пальцев, от пощёчин, что оставили следы, как клейма. Уголки рта жгло, разъеденные солёными, кислыми секретами — женскими соками, что она вылизывала часами, глотая, захлёбываясь. Тело ныло, но в этой боли таилось эхо наслаждения, предательское, ненавистное. Она не думала ни о шантажисте, ни о будущем — только о том, как дышать, не разрываясь на части.

Вечер пришёл незаметно, с сумерками, что окрасили снег за окном в синий. Алёна с трудом встала, ноги подкашивались, как у новорождённого. Она надела старый спортивный костюм — серый, потрёпанный, единственную одежду, что не напоминала о наготе. Штаны липли к коже, но это было лучше, чем ничего. Туалет манил — тело требовало облегчения, мочевой пузырь ныло от всего, что она проглотила днём. Она вышла в коридор, шаги тихие, как тень, и направилась в общую уборную, надеясь, что все спят.

Дверь скрипнула, Алёна вошла и заперлась. Стянула штаны, села на унитаз — холодный фарфор обжёг кожу. Она расслабилась, тело сделало своё дело: тихий плеск, запах, что смешался с её собственным, унизительным. Мысли плыли лениво, она закрыла глаза, пытаясь притвориться, что это обычный вечер, что ничего не случилось.

Дверь вдруг распахнулась — замок, видно, был сломан. Варя Шипилова влетела внутрь, глаза красные от слёз, лицо бледное. Она замерла, увидев Алёну на унитазе, и отступила, бормоча: "Ой... извините... я подожду..." Варя переминалась с ноги на ногу, явно в отчаянии — мочевой пузырь давил, но стыд не позволял уйти. Алёна не ответила, просто продолжила, пытаясь игнорировать вторжение.

Но Варя не ушла. Она подошла ближе, нервно кусая губу, щёки вспыхнули румянцем. "Алёна Игоревна... вы всё равно уже... Не могли бы вы..." — прошептала она, голос дрожащий, неуверенный. Её руки потянулись к спортивным штанам — таким же серым, как у Алёны, — и стянули их вниз вместе с трусиками. Вульва обнажилась перед лицом Алёны: гладкая, розовая, уже набухшая от смеси стыда и возбуждения, с лёгким пушком волос, что блестел от влаги. Запах — свежий, мускусный, с ноткой соли — ударил в ноздри.

Алёна, устало сидя на унитазе, всё ещё не закончив своё дело, вздохнула. Тело, сломленное, отреагировало само: она наклонилась вперёд, губы коснулись нежной плоти. Язык скользнул по складкам, мягко, чувственно, пробуя вкус — сладковатый, с лёгкой кислинкой, как спелый фрукт, раздавленный в жару. Варя ахнула, ноги задрожали, но она не отстранилась. Алёна лизала глубже, губы обхватили клитор, сосали его, как конфету, язык кружил, надавливал, входил в горячее нутро, где влага текла обильно, стекая по её подбородку. Запах усилился — интимный, животный, смешанный с потом и возбуждением. Алёна чувствовала, как тело Вари трепещет, бёдра сжимаются, а её собственное тело, несмотря на усталость, отзывается эхом: лоно сжимается, тепло разливается по венам.

В порыве чувств Варя схватила Алёну за волосы — пальцы впились в спутанные пряди, рванули голову ближе. Она сильно прижала лицо учительницы к своей вульве, согнувшись пополам, зажав голову между стройными ногами и телом, как в тисках. Конвульсии оргазма сотрясли её: тело выгнулось дугой, стон вырвался хриплый, глубокий, влага хлынула потоком — густая, горячая, стекающая по губам Алёны, в рот, по шее. Варя дрожала, сжимая бёдра, её клитор пульсировал под языком, как живое сердце, а запах — теперь острый, насыщенный — заполнил всё пространство.

