«Шлюха... — выдохнул он. — Моя... грязная шлюха...»

«Да!» — закричала я, чувствуя, как муж вколачивает в меня свой член жестко и яростно. — «Я!... Твоя шлюха!».

Впервые наша спальня пропиталась запахом настоящего секса...

За два часа до этого

Я вернулась домой, когда ночь уже окутывала квартиру мягким светом ламп. Я вошла в квартиру, и запах ужина — тёплый, домашний, с ноткой чеснока и трав — ударил в нос, как напоминание о жизни, которую я оставила неделю назад.

Мой муж Игорь вышел из кухни, его глаза, такие знакомые и добрые, встретили мои, и он обнял меня, прижимая к себе. Его тепло, его запах — мыло и лёгкий одеколон — были такими родными, но я чувствовала себя чужой. Внутри меня всё ещё жили лес, стоны, руки учеников, сперма на коже.

Я прошла в спальню, переоделась и надела свой розовый шелковый халатик. Его прохладная, скользкая ткань обняла тело, и это было похоже на прикосновение призрака — призрака той Марии, которой я была раньше. Я завязала пояс, и он легкой петлей лег на талию, словно подчеркивая хрупкость границы между двумя моими жизнями.

За ужином я пыталась быть прежней. Слова выходили ровными, отрепетированными, но внутри все кричало. Я видела не скатерть, а потолок палатки Алексея Викторовича, чувствовала не вкус домашней еды, а соленую горечь спермы учеников на губах. Игорь что-то рассказывал о своих рабочих днях, и в какой-то момент, смеясь, спросил:

«Ну что, отдохнула от меня?» — в его тоне не было упрёка, лишь лёгкая самоирония.

«Отдохнула, — тихо сказала я, глядя на него через стол. — Но не от тебя, а от себя».

«От себя? — он поднял бровь, наливая мне вина. — От себя тоже можно отдыхать?»

«Да, — я сделала глоток. — Если прежняя версия себя тебе надоела».

«И что, нашла новую версию себя?» — улыбнулся он.

«Можно и так сказать?» — прошептала я, продолжая пить вино.

«А эта новая Маша тоже любит мои котлеты?» — подмигнул он.

«Обожает. Но предпочитает... другую кухню» — ответила я, облизнув губы.

«Итальянскую, французскую? — улыбнулся он. — Острое, солёненькое?»

«Всё сразу. И одновременно... Новая Маша оказалась очень... ненасытной» — ответила я, играя краем салфетки.

«Слушай, а она хоть посуду моет? — пошутил Игорь. — А то вторую такую я в дом не пущу».

«Не моет, — улыбнулась я. — Зато делает другие интересные вещи».

«Какие же?» — спросил он интересом.

«Тебе рассказать... или показать?» – сказала я, сбросив халат с плеч.

«Покажи» — сказал он, положив свой бокал.

Я встала, взяла его за руку и повела его спальню. Мои шаги были неуверенными, будто я боялась, что он увидит меня насквозь — грязную, испорченную. Но в полумраке спальни что-то щёлкнуло. Я начала всё по-другому — не ждала его нежных ласк, как раньше, а взяла инициативу, толкнула его на кровать, срывая рубашку. Мои губы впились в его шею, зубы слегка укусили кожу. Игорь ахнул. Это разожгло меня, и я опустилась ниже, мои руки расстегнули его брюки, освобождая член, уже твёрдый. Я взяла его в рот, заглатывая глубоко, глубже, чем когда-либо делала с ним, мой язык кружил по венам, губы сжимали ствол с жадностью, которую никогда ему не показывала.

Его стоны, громкие и хриплые, наполнили комнату, и это разожгло меня — я хотела, чтобы он видел меня такой, новой, дикой.

"Маша... что с тобой?" — выдохнул он, его голос был хриплым от страсти.

"Молчи, " — прошипела я, и оседлала его, направляя его член в себя.

Бёдра шлёпали о его, я двигалась ритмично, насаживаясь глубже, мои соски торчали, твёрдые от возбуждения.

Я закрыла глаза, и в темноте всплыл другой образ. Не лицо Игоря, а Димы, его руки, впившиеся в мои бёдра в тесной палатке. Его грубый шепот: «Пришла за добавкой, сучка?». Я открыла глаза. Игорь смотрел на меня снизу, его взгляд был полон изумления. Но я уже почти не видела его. Передо мной был Дима. Его ухмылка. Его горящие глаза.

