Гентерное просвещение

Глава 10

Недели слились в одну липкую, душную массу. Воскресенья были предсказуемым безумием - новые «эксперименты», новые правила, новые смеси пота, спермы и стыда, которые к утру понедельника мы тщательно смывали, как преступники - улики. Школьные дни превратились в спектакль. Мы с Кенджи оттачивали искусство притворства до совершенства: ни одного затянувшегося взгляда, никаких шёпотов на переменах, обычные кивки при встрече в коридоре. Мы были актёрами, играющими роли самих себя из прошлой, невинной жизни.

Но в этом спектакле была одна зрительница, от внимания которой нельзя было скрыться. Маоко.

Её взгляды стали для меня пыткой. Они были разными. Чаще всего - ледяными, острыми, как осколки стекла. Она смотрела на меня, когда я проходил мимо её парты, и в её глазах читалось безмолвное, ясное как день осуждение. Она видела, как я однажды помог Аяка донести стопку учебников до учительской, как наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Она, наверняка, слышала тот смутный, ещё неоформленный гул сплетен, что начал ползти по школе, как туман, - шёпотки о том, что Ито и Кенджи «что-то там имеют» с Аякой и Юки. Взгляд Маоко в такие моменты сжигал меня дотла, напоминая о пропасти, что пролегла между мной и миром, где существуют такие понятия, как уважение и чистота.

Но были и другие моменты. Случайные. Мимоходом. Когда я заставал её одну в пустом классе после уроков или ловил её взгляд через окно коридора, когда она стояла во дворе. Тогда в её глазах не было огня. Была тихая, бездонная грусть. И что-то ещё... почти похожее на понимание. Не одобрение, нет. А понимание той цены, которую я плачу. И от этого понимания мне становилось в тысячу раз хуже. От открытой ненависти можно закрыться. От этой молчаливой, печальной ясности — нет. Она проникала под кожу, в самую глубь, туда, где ещё теплился остаток совести, и щипала его, не давая забыться.

Однажды, в обычный четверг, после особенно изматывающей тренировки в спортивном зале, я вышел из школы позже всех. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Воздух был наполнен запахом скошенной травы и приближающегося вечера. Я накинул рюкзак на плечо и направился к воротам, думая только о том, как бы добраться до дома и рухнуть в кровать.

— Ито...

Голос остановил меня, как удар током. Он был тихим, ровным и до боли знакомым. Я обернулся.

Она стояла в тени большого клёна, в паре метров от школьной ограды. Маоко. Школьноя форма её необыкновенно шла. Она выглядела хрупкой и невероятно серьёзной. Её руки были сцеплены перед собой, в пальцах она вертела стебелёк какой-то травы.

Сердце упало куда-то в ботинки. Я замер, не зная, что сказать, что сделать. Бежать? Подойти? Сделать вид, что не расслышал?

Она сама сделала шаг навстречу, выйдя из тени. Вечерний свет золотил её аккуратно уложенные волосы.

— Я тебя ждала, - сказала она просто: - Давай, пройдёмся?

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Мы пошли вдоль тихой улочки, ведущей от школы, не касаясь друг друга, сохраняя почти метр расстояния. Давящая тишина висела между нами. Я чувствовал, как под её спокойным взглядом с меня словно слезают все слои притворства, вся грязь воскресных оргий, обнажая того жалкого, запутавшегося мальчишку, которым я и был.

— Ходят слухи: - наконец произнесла она, не глядя на меня. Её голос был ровным, без обвинений: О тебе. О Кенджи. Об Аяка и Юки. Не все, конечно. И не вслух. Но... догадываются.

Меня будто окатили ледяной водой. Я знал, что сплетни неизбежны, но слышать это из её уст... Это делало их реальными, осязаемыми.

— Я...- моё горло пересохло: - Не всё... то, что говорят...

— Не оправдывайся, - она мягко прервала меня: - Мне не нужно оправданий. Я не судья.

Она остановилась, повернулась ко мне. Её лицо в сумеречном свете было прекрасным и печальным.

— Я наблюдала, — начала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — После тех уроков... ты помнишь? «Гендерное просвещение». Для всех это было просто нелепой формальностью. Смешные картинки, смущённый смех. Но для меня это стало... зеркалом.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Вечерний ветерок шевелил прядь её волос.