Кончив, Варя не отпустила. Она выпрямилась чуть, всё ещё держа голову Алёны прижатой, и прошептала, голос непринуждённый, но дрожащий: "Ну вы все равно пока не закончили, а мне надо..." И начала мочиться — тёплая струя ударила прямо в рот Алёны, солёная, обильная, с лёгким привкусом мускуса. Алёна глотала механически, не сопротивляясь: жидкость текла по языку, заполняла горло, переливалась через губы, смешиваясь с её собственным вкусом, с остатками оргазма Вари. Это было интимно, унизительно, чувственно — как будто они делили секрет, тела слились в этом акте. Варя вздохнула с облегчением, последние капли упали на подбородок Алёны, и только тогда она отпустила волосы, отступив назад.

Её отличница — умная, адекватная Варя Шипилова — только что использовала её, как туалет, как игрушку. Алёна подняла глаза, встречаясь с взглядом девушки: в нём был стыд, но и облегчение, и что-то тёмное, новое. Варя быстро натянула штаны и выбежала, не сказав ни слова.

Алёна осталась сидеть, тело гудело, разум — пуст. Каникулы закончились не так, как она думала. Шантажист молчал, но мир уже рухнул. Она вытерлась, встала, посмотрела в треснутое зеркало — на распухшее лицо, на глаза, где стыд превратился в приятие.

Алёна вернулась в свою комнату, тело всё ещё дрожало от пережитого в туалете. Она рухнула на кровать, уставившись в потолок, где паутина трещин напоминала её разбитую жизнь. Каникулы подходили к концу, завтра все разъедутся, но что толку? Шантажист молчал, но Ольга Романова... она была здесь, реальной, как нож в ране.

Дверь скрипнула, и Ольга вошла без стука, её силуэт в полумраке — стройный, уверенный, с той же ледяной улыбкой, что разоблачила Алёну перед всеми. Она закрыла дверь, щелкнув замком, и подошла к кровати, садясь на край. "Алёна Игоревна, — произнесла она тихо, голос бархатный, как шелк, — осталось сделать последнее в нашей новогодней истории. Последнее, и всё закончится."

Слово "последнее" эхом отозвалось в голове Алёны, как спасательный круг. Она села, кивая лихорадочно, глаза заблестели от отчаянной надежды. "Да... да, пожалуйста. Я согласна. Только чтобы это закончилось поскорее." Ад внутри неё корчился, но мысль о финале — о том, что этот кошмар вот-вот завершится — заставила её подчиниться без борьбы.

Ольга улыбнулась шире, её пальцы коснулись руки Алёны, мягко, но властно. "Хорошо. Раздевайтесь и ложитесь на спину." Алёна стянула спортивный костюм, обнажив тело — покрытое синяками, следами укусов и засохших жидкостей, — и легла, позволяя Ольге привязать её к кровати. Веревки — мягкие, но крепкие, из её собственной сумки — развели руки и ноги в стороны, оставив её распятой, уязвимой, как жертва на алтаре. Ольга работала методично, затягивая узлы, и при этом спрашивала, голос низкий, гипнотический: "Ощущаете ли вы себя вещью, Алёна Игоревна? Готова ли принадлежать мне полностью?"

Алёна сглотнула, тело напряглось от унижения, но она кивнула, шепча: "Да... да, Ольга Сергеевна. Я ощущаю себя вещью. Я готова принадлежать вам. Только чтобы это закончилось." Слова вырвались покорно, на "вы" и по имени-отчеству, как будто это было естественно теперь — признание её новой роли.

Ольга погладила её по голове, как любимого щенка, пальцы запутались в волосах, почесывая за ухом. "Хорошая девочка. Моя хорошая вещь." Затем она надела медицинские перчатки — тонкие, латексные, с лёгким хлопком, — и достала из сумки небольшой пакетик. В нём лежали странные силиконовые трубочки, похожие на соломинки для сока: около четырёх сантиметров длиной, с одной стороны мягкие, но абсолютно негнущиеся, как миниатюрные стержни.

Алёна уставилась на них, недоумевая, но Ольга уже смазала одну прозрачной гелем, холодным и скользким. "Расслабьтесь, " — прошептала она, раздвигая ноги Алёны шире. Трубочка коснулась уретры, и Алёна подумала, что это очередная эротическая прихоть — игра, как все предыдущие. Но когда Ольга начала вводить её, давя уверенно, боль пронзила, как раскалённая игла. Алёна зашипела, тело дёрнулось в путах, мышцы сжались в агонии. "Больно! Ольга Сергеевна, пожалуйста, остановитесь!" — вырвалось у неё, слёзы потекли по щекам.