«Да-а-а... вот так...» — вырвалось у меня, но это было не мужу.

Мои движения стали резче, яростнее. Я насаживалась на него с такой силой, что моя грудь запрыгала перед его лицом.

Вдруг я почувствовала, как ладонь Игоря скользнула по моему боку с той самой, выученной за годы нежностью. Внутри всё сжалось в тугой, отчаянный комок. Он не понимал. Он всё ещё танцевал наш старый, предсказуемый танец, а моё тело, пропитанное дымом костра и памятью чужих рук, кричало о диком, животном ритме.

Я резко оторвалась, и в полумраке комнаты наши взгляды столкнулись. Его глаза были полны вопросов и старой, привычной нежности, которая сейчас душила меня хуже петли.

«Хочешь узнать новую меня?» — прошептала я, лизнув его губы.

«Да...» — ответил он тихо.

«Хочешь узнать, как я изменилась? — мой голос прозвучал хрипло, он был чужим даже для меня.

«Даа...» — простонал он, и в этом звуке было не только желание, но и трепет.

Я приподнялась на локте, нависая над ним, медленно провела указательным пальцем от его губ вниз, по центру груди, к животу, чувствуя, как под кожей вздрагивают его мышцы.

«Там, в лесу, по ночам... — начала я, и каждое слово было похоже на признание, — Я представляла...». Я закрыла глаза на мгновение, позволяя образам нахлынуть. «Представляла, как с меня срывают одежду. Как меня прижимают к земле так сильно, что дыхание перехватывает. Как меня не спрашивают, а просто... берут. Грубо. Без спроса.»

Я открыла глаза и посмотрела на него прямо, вкладывая в взгляд всю свою отчаянную правду. Моя рука легла на его предплечье, сжимая его.

«Моё тело сходило с ума от этих мыслей, — продолжила я. — Я лежала в спальнике, и мне было мало просто ласкать себя. Мне хотелось, чтобы кто-то вломился в палатку, сорвал с меня всё и зажал рот ладонью, чтобы я не могла кричать.»

Мои пальцы скользнули ниже, обхватывая его уже напряжённый член. Я почувствовала, как он пульсирует в моей руке, и это придало мне смелости.

«Я представляла, как меня ставят на колени в грязь, — продолжила я, приближая губы к его уху, чтобы мой шепот жёг его. — Как меня заставляют... служить. Не по любви. А потому что я должна. Потому что я создана для этого. И знаешь что? От одной этой мысли я кончала, кусая свой спальник, чтобы никто не услышал.»

Он резко выдохнул, его бедра непроизвольно дёрнулись навстречу моей руке.

«А потом я начала мечтать о том, чтобы меня использовали несколько пар рук, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза и начиная медленно дрочить ему. — Чтобы меня держали, не давая вырваться. Чтобы мной владели, как вещью. И я бы стонала не от удовольствия, а от осознания, что я — всего лишь грязная, мокрая дырка для чужого удовлетворения. И это... это сводило меня с ума.»

Его дыхание стало прерывистым, а в глазах читалась уже не тревога, а тёмное, ответное желание. Я почувствовала свою власть и на мгновение замолчала, давая ему прочувствовать всю тяжесть моих признаний.

«Я плохая, да?» — прошептала я, заглядывая в самые глубины его души, ища в них не осуждение, а одобрение.

Его пальцы впились в мои плечи. «Нет, ты...»

Я резко прервала его, прикусив его нижнюю губу:

«Дааа, я плохая! — выдохнула я ему в рот. — И ты должен меня наказать. Слышишь? Накажи меня. Трахни меня! Грубо!»

Мои слова повисли в воздухе на секунду. Потом я увидела, как в его глазах что-то переламывается. Та нерешительная нежность уступила место тому самому, дикому огню, которого я так жаждала. Он резко развернул меня, поставил раком и врезался, одним резким, властным толчком, который выгнул мою спину дугой и вырвал из горла не крик боли, а хриплый, победный стон. И в этот миг, когда привычный мир рухнул, я наконец-то почувствовала себя дома.