— Я смотрела на девочек в классе. На Аяку, на Юки. Даже на тихую Сатоко. Они все... изменились после этого. Не сразу, не в один день. Но я видела, как по-другому они стали смотреть на мальчиков. Как иначе носят форму. Как шепчутся на переменах о вещах, о которых я даже думать боялась. Они перешли какой-то рубеж. А я... я осталась по эту сторону. С книгами, с правилами, с идеальным дневником.

Она посмотрела на свои аккуратно подшитые носки, потом снова подняла глаза на меня. В них не было упрёка. Была усталая, горькая ясность.

— Моя невинность, Ито, перестала быть достоинством. Она стала клеткой. Признаком того, что я отстала. Что я не взрослею. Все вокруг живут - пусть грязно, пусть странно, но живут по-настоящему. А я... я застряла в детстве. И я больше не хочу этого.

Я попытался что-то сказать, но она слегка подняла руку, останавливая меня.

— Я не осуждаю твой выбор. Это твоя жизнь. Но я сделала свой. Я тоже хочу стать женщиной. Не на бумаге. На деле. Почувствовать то, о чём все шепчутся. Перестать бояться собственного тела и... и мужского.

Она глубоко вдохнула, и её щёки покрылись лёгким, стыдливым румянцем, который я видел лишь раз или два за все годы знакомства.

— Но я не могу... я не хочу это делать, с кем попало. С первым встречным. С тем, кто будет хвастаться или смеяться. Кто мне не нравится. И я подумала... о тебе.

Сердце у меня заколотилось с такой силой, что, казалось, её должно быть слышно.

— Я знаю, что ты сейчас... не тот Ито, которого я знала раньше. Ты в другом мире. Но ты же помнишь, каким был? Помнишь библиотеку? Помнишь, как мы однажды разговаривали о стихах? В тебе ещё есть что-то от того парня. Или, может, я просто так хочу думать.

Она замолчала, давая словам просочиться в моё сознание.

— Я не жду от тебя любви, Ито. Или отношений. Я не наивный ребёнок. Я вижу, как ты смотришь на Аяка. Знаю, что между вами что-то есть. Мне не нужно этого. Мне не нужно «продолжение».

Она подошла ещё на полшага ближе. Теперь я мог разглядеть мельчайшие детали её лица — веснушки на переносице, влажный блеск глаз.

— Мне нужен только первый раз. Один. Единственный. С человеком, которого я... знала. Которому могла бы довериться в этом, хотя бы на один вечер. С тобой. Чтобы перестать быть девочкой. Чтобы, наконец, догнать всех этих... уже женщин, что меня окружают.

Она произнесла это слово «женщин» с такой смесью зависти и решимости, что мне стало не по себе.

— И я хочу, чтобы это было... осознанно. Не пьяная вечеринка, не давление. Моё решение. Мой выбор. И... мой риск.

Она закончила и просто смотрела на меня, ожидая. В её позе не было ни вызова, ни мольбы. Было достоинство. Достоинство человека, принимающего трудное, возможно, катастрофическое решение, но принимающего его самостоятельно.

Ветер донёс запах её шампуня - яблоко и что-то зелёное, свежее. Совсем не тот тяжёлый, сладкий аромат, что витал в комнатах Аяки и Юки. Этот запах был из того мира, который я похоронил. И теперь его призрак стоял передо мной и просил помочь ему умереть окончательно.

Вся разврат, что накопились во мне за эти недели, столкнулись с этой оголённой, хрупкой искренностью. И проигрывали. Я не чувствовал возбуждения. Я чувствовал леденящий ужас и огромную, неподъёмную ответственность.

Маоко хотела совершить обряд посвящения. И в качестве жреца выбрала меня - самого осквернённого из всех, кого она знала. Ирония была настолько чудовищной, что хотелось засмеяться или закричать.

Но я не сделал ни того, ни другого. Я просто стоял и смотрел на неё, понимая, что какое бы решение я ни принял - согласиться или отказать, - я сломаю что-то окончательно. Или в ней. Или в том последнем клочке себя, что ещё помнил запах яблока и библиотечной пыли.

Я не мог отказать ей. Слова застряли в горле комом. Отказать — значило бы подтвердить её худшие опасения: что она действительно навсегда осталась по ту сторону, что её чистота делает её изгоем даже в моих глазах, глазах того, кто сам погряз во грехе. Отказать — значит окончательно захлопнуть дверь того мира, откуда я пришёл, признав, что обратной дороги нет даже в виде жеста, даже в виде этой безумной, извращённой милости.