Ольга не остановилась. Она гладила Алёну по животу, круговыми движениями, успокаивая, как ребёнка: "Тише, моя вещь. Дыши глубже. Это необходимо." Давление продолжалось, трубочка скользила глубже в мочевой канал, растягивая, жгуче, вызывая волны тошнотворной боли. Алёна корчилась, стонала, но наконец трубка встала на место. "Самое плохое позади, — сказала Ольга спокойно. — Осталась мелочь."

Она смазала вторую трубочку и ввела её в анус. Алена почти ничего не почувствовала. Трубка просто провалилась в ее раздолбленное нутро. Затем овальная трубка — более широкая, гладкая — вошла в вагину почти безболезненно. В уретре всё ещё щипало, но слабее, боль утихала, и Алёна начала успокаиваться, дыша ровно, тело обмякло в веревках.

Ольга сняла перчатки, её улыбка стала почти нежной. "Последнее, моя хорошая. Проглотите одну трубочку." Она поднесла ещё одну к губам Алёны — такую же, силиконовую, негнущуюся.

Алёна не понимала — зачем? Для чего? — но кивнула, открывая рот. "Да, Ольга Сергеевна, " — прошептала она, глотая трубочку, как таблетку, запивая слюной. Она скользнула по горлу, странная, чужеродная, и осела где-то внутри.

Ольга погладила её по щеке, шепча: "Теперь вы навсегда моя. Каникулы закончились, но история — нет. Эти трубочки... они изменят вас. Навсегда."

Алёна лежала, пытаясь осознать слова Ольги, но вдруг трубочка в горле шевельнулась — не просто осела, а начала ползти глубже, словно живая, скользя по слизистой гортани. Она замерла на полпути, застряв, как кость в глотке, перекрывая воздух. Паника взорвалась мгновенно: Алёна дёрнулась в верёвках, тело изогнулось дугой, мышцы напряглись в отчаянной попытке откашлять эту гадость. Кашель вырвался хриплым, сдавленным, но трубка не сдвинулась ни на миллиметр — она сидела плотно, давя на стенки, вызывая рвотные позывы. Слёзы хлынули из глаз, Алёна задыхалась, била пятками по матрасу, верёвки врезались в запястья и лодыжки, оставляя красные полосы.

Ольга наклонилась ближе, её рука легла на вспотевший лоб Алёны, пальцы гладили мягко, успокаивающе, как будто утешала ребёнка с ночным кошмаром. "Тише, моя вещь, — прошептала она, голос ровный, без тени беспокойства. — Не сопротивляйся. Это часть процесса." Другой рукой она достала из сумки небольшой пульт — компактный, чёрный, с несколькими ползунками и кнопками, мигающими тусклым синим светом. Ольга сдвинула первый ползунок вверх, и Алёна почувствовала, как трубка в горле начала расширяться — медленно, но неумолимо, раздуваясь, заполняя всё пространство трахеи, прилипая к стенкам, как вторая кожа. Воздух проходил с трудом, хриплым свистом, горло горело от растяжения, но паника нарастала: Алёна пыталась бороться несколько минут, корчась, кашляя, слюна текла по подбородку, но постепенно сдалась, понимая бесполезность — трубка встала на свое место.

Ольга улыбнулась уголком губ, её глаза блестели в полумраке. "Хорошо, Алёна Игоревна. Теперь вы дышите через меня, в каком-то смысле." Она двинула следующий ползунок — и трубка в анусе ожила, расширяясь, растягивая мышцы изнутри, вызывая тупую, пульсирующую боль, которая эхом отдавалась в животе. Алёна застонала, тело сжалось, но верёвки держали крепко. Затем — вагина: расширение было мягче, почти приятным на фоне предыдущего, но всё равно заставило её ахнуть, ощущение полноты переполнило, как будто внутри выросло что-то чужое, живое. Последним, особенно болезненным, стало расширение в уретре — острая, жгучая вспышка, словно раскалённый прут, но она прошла быстро, оставив после себя ноющее тепло, и трубка прижалась плотно, идеально подогнанная.