Его толчки были такими, какими я всегда мечтала их чувствовать — властными, животными, лишёнными той нерешительной нежности, что всегда разделяла нас. Я стонала, подмахивая ему навстречу, стараясь насаживаться глубже, мои бёдра дрожали, киска сжималась вокруг него, хлюпая от соков.

"Даа, вот так! — выдохнула я, и мой голос прозвучал непривычно. — Сильнее!».

Его ответом был низкий рык. Его руки, обычно такие ласковые, грубо схватили меня за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, прижимая меня к себе так, чтобы каждый удар достигал самой глубины. Я чувствовала, как его бедра шлёпаются о мои ягодицы с влажным, откровенным звуком, а его яйца тяжело бились о мою киску с каждым его движением.

"Ааах... милый... дааааа... Ещеее... Сильнее..." — мой стон вырвался не мольбой, а требованием, когда его бёдра с новой силой ударили о мои ягодицы.

Его ладонь скользнула вверх по моей спине, грубая и влажная от пота. Вдруг пальцы замерли между лопатками, нащупывая неровность – неровность от следов, что я пыталась скрыть под тональным кремом.

— Что это? — просил он, продолжая двигаться.

— Ничего... — выдохнула я, но очередной его толчок заставил меня вздрогнуть. — Замок... от спальника... вдавленный...

— Замок? — в его тоне мелькнуло что-то острое. Палец с усилием провёл по коже, словно проверяя. — Большой у тебя замок.

Я чувствовала, как под его прикосновением крем сходит, обнажая кожу. Он вел пальцем ниже, к пояснице, где бледнели желтые разводы.

— А это что?

— Ветка поцарапала... — прошептала я, кусая губу. — Оступилась... о ствол...

— Ствол, — повторил он, и в его голосе послышался холодный интерес. Его движения стали чуть жестче, целенаправленнее. — Любопытный ствол. Следы... как от пальцев.

Его большие пальцы вжались во внутреннюю сторону моих бёдер, туда, где отпечатки были самыми явными и где моя ложь рассыпалась в пыль. Боль от его хватки смешалась с волной пошлого возбуждения.

— И здесь тоже оступилась? — спросил он, и в вопросе звучала уже не проверка, а игра. Игра, в правила которой я вдруг отчаянно захотела играть.

— Нет... — выдохнула я, и голос сорвался. Игра была слишком манящей, чтобы останавливаться. — Здесь... здесь меня держали.

Он замер на секунду, глубоко внутри. Воздух в комнате наэлектризовало.

— Держали? — переспросил он, резко толкнув в меня свой член до конца. — Крепко?

— Очень... — признание вырвалось хриплым шёпотом, и от него по спине побежали мурашки. — Чтобы я... не вырвалась.

— Хорошие помощники у этого ствола, — процедил он, и я почувствовала, как его губы касаются моего плеча, того самого места, где был едва заметный след от укуса. — А здесь? Тоже ствол помог?

Игра становилась невыносимой. Потому что за каждым его игровым «стволом» стояла реальная память — грубые руки, чужое дыхание, боль, которую я теперь предательски вспоминала с содроганием.

— Нет... — прошептала я, уже на грани, чувствуя, как нарастает дикий, греховный восторг от собственного признания. — Здесь... меня кусали.

Он не стал целовать. Он укусил. Резко, до яркой боли, которая пронзила всё тело и слилась с глубинными спазмами где-то внутри. Я вскрикнула.

— И тебе понравилось? — его голос гудел у самого уха, пока он снова начал двигаться, уже с новой, животной яростью.

— Да... — застонала я, и это был уже не стон боли, а стон соучастия в этой чудовищной игре. — Понравилось...

— А здесь? — его пальцы скользнули ниже по спине, к самому краю талии, где был ещё один бледный синяк.

Я закрыла глаза, позволяя образам нахлынуть. И вместо того чтобы выдумывать про ветки, выдохнула правду, от которой закружилась голова:

— Здесь... прижимали к земле... — голос предательски дрогнул от возбуждения. Я возбуждалась от этого. От этих слов. От того, что говорю ему это, пока он трахает меня сзади, как будто подтверждая каждую историю.

Игорь издал низкий, одобрительный звук.

— Моя жена, — прорычал он, вколачивая в меня каждое слово вместе с собой, — оказалась в таком... интересном лесу.