— Ты уверена? - выдохнул я, наконец, и мой голос звучал сипло, чужим: - Маоко, ты действительно... понимаешь, что просишь?

Она не смутилась. Кивнула один раз, чётко. Её глаза, ещё минуту назад блестящие от слёз, теперь были сухими и твёрдыми, как два куска тёмного янтаря.

— Я никогда не была так уверена ни в чём. Это не порыв. Я думала об этом... неделями. После каждого вашего урока, после каждого взгляда, который я ловила на себе в коридоре, полном... пар. Я устала быть сторонним наблюдателем в своей собственной жизни. Устала быть экспонатом под стеклом «идеальной ученицы».

— Но... со мной? - не удержался я: - Я уже совсем не тот восторженный мальчик. Я очень изменился.

На её губах дрогнула тень чего-то похожего на горькую улыбку.

— Именно поэтому. Ты знаешь, «как это делается». По крайней мере, с технической точки зрения. А я... я не хочу учиться на ошибках с кем-то, кто будет надо мной смеяться или хвастаться. Ты... ты уже опустился достаточно низко, чтобы не испытывать ко мне пренебрежения за такую просьбу. И, возможно, ещё не совсем забыл, как быть... нормальным. Хотя бы на один вечер.

Её логика была безжалостной, как скальпель, и так же точна. Она разрезала все мои возможные возражения.

— Когда? - спросил я тихо, капитулируя.

Она не просияла, не занервничала. Просто ещё раз кивнула, как будто утверждала заранее известный факт.

— Сегодня. Пока у меня есть решимость. Родители уйдут в ресторан - у их друзей годовщина. Они вернутся не раньше одиннадцати. У меня... есть время: - Она произнесла это слово, «время», как драгоценность, которую нужно использовать немедленно, пока её не отняли. - В семь вечера. Ты знаешь адрес.

— Ничего особенного не придумывай, - сказала она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала слабая, неуверенная нотка, тут же задавленная: - Помни - я не жду романтики. И не прошу тебя притворяться. Будь тем, кто ты есть сейчас. Просто... будь со мной осторожен. В первый и, наверное, последний раз.

Она повернулась и пошла прочь, не дожидаясь моего ответа. Её фигурка в школьной форме быстро растворялась в далеке.

Весь путь до её дома я шёл как автомат. Мозг отказывался думать, анализировать, бояться. Он просто фиксировал детали: запах жареной рыбы из открытого окна, смех детей на площадке, обычный вечерний покой спального района, в который я сейчас принесу что-то совершенно инородное.

Я позвонил. Дверь открылась почти сразу, будто она стояла за ней всё это время.

Маоко была в простых домашних шортах и футболке. Без макияжа. Волосы были собраны в небрежный хвостик. Она выглядела даже моложе своих лет и невероятно хрупкой.

— Заходи, - сказала она, отступая, чтобы впустить меня. Голос её был ровным, но пальцы, поправляющие несуществующие пряди у виска, выдавали нервное напряжение.

В прихожей пахло чистотой, полированной древесиной и ванилью. Всё было на своих местах. Полная противоположность хаотичным, заваленным дорогими безделушками квартирам Аяки и Юки.

Она провела меня в гостиную, указала на диван.

— Присаживайся. Хочешь чаю? Воды?

Я покачал головой, не в силах говорить. Я просто смотрел на неё, пытаясь совместить в голове образ «той самой Маоко» и реальную девушку, которая сейчас предлагала мне чай перед тем, как отдать мне свою невинность.

Она села напротив, на краешек кресла, скрестила руки на груди, потом развела их, положив ладони на колени.

— Я не знаю, как это должно начинаться, - сказала она честно: - В книгах пишут одно, в фильмах показывают другое, а в школьных сплетнях... третье. Я готова. Просто... не знаю процедуры.

Её наивность была не притворной. Она была оголённым нервом, обнажённой, почти клинической констатацией факта её неопытности. И в этой наивности была какая-то ужасающая, леденящая душу чистота намерения.

Я поднялся с дивана. Мое тело двигалось само, будто заведённое пружиной. Я подошёл к ней, опустился перед её креслом на колени. Она не отпрянула, только широко открыла глаза.

— Никакой процедуры, - прошептал я: - Ты сказала - сегодня ты решаешь. Значит... решай. Сказать «стоп» можно в любой момент. Одним словом.