"Теперь они плотно прижаты к вашим полостям, моя хорошая, — произнесла Ольга, откладывая пульт и поглаживая Алёну по щеке. — И сейчас начнётся волшебство." Внезапно трубки внутри неё начали холодеть — ледяной холод распространялся изнутри, словно гель, которым они были смазаны, активировался, становясь ментоловым, проникающим в ткани, замораживающим нервы. Холод был нестерпимым, обжигающим, как арктический ветер в самых интимных местах: в горле — удушающий мороз, в анусе — судорожное сжатие, в вагине — волны дрожи, в уретре — острые уколы. Алёна закричала — хрипло, надрывно, голос искажённый расширенной трубкой, — тело забилось в конвульсиях, таз высоко подкидывало с кровати, мышцы сводило спазмами, слёзы и пот смешивались на лице. Она корчилась, выгибаясь, верёвки скрипели, кровать тряслась под ней.

Ольга заботливо придерживала её голову обеими руками, не давая Алёне вывихнуть шею в этом безумном танце боли и холода, шепча успокаивающе: "Потерпи, моя вещь. Это перерождение. Скоро ты почувствуешь, как это правильно." Холод проникал глубже, меняя её изнутри, и в этом аду Алёна понимала: ничего не закончится, только углубится, навсегда.

Холод постепенно отступал, словно таял под невидимым солнцем, оставляя после себя странное онемение — тело Алёны всё ещё подрагивало, но спазмы слабели, дыхание выравнивалось, хотя каждый вдох отдавался хриплым эхом в расширенном горле. Она лежала, обессиленная, верёвки всё так же впивались в кожу, а Ольга продолжала гладить её по голове, пальцы скользили по влажным от пота волосам, успокаивая, как будто лаская любимую игрушку. "Вот так, моя хорошая, — прошептала Ольга, её голос мягкий, почти материнский. — Всё проходит. Теперь слушайте внимательно, Алёна Игоревна. Я расскажу вам о вашем новом... состоянии."

Ольга не спешила, её рука продолжала поглаживать, спускаясь к щеке, вытирая слёзы кончиком пальца. "Мой отец нашёл эти трубочки на одном китайском медицинском сайте. Неофициальном, конечно, — такие вещи не продают в аптеках. Медицинский силикон, но внутри — очень интересные нано волокна. Они могут от лёгкого импульса увеличиваться в несколько раз. И этим можно управлять пультом. Представьте: одно движение — и любое ваше отверстие сжимается или расширяется по моему желанию." Она улыбнулась, глаза блеснули триумфом, и Алёна почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось — не боль, а напоминание о чужеродных имплантах, теперь неотъемлемых.

"Гель-смазка — это не просто смазка, — продолжила Ольга, её тон стал лекторским, холодным и точным. — У него две функции. Сначала он помогает трубке встать на место, а потом... просто приваривает её к вашей ткани. Её теперь физически невозможно оттуда достать. Она стала большей частью вас, чем трахея или прямая кишка. Представляете, как вам повезло? Любое ваше отверстие теперь просто рождено для самого интересного секса. Теперь вы — уникальная секс-кукла. Одно движение пульта — и вы из плечевой шлюхи превращаетесь в девственницу, тугую и невинную. Ещё одно — и в ваш анус можно загнать ногу. Или даже две. А можно и перекрыть вам кислород... на время, конечно, чтобы напомнить, кто здесь хозяйка."

Алёна замерла, её разум цеплялся за слова, пытаясь осознать ужас. Трубки внутри неё казались живыми, пульсирующими, и она инстинктивно сжала мышцы, но ничего не изменилось — они были частью её, вечной. Ольга наклонилась ближе, дыхание коснулось уха: "Есть, правда, одно неудобство. Теперь вы не сможете сами справлять свои физиологические потребности. У вас теперь нет сфинктеров — их заменили трубки. И чтобы вам сходить в туалет, вам надо попросить меня об этом. Помните, я спрашивала: готовы ли вы стать моей вещью? Это была не гипербола. Вы могли сказать 'нет', и ничего бы не случилось. А теперь... вы не можете даже на шаг от меня отойти. Потому что я — та, кто не даст вам взорваться изнутри от кала и мочи. Вам надо стараться, чтобы я не забывала давать вам возможность выпустить из себя всю грязь. А я очень забывчивая, Алёна Игоревна. Очень."