И для него это действительно была игра. Жесткая, властная, но игра. Он видел азарт в моих глазах, слышал хрипоту в голосе и думал, что мы вместе фантазируем на тему моего похода. Он не знал, что каждый его «ствол» и «ветка» — это Дима, это Алексей Викторович, это грязный пол палатки.

Но я знала. И в этом двойном дне — в его игровом неведении и моей постыдной правде — заключался самый извращённый кайф. Я стонала, подмахивая ему, выкрикивая детали, которые он принимал за эротические фантазии, а я-то знала, что это крики из моей прошлой недели. Он очищал меня игрой, даже не подозревая, какую грязь он на самом деле смывает.

— Ты мне нравишься такой, — прорычал он. Его слова, такие неожиданные, подожгли фитиль внутри.

Я резко перевернулась на спину, широко развела ноги, подставив ему свою мокрую, горящую киску. «Да? — выдохнула я, заглядывая ему прямо в глаза. — А какая я? Скажи!».

«Дикая...» — выдохнул он, войдя в меня мощным, уверенным движением. Его пальцы впились в мои бёдра, и он начал трахать меня с неистовой, грубой силой, от которой взвизгивала не только я, но и кровать.

«Даа! — закричала я в такт его толчкам, выгибаясь навстречу. — Ещё какая?»

Он наклонился ниже, его губы коснулись моей шеи, почти укусили. «Грязная...» — это слово прозвучало как признание и как обвинение.

«ЕЩЁ!» — взвыла я, чувствуя, как от этих слов по моей коже бегут мурашки, а внизу всё сжимается в сладком предвкушении.

Его движения стали ещё более яростными. «Распущенная...» — прошипел он, и в его глазах плясали дьявольские искры.

Этого было мало. Мне нужно было слышать больше. Громче. Грязнее. «Назови меня! — потребовала я, мои пальцы впились в его спину. — Назови меня так, как ты думаешь! Как ты видишь меня сейчас!»

Он замолчал, лишь учащая ритм, вколачивая в меня свой член с такой силой, что у меня перехватывало дыхание. «Скажи!» — взмолилась я, уже на грани.

«Сучка! — вырвалось у него наконец, и это слово прозвучало как выстрел. — Моя сучка!»

«Да-а-а-х! Я сучка!» — вырвалось у меня, и это слово, как раскалённый штырь, пронзило меня. Но даже оно не могло заполнить ту пустоту, ту жажду унижения, что пылала во мне. Мое тело действовало само.

Я сделала то, о чём раньше лишь стыдливо мечтала в самые тёмные ночи. Мои рука, скользкая от пота и соков, резко опустилась между наших тел. Я вывела его член из моей трепещущей киски и твёрдо, без тени сомнения, приставила его пульсирующую головку к другому входу — тугому, пылающему огнём стыда и желания. Затем я схватила себя под коленями, развела ноги в стороны и подняла их, открываясь ему настежь, подставляя свою попку.

«А теперь... — прошипела я, глядя на его изумлённое, пылающее лицо, —. ..я какая?»

На мгновение в его взгляде застыла нерешительность, но я упрямо надавила бёдрами, подставляясь, и это изумление утонуло в тёмном водовороте похоти. «Маша...» — его голос сорвался, но протеста в нём не было. Была лишь жажда.

«Войди!» — приказала я.

Он медленно, с невыносимой, мучительной нежностью, вошёл лишь кончиком. Боль, острая и яркая, пронзила меня, но тут же растворилась в волне пьянящего экстаза. Я прохрипела, кусая губу: «Да! Вот так! Войди в свою грязную жену! Войди в неё, как в самую последнюю шлюху!»

И он вошёл. Не толчок, а мощное, сокрушительное вторжение, разрывающее меня изнутри. Он вошёл глубоко, до самого упора, и мы оба застонали — он от невероятной тесноты и жара, я — от чувства полнейшего, сладкого унижения и власти одновременно.

«Оооо... Маша... какая же ты тесная...» — его стон вырвался сам собой, когда он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, будто прислушиваясь к каждому моему вздоху, к каждому спазму, сжимающему его внутри меня.

«Да-а-а... вот так... — мой собственный стон был прерывистым, задыхающимся. — Теперь... назови меня... по-настоящему...»