Она смотрела на меня, её дыхание участилось. Потом она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, кивнула.

— Хорошо. Тогда... начнём, но не здесь, в моей спальне.

Её спальня, вся в розовых оттенках, являла, что это обитель девственности и чистоты.

Войдя в спальню, она не стала ждать, пока я сделаю первый шаг. Её пальцы дрожали, когда они потянулись к подолу футболки. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, она стянула её через голову. Под ней не было бюстгальтера. Её грудь была небольшой, аккуратной, с бледно-розовыми, почти прозрачными сосками, которые сейчас напряглись от прохлады в комнате и, вероятно, от нервного возбуждения. Она не пряталась, просто сидела, позволяя мне смотреть, её лицо было серьёзным, изучающим мою реакцию.

Затем она встала, скинула шорты и простые хлопковые трусики. Она стояла передо мной совершенно голая, в луже своей одежды, и я видел всё. Её тело было изящным, почти хрупким, с плавными линиями, безупречно чистым. Кожа была бледной, матовой, без единой родинки или пятнышка. От неё пахло чем-то очень простым и чистым - детским шампунем, возможно, с оттенком земляники. Не духами, не соблазном, а просто... чистотой. И было видно, что она только что вышла из душа - её волосы у корней были слегка влажными, а на коже кое-где остались неуловимые следы капель.

Я тоже начал раздеваться. Мои движения были медленными, неуверенными, но по другой причине. Я чувствовал себя слоном в посудной лавке, грубым, замаранным существом, вторгающимся в это стерильное пространство. Я снял футболку, и контраст был разительным: моё тело было более жилистым, на плечах и спине уже проступали следы недавних царапин от ногтей Юки, не до конца заживший синяк на боку. Запах от меня был другим - даже после душа сквозь свежесть геля для душа пробивался лёгкий, въевшийся шлейф пота и чего-то ещё, что я принёс из своего нового мира.

Когда я стянул джинсы и боксеры, Маоко не отвела взгляда. Она смотрела на мой член с почти научным интересом. Он был уже наполовину возбуждён - не от страсти, а от нервного напряжения и абсурдности ситуации. И он выглядел... обычным. Таким, каким она, уже видела в школе на уроках Гендерное просвещение. Но она не знала, что перед её приглашением, по традиционной, укоренившейся привычке, я «подготовился» - стоя под душем, я быстро, без особых эмоций, дрочанул разок, чтобы не кончить сразу при первом прикосновении. Это был циничный, технический приём, заимствованный из практик с Аякой и Юки, и сейчас, под её чистым взглядом, он казался мне особенно грязным и предательским.

— Ты... уже совсем другой, - тихо сказала она, и в её голосе не было разочарования, лишь констатация. Она сделала шаг вперёд. Её рука медленно поднялась, и кончики её пальцев дрогнули в сантиметре от моей груди, не решаясь коснуться: - Твоя кожа... твёрже, чем раньше.

Я стоял, не двигаясь, позволяя ей исследовать. Её прикосновение, когда оно наконец состоялось, было таким лёгким, почти невесомым, как паутина. Она провела ладонью по моему соску, потом опустила руку ниже, к животу. Её пальцы скользнули по линии пресса, которую я накачал от скуки и стресса, и я почувствовал, как по её коже пробежали мурашки.

— Ты не боишься? - выдохнул я: - Я никогда не был первым...

— Боюсь, - призналась она просто, её пальцы теперь висели в воздухе над моим членом. — Но я больше боюсь никогда этого не сделать. И я доверяю тебе. Хотя, наверное, не должна.

Её слова обожгли меня сильнее, чем любое прикосновение Аяки. Это доверие было последним, что у меня осталось от прошлой жизни, и я вот-вот должен был его растоптать. Но отступить было уже поздно.

Она, наконец, коснулась меня. Её рука была прохладной, неумелой. Она обхватила мой член так, будто держала хрупкий стеклянный предмет, который боялась раздавить. Она посмотрела на него, потом на моё лицо.

— И что теперь? - спросила она с той же обезоруживающей прямотой: - Я должна... лечь?

В её голосе не было ни кокетства, ни игры. Была решимость ученика, готового выполнить инструкцию, какой бы сложной она ни была. И в этой школьной, почти что лабораторной непосредственности было что-то невероятно трогательное и одновременно ужасающее.