Слова повисли в воздухе, как приговор, и Алёна почувствовала первую волну отчаяния — не боли, а полной, абсолютной зависимости. Её тело, изменённое, предательски отозвалось лёгким возбуждением, но разум кричал в ужасе. Ольга отложила пульт на мгновение, её взгляд скользнул по обессиленному телу Алёны, всё ещё дрожащему от недавнего холода.

"Но чтобы вы по-настоящему осознали, моя вещь, — произнесла она спокойно, вставая с кровати, — я преподам вам первый урок. Наглядный." Она подошла к туалетному столику в углу комнаты, взяла большое настольное зеркало и вернулась, устанавливая его у изножья кровати, прямо напротив раздвинутых ног Алёны. Верёвки, стягивающие лодыжки, не позволяли свести бёдра, и отражение в зеркале было беспощадным: обнажённые, растянутые интимные места, ещё красные от недавних вторжений, теперь казались уязвимыми, как никогда.

Алёна уставилась в зеркало, сердце заколотилось от ужаса — она видела себя, как в кошмарном сне, но это было реальностью. Ольга села рядом, взяла пульт и, не торопясь, коснулась одного из ползунков. "Смотрите внимательно, Алёна Игоревна. Это для вашего ануса." Она медленно, почти лениво, сдвинула ползунок вверх. Внутри Алёны что-то шевельнулось — трубка начала расширяться, давя на стенки изнутри, и в зеркале она увидела, как колечко её ануса начало расходиться, словно цветок под принудительным раскрытием. "Я могу сделать это быстро, — прошептала Ольга, её голос ровный, как у учительницы, — одним рывком, и вы взвоете от шока. Но пока не время. Пусть это будет... постепенно."

Дыра росла медленно, сантиметр за сантиметром, давление внутри нарастало, растягивая мышцы с тупой, неумолимой силой. Когда диаметр превысил пять сантиметров, Алёна не выдержала — она завыла, голос хриплый, искажённый трубкой в горле, тело покрылось потом, капли скатывались по коже, пропитывая простыню. Она тяжело выдыхала, каждый вдох был судорожным, словно роженица в муках, живот напрягся, мышцы живота сокращались в спазмах, пытаясь сопротивляться, но трубка неумолимо расширялась, превращая боль в океан огня. "Ольга... Сергеевна... пожалуйста... нет..." — простонала она, слёзы текли по щекам, но Ольга лишь улыбнулась, её рука опустилась на напряжённый живот Алёны, гладя его круговыми движениями, успокаивая, как будто унимала колики у младенца.

"Тише, моя хорошая. Смотрите, как красиво вы раскрываетесь." Не прекращая гладить, Ольга демонстративно сжала пальцы в кулак и, без усилий, пропихнула его в расширенный анус. Кулак вошёл легко, как в перчатку, растягивая стенки ещё сильнее, и Алёна зарыдала в голос, тело выгнулось дугой, верёвки врезались в кожу, волны боли и унижения смешались в один вихрь. Ольга подержала кулак внутри несколько секунд, поворачивая его слегка, затем вытащила, разглядывая в задумчивости тёмную слизь, покрывающую кожу — густую, липкую, свидетельство полной доступности.

Она встала, подошла ближе к голове Алёны и приказала холодно: "Раскройте рот, моя вещь." Алёна, дрожа, повиновалась, губы разжались, но Ольга уже взяла пульт и сдвинула другой ползунок — трубка в гортани начала расширяться, растягивая трахею, делая проход шире, хрип перешёл в свист. Ольга сложила пальцы лодочкой и аккуратно проникла в рот, рука скользнула глубже, в гортань, заполняя пространство, перекрывая воздух полностью. Глаза Алёны расширились в безумии, она пыталась вдохнуть, но рука блокировала всё, лёгкие жгло от нехватки кислорода, паника накрыла волной — она дёргалась, верёвки скрипели, но Ольга продолжала проталкивать руку дальше, до сфинктера желудка, пальцы погрузились в него, теребя, шевеля, вызывая тошнотворные спазмы.