Он держал меня за бёдра, и каждый его толчок был глубоким, достигающим чего-то сокровенного.

«Шлюха... — выдохнул он. — Моя... грязная шлюха...»

«Да!» — закричала я, чувствуя, как муж вколачивает в меня свой член жестко и яростно. — «Я!... Твоя шлюха!».

Впервые наша спальня пропиталась запахом настоящего секса.

«Я твоя шлюха!» — повторила я, двигаясь ему на встречу.

Он замедлил ритм, почти замер, и его голос прозвучал тихо:

— Судя по тому, что было в лесу... не только моя.

Слова повисли в липкой, сладкой тишине. Они не были упреком. Они были... констатацией. И от этой констатации во мне всё внутри ёкнуло, не больно, а так, будто открылась потайная дверца.

Я проглотила воздух и прошептала в такт его медленным, всё ещё глубоким движениям:

— А что ты делал... пока твою жену имели в лесу?

Я специально использовала слово «имели», чтобы посмотреть на его реакцию. Он не ответил сразу. Лишь его пальцы чуть сильнее впились в мои бёдра.

— Ждал, — наконец сказал он, и в этом слове была вся тяжесть тех семи дней. Не ревность. Ожидание.

— Ждал... — повторила я, растягивая слово, пробуя его на вкус. Оно было горьким и пьянящим. — Значит, ты такой муж? Просто ждёшь... Пока твою жену используют?

Он задвигался снова, резче, как будто слова задели какую-то живую струну.

— Я жду, когда она... вернётся ко мне. Такой.

— Какой? — я подала бёдра навстречу, требуя ответа телом.

— Настоящей, — выдохнул он. — Использованной.

Слово «использованной» он произнес без отвращения. Даже с какой-то ноткой возбуждения.

Моя голова закружилась.

— И что ты делаешь с ней... с этой использованной женой... когда она возвращается? — мой голос стал тише, интимнее.

— Спрашиваю, — сказал он шепотом. — Спрашиваю, что ей теперь нужно.

Он не говорил «понравилось ли тебе». Он говорил «что тебе нужно». Он признавал факт.

— А если... — я замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Если ей нужно... чтобы ты смотрел? Чтобы ты видел, как это происходит? Чтобы ждал своей очереди... как послушный муж?

На мгновение он замер. Его дыхание остановилось. Потом раздался низкий, глубокий звук, не то стон, не то смешок.

— Это... новая потребность? Той, что вернулась из леса?

Он не отказал. Он уточнил.

— Возможно, — выдохнула я, уже почти теряя связь с реальностью от смеси стыда и безудержного возбуждения. — Ей может нравиться... что у неё есть такой муж. Который... позволяет. Который обеспечивает ей... разнообразие. А сам... наблюдает со стороны.

«Шлюха... — выдохнул он уже в новом ритме. — Моя... грязная шлюха...»

«Твоя! — закричала я, чувствуя, как нарастает не просто оргазм, а осознание новой, чудовищной и совершенной формы нашего союза. — Твоя... и тех, кого ты мне позволяешь!»

Его контроль лопнул. Его движения стали хаотичными. «Я... я не могу... я сейчас...»

Его тело затряслось в финальном, сокрушительном спазме. Он с силой вжался в меня, издавая низкий, гортанный рык, и я почувствовала, как глубоко внутри меня пульсирует его член, изливая поток горячей спермы.

Моё собственное тело сжалось в вихре оргазма, такого мощного, что он граничил с болью. Внутри всё перевернулось и взорвалось белым светом, я кричала, не стесняясь, выжимая из него последние капли, пока волны удовольствия долго и медленно откатывали, оставляя после себя приятную, изматывающую пустоту.

Он рухнул на меня, и мы лежали, тяжело дыша, сплетённые в один влажный, липкий, пахнущий сексом, грехом и, наконец, обретенной правдой клубок. В этой тишине не было ни стыда, ни прошлого. Было только понимание, что мы нашли друг в друге то, что так долго искали, пробиваясь через слои условностей.

Я поняла: я не просто кончила – я очистилась. Огонь похода не испепелил мой брак — он выжег из него всё лишнее, оставив только голую, животную правду. Я поняла, что та, другая Мария, осталась в лесу навсегда.