Я взял её за руку - её ладонь была маленькой и холодной в моей большой, тёплой руке - и повёл её к её кровати.

— Ложись, - сказал я тихо: - Здесь.

Она послушно легла на спину на розовое пушистое покрывало, её тело вытянулось, как струна. Она смотрела в потолок, потом перевела взгляд на меня, когда я опускался рядом на колени. Её грудь быстро вздымалась.

— Скажи мне, что делать, - попросила она.

Я наклонился и поцеловал её. Её губы были сухими, неподвижными, застывшими в ожидании. Потом они дрогнули, приоткрылись, и я почувствовал лёгкий, чистый вкус мятной зубной пасты. Этот поцелуй не был похож ни на один другой в моей жизни.

И пока наши губы соприкасались, в голове пронеслись странные, неуместные сравнения. С Аякой и Юки... мы почти никогда не целовались просто так. С Аякой — никогда. Поцелуй для неё был либо инструментом власти, холодным и коротким, либо чем-то, что она позволяла себе в самую последнюю секунду перед оргазмом, сжав мои волосы в кулак, её губы тогда были жёсткими, требовательными, почти болезненными. С Юки... были поцелуи, но чаще во время самого акта, когда она, закинув голову, искала мои губы, и её поцелуи были влажными, жадными, с привкусом спиртного или её собственной слюны, и всегда - частью чего-то большего, предвестником или сопровождением проникновения.

Но этот поцелуй с Маоко... он был самодостаточным. Он не вёл никуда. Он просто был. Актом настолько интимным, что по сравнению с ним все те игривые укусы и жадные облизывания казались грубым тренажом. Здесь не было публичности, не было расчёта, не было желания возбудить или унизить. Была только хрупкая, леденящая реальность происходящего - я целую Маоко. Ту самую. И она позволяет.

Я почувствовал, как её дыхание перехватило, как её ресницы дрогнули, коснувшись моей щеки. Она не ответила на поцелуй, не обвила меня руками. Она просто принимала его, как принимала бы дождь или солнечный свет — как явление природы, которое нужно пережить. И в этой пассивности, в этой абсолютной, незащищённой открытости, была такая бездна уязвимости, что у меня сжалось сердце.

Я оторвался, смотря ей в глаза. Они были огромными, тёмными, полными немого вопроса. В них не было ни страсти Аяки, ни весёлого азарта Юки. Было лишь сосредоточенное, почти болезненное внимание. Она изучала меня. Изучала ощущения. Искала в этом поцелуе ответ на тот самый вопрос, который привёл её сюда: «И это тоже часть того, что значит быть женщиной?»

Этот простой, неловкий, ни к чему не обязывающий поцелуй в тишине её гостиной вдруг показался мне самым развратным и самым печальным из всего, что я когда-либо делал. Потому что он был настоящим. И он происходил с той, кого я, по сути, собирался осквернить. И от этого осознания нахлынула такая волна стыда, что я едва не отпрянул.

Но я не отпрянул. Я снова поцеловал её, на этот раз чуть увереннее, надеясь, может быть, найти в этом контакте хоть какую-то точку опоры. Её губы теперь были чуть влажнее, мягче. Она сделала крошечное, неуверенное движение навстречу, и этот едва уловимый отклик, этот первый, робкий шаг её собственного участия, обжёг меня сильнее любого страстного языка..

Я оторвался, смотря ей в глаза.

— Теперь... просто расслабься. И скажи, если захочешь остановиться.

Потом я начал касаться её. Осторожно, как археолог, прикасающийся к древнему артефакту. Я целовал её шею, её ключицы, медленно спускаясь к груди. Когда мои губы коснулись соска, она резко вдохнула и замерла. Её тело не выгнулось навстречу, не застонало. Оно просто приняло это, как новый, необъяснимый факт реальности.

Я продолжал, мои ладони скользили по её бёдрам, внутренней стороне коленей. Она была сухой. Совершенно. Её возбуждение было не физическим, а умственным - решением, принятым разумом, которое тело ещё не успело догнать. Я добрался до того места, где начиналась её настоящая невинность. Она сжала ноги инстинктивно, потом, стиснув зубы, развела их. Я видел, как дрожат её мышцы.

Я не стал делать то, что делал с Юки или Аякой. Я просто прикоснулся губами, поцеловал её там, где она была самой уязвимой. Она вздрогнула, как от удара током, и издала короткий, сдавленный звук, больше похожий на испуг, чем на удовольствие.