Наконец, видя, как безумие затмевает взгляд Алёны, Ольга медленно извлекла руку, слизь и слюна тянулись нитями. "Видите, насколько вы теперь доступны, Алёна Игоревна? — произнесла она, вытирая руку о щеку жертвы. — Вы — моя живая перчатка."

Утро следующего дня пришло слишком быстро, как неизбежный приговор. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески загородного дома, окрашивая комнату в бледный, холодный свет. Алёна Игоревна лежала на кровати, всё ещё привязанная, тело онемевшее от ночных "уроков". Импланты внутри неё пульсировали тихо, в режиме ожидания, но каждое движение напоминало о их присутствии — тупая тянущая боль в горле, анусе и между ног, где трубки держали полости слегка расширенными, как постоянное напоминание о зависимости. Она не спала всю ночь, разум метался в клетке отчаяния: унижение смешалось с предательским возбуждением, а осознание, что теперь она не сможет даже облегчиться без разрешения Ольги, жгло душу сильнее любой боли.

Ольга Сергеевна вошла в комнату первой, свежая и собранная, в школьной форме, которая теперь казалась насмешкой над прошлой жизнью. В руках у неё был пульт — её скипетр власти. "Доброе утро, моя вещь, " — произнесла она спокойно, подходя ближе и касаясь ползунка. Трубки слегка сжались, позволяя Алёне вздохнуть свободнее, но не полностью — достаточно, чтобы напомнить, кто контролирует даже воздух в её лёгких. "Каникулы закончились. Автобус приедет через полчаса. Я помогу вам собраться... в вашем новом статусе." Она развязала верёвки, но не дала встать сразу — сначала вставила в расширенный анус тонкую трубочку для "очистки", подключив её к маленькому контейнеру, и активировала пульт. Алёна зажмурилась от унижения, чувствуя, как тело избавляется от накопившегося, под контролем Ольги, как марионетка. "Видишь? Без меня ты — просто сосуд, полный грязи. А теперь одевайся. И помни: в автобусе ты будешь сидеть рядом со мной. Любая нужда — и ты просишь тихо, на ушко."

В гостиной уже собирались все. Маргарита Викторовна Беркут стояла у окна, скрестив руки, её строгая фигура излучала удовлетворение. "Ну что, Алёна Игоревна, готовы к возвращению в школу? — спросила она саркастически, окидывая взглядом дрожащую учительницу. — После этих... каникул вы, наверное, стали гораздо послушнее. Я прослежу, чтобы ваш новый статус не остался тайной." Подростки слонялись вокруг, перешептываясь: Капищев и Сизов ухмылялись, вспоминая ночи оргий, Лёша Виноградов краснел, избегая взгляда, Варя Шипилова смотрела с жалостью, но молчала, а Курицына просто жевала жвачку, как ни в чём не бывало. Они все знали — видели разоблачение, участвовали в унижениях, и теперь это связывало их, как тёмный секрет, который вот-вот вырвется в школьные коридоры.

Снаружи послышался гул мотора — автобус подъехал, белый и обыденный, как символ возвращения к рутине. Но для Алёны это была не рутина, а новая реальность: вечная зависимость, тело, превращённое в инструмент для чужих прихотей. Ольга взяла её под руку, ведя к выходу, пульт в кармане — как поводок. "Не бойтесь, Алёна Игоревна, — прошептала она на ухо, пока они садились в автобус, усаживаясь на задние сиденья, подальше от глаз водителя. — Это только начало. В школе у меня будут новые уроки. А вы... вы теперь моя навеки. Моя вещь, моя перчатка, моя кукла." Автобус тронулся, увозя их по заснеженной дороге в город, в абсолютно новую жизнь — жизнь, где Алёна Игоревна Фролова исчезла, а на её месте осталась сломленная рабыня, чьё тело и душа принадлежали холодной домине по имени Ольга. Снег за окном таял, но ад внутри неё только разгорался.