— Не надо... - выдохнула она: - Не так. Я... я не готова к этому. Просто... сделай то, ради чего мы здесь. Пожалуйста.

В её голосе слышалась паника. Решимость начала трещать по швам, уступая место обычному, животному страху перед неизвестным.

Я отодвинулся. Моё собственное тело было напряжено до предела, но возбуждение было странным, отстранённым, как будто я наблюдал за всем этим со стороны.

— Хорошо, - сказал я: - Но я слышал, что это может быть... не очень приятно с первого раза.

— Я знаю, - быстро ответила она, глядя в потолок: - Просто... сделай это.

Я взял свой твёрдый член в руку, чтобы направить. Она видела это, и её глаза снова расширились от этого зрелища - грубого, физиологического, такого далёкого от её представлений. Я придвинулся ближе. Она зажмурилась.

Первое прикосновение к её входу заставило её напрячься всем телом. Я надавил осторожно, но её тело сопротивлялось, не готовое, не смазанное естественным образом. Я остановился.

— Маоко... может, не стоит...

— Нет! - её голос прозвучал резко, почти отчаянно: - Продолжай. Я хочу это почувствовать. Всё.

Я языком лизнул свою ладонь, перенеся влагу слюни на головку члена и на её сухую щель, и надавил сильнее, преодолевая плотное, упругое сопротивление. Она вскрикнула - коротко, остро, от боли. Её пальцы впились мне в предплечья. Я замер, чувствуя, как её тело сжимается вокруг самой первой, тонкой её части тела. Внутри было невероятно тесно, горячо и... сухо. Это было совсем не то, к чему я привык.

— Боже... - прошептала она сквозь стиснутые зубы. На её глазах выступили слёзы, но она не отталкивала меня.

Я сделал ещё один, крошечный толчок. Она застонала от боли, её лицо исказилось.

— Стой, - выдохнула она, наконец, и в её голосе уже не было решимости, только растерянность.

Я немедленно замер и отстранился, чувствуя себя чудовищем. Её лицо было искажено гримасой боли, по щекам катились слёзы.

— Прости, — выдохнул я, отодвигаясь и давая ей пространство: - Прости, я не хотел причинять тебе боль.

Она лежала, свернувшись калачиком, дыша прерывисто, и просто качала головой, не в силах говорить. Её тело было напряжено, как у раненого животного.

— Маоко, послушай, - я заговорил быстро, почти отчаянно, пытаясь исправить непоправимое: - Может быть... есть что-то? Крем? Масло? Что-нибудь... скользкое? Чтобы было легче?

Она открыла глаза, смотря на меня сквозь слёзы с немым вопросом. Потом, медленно, как во сне, кивнула.

— В ванной... на полочке... крем для рук. С алоэ.

Я вскочил и почти побежал в соседнюю, безупречно чистую ванную комнату. На стеклянной полочке среди прочих аккуратно расставленных баночек я нашёл небольшую круглую банку с нежно-зелёным кремом. «Увлажняющий, с экстрактом алоэ вера», — гласила этикетка. Пахло чем-то свежим, аптечным.

Я вернулся с банкой в руке. Маоко уже села, подтянув колени к груди. Она смотрела на крем, потом на меня.

— Это... поможет?

— Должно, - сказал я, больше надеясь, чем веря. Я открыл крышку, зачерпнул пальцем густую, прохладную массу: - Это... это будет холодно.

Я нанёс крем сначала на себя, потом осторожно, кончиками пальцев, на неё. Она вздрогнула от неожиданного прикосновения и прохлады, но не отстранилась. Её кожа была горячей, воспалённой от попытки проникновения. Я массировал крем, стараясь быть максимально нежным, пока скользкая текстура не смешалась с её собственной влагой, создав подобие необходимой смазки. Запах алоэ смешался с запахом её чистого тела и чего-то горьковатого — страха и боли.

— Попробуем ещё раз? спросил я тихо: - Очень медленно. И ты скажешь мне, если снова будет больно. Обещай?

Она сглотнула, посмотрела мне прямо в глаза и кивнула. Решимость, хоть и потускневшая, вернулась в её взгляд. Она снова легла на спину, но на этот раз её поза была менее скованной.

Я снова занял положение между её ног. На этот раз, когда я начал входить, сопротивление всё ещё было, но уже не таким абсолютным, не таким враждебным. Холодный крем помогал, создавая скольжение. Она зажмурилась, её пальцы впились в ковёр, но она не кричала. Лишь тихо, сквозь зубы, выдохнула: «И-и-и...»

Я входил миллиметр за миллиметром, останавливаясь после каждого крошечного продвижения, давая её телу привыкнуть, растянуться. Это была мучительная, бесконечно медленная процедура. Я чувствовал каждую складку, каждое непроизвольное сжатие её мышц. Наконец, я был внутри полностью. Не глубоко, но внутри. Мы оба замерли, тяжело дыша.

Она открыла глаза. В них не было восторга. Было изумление, смешанное с остатками боли и... удивлением.

— Вот... и всё? - прошептала она.

— Пока что, - ответил я: - Теперь... можно попробовать пошевелиться. Совсем чуть-чуть.

Я сделал первый, крошечный, едва уловимый толчок. Она ахнула, но на этот раз в её звуке было больше удивления, чем агонии. Ещё один. И ещё. Она начала дышать глубже, её тело подо мной постепенно расслаблялось, уступая ритму. Боль, казалось, отступала, уступая место... не удовольствию, нет. Скорее, странному, новому ощущению наполненности, близости, которое было настолько непривычным, что его нельзя было оценить.

Я двигался очень медленно, осторожно, следя за её лицом. Постепенно скривлённые от напряжения губы разжались. Мышцы живота перестали быть твёрдыми как камень. Она даже слегка, совсем чуть-чуть, подвинула бёдрами навстречу моему следующему движению.

Это не было страстью. Это было нечто иное. Глубоко личное, почти, что медицинское по своей осторожности соитие. Запах алоэ теперь витал в воздухе, странный свидетель этой неуклюжей, но наконец-то состоявшейся интимности. Я чувствовал, как моё собственное тело, вопреки всему, отзывается на эту тесноту и теплоту, но я держал себя в железном узде. Это был её момент, а не мой.

Когда я почувствовал, что она уже может принимать меня без явного дискомфорта, я наклонился и снова поцеловал её. На этот раз её губы ответили - слабо, неуверенно, но ответили. Её рука поднялась и легла мне на спину, не обнимая, просто касаясь, как будто проверяя реальность моего присутствия здесь, внутри неё.

Я двигался медленно, преодолевая то сопротивление, что всё ещё оставалось в её теле. Боль постепенно отступала с её лица, сменяясь глубокой концентрацией, будто она вслушивалась в каждое новое, незнакомое ощущение. Не было страсти в её взгляде, но было пытливое, почти научное внимание. Её дыхание стало ровнее, глубже.

И вот, после очередного осторожного, но уже чуть более уверенного толчка, её глаза вдруг округлились. Брови взлетели вверх. Её губы приоткрылись в беззвучном «О».

— Подожди... - выдохнула она, хватая меня за запястье: - Что это?

Я замер. «Что это?» - я боялся, что снова причинил боль.

Но её лицо было искажено не страданием. На нём было чистое, нефильтрованное изумление. Она не сводила с меня глаз, будто пытаясь понять источник этого нового чувства, которое вдруг волной прокатилось от самой глубины её живота куда-то вверх, к груди, заставив всё тело сладко и пугающе дрогнуть.

— Это... это было... - она не находила слов.

Я понял. Медленно, очень осторожно, я повторил движение - тот же угол, ту же глубину. И снова её тело ответило той же странной, внутренней судорогой. На этот раз она зажмурилась и издала тихий, высокий звук, похожий на писк.

Это был не оргазм в привычном мне понимании - не буря, не крик, не потеря контроля. Это было нечто более хрупкое и удивлённое. Первое дрожание нового механизма, который только что заработал. Но это было оно. Непритворное, её собственное, рождённое не из похоти или игры, а из простого физиологического открытия.

Это открытие, эта её первая, робкая ответная реакция, стали для меня спусковым крючком. Всё напряжение, вся неловкость, вся щемящая нежность и гнетущая ответственность этого вечера слились в один мощный, неудержимый импульс. Я почувствовал, как всё сжимается внизу живота, и едва успел выхватить себя из неё, приподнявшись над ней.

Мой оргазм нахлынул с такой силой, что я сам испугался. Это был не извержение страсти, а взрыв нервного сброса. Густая, горячая сперма выплеснулась толчками на её плоский живот, на лобок, брызнула даже на нижние рёбра. Её было много, неожиданно много, как будто мое тело копило всё именно для этого момента, для этой странной, печальной инициации.

Мы оба лежали, тяжело дыша. Я — опустошённый и ошеломлённый силой своей же реакции. Она с широко открытыми глазами, глядя на белую, липкую жидкость, растёкшуюся по её чистой коже. Это был самый откровенный, самый физиологичный контраст, который только можно представить.

Потом, медленно, она подняла руку. Не для того, чтобы стереть, оттолкнуть, смахнуть. Она опустила кончики пальцев прямо в самую густую лужу спермы на своём животе. Подняла руку перед лицом, рассматривая липкую, белесую субстанцию на своих пальцах с тем же сосредоточенным интересом, с каким изучала формулы на доске.

И тогда она сделала нечто, от чего у меня остановилось дыхание. Она поднесла палец ко рту и осторожно, кончиком языка, лизнула подушечку. Её лицо скривилось на мгновение - вкус, очевидно, был не из приятных. Но это был вкус «реальности». Той самой реальности, которую она искала. Той самой «грязи» и «взрослости», что манила её из-за стеклянной стены её чистоты.

— Солёное, - тихо констатировала она, опуская руку.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было отвращения или восторга. Было знание. Практическое, добытое опытным путём. То самое знание, которое она хотела получить.

— Значит, вот как оно, - прошептала она больше для себя, чем для меня: - Вот что значит... закончить. По-настоящему.

Она потянулась за салфеткой с журнального столика и начала неспешно, методично вытирать мою сперму со своего живота. Каждое движение было осознанным, будто она стирала не просто физическую субстанцию, а ставила точку в только что завершённом эксперименте.

Я лежал и смотрел на неё, чувствуя себя одновременно и инструментом, и соучастником, и свидетелем чего-то очень важного и безвозвратного. Она не стала «женщиной» в романтическом или чувственном смысле. Но она переступила порог. Перешла из мира чистых теорий в мир грубых, липких, горьких фактов. И сделала это с холодной, бесстрастной решимостью учёного, пробующего на вкус реактив, чтобы понять его природу.

Когда она закончила убираться, она встала, надела халат, висевший на стуле, и повернулась ко мне.

— Спасибо, Ито-кун. Всё прошло... не так уж и плохо. Теперь я знаю.

Её тон был благодарным, но отстранённым, как у студента после удачной лабораторной работы. И в этом была окончательная, леденящая прав

— Ну что, - тихо сказала она после долгого молчания. Её голос был хриплым: - Теперь я... женщина?

Я повернул голову и посмотрел на неё. На её щеках ещё были следы слёз, но глаза были ясными, спокойными.

— Да, - ответил я: - Теперь ты... уже не та, что была час назад.

Она кивнула, как будто этого было достаточно. Потом медленно поднялась и, прикрываясь одной рукой, пошла в ванную. Я слышал, как течёт вода.

Я остался лежать на её кровати, в воздухе висел тяжёлый запах алоэ и нас двоих. Это не было победой. Это была какая-то странная, грустная процедура. И я в ней был всего лишь инструментом — немного нежнее, чем с другими, но всё тем же инструментом.

Вода перестала течь. Она вышла в халате, села к зеркалу и стала расчёсывать волосы, глядя в своё отражение. Я молча оделся.

— Что теперь? - спросил я в дверном проёме.

Она обернулась. В её глазах не было ни злости, ни радости. Была только усталая пустота.

— Не знаю, - честно сказала она: - Мне нужно разобраться в этом. Понять. Решить, что это вообще было. И что делать дальше.

Я кивнул. Спрашивать было не о чём. Сказать нечего.

— Спасибо, - добавила она тихо, уже поворачиваясь обратно к зеркалу: - И... извини.

Я вышел на улицу. Ночной воздух не освежил, а лишь подчеркнул, как я устал. От всего. От воскресных безумств с Аякой и Юки. От этой щемящей, неудачной нежности с Маоко. От самого себя.

Что дальше? Просто идти. Завтра будет школа. Будут взгляды. Будут вопросы, на которые у меня нет ответов. А потом, наверное, снова приглашение. И я, как дурак, снова пойду. Потому что остановиться - значит остаться наедине с этой тишиной, с этим запахом алоэ и с пониманием, что я уже не знаю, кто я, и куда мне теперь деваться.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026