Рекомендую прослушать упоминаемые в рассказе музыкальные треки:

Charles Aznavour — “Une vie d'amour”

Serge Gainsbourg & Jane Birkin – “Je t'aime moi non plus”

Приятного чтения и не забывайте, если вам нетрудно)) оставлять комментарии (критика воспринимается спокойно, на то она и критика, чтобы писать более качественные произведения). Отдельное спасибо тем, кто поставит оценку этому рассказу.

“L'Echo Perdu” замерла на якоре, её белоснежные борта мягко покачивались в такт лёгкой зыби, будто дыша в унисон с морем. Каждое движение судна было похоже на вздох огромного существа, затаившегося перед охотой. Закатное солнце, опускаясь за линию горизонта, разливало по небу багряные и золотые краски, которые отражались в полированных поверхностях яхты, создавая иллюзию, будто судно плывёт сквозь расплавленное золото. Вечерний воздух, тёплый и влажный, был наполнен солёными ароматами моря и едва уловимой нотой дорогих духов — тем самым предвкушением, что витает перед началом чего-то неизбежного. Воздух словно наэлектризовало от невысказанных желаний и общего напряжения. Сама атмосфера была густой и тяжёлой, как парфюм, смешанный с запахом возбуждения.

На корме, за круглым столиком из полированного тика, расположились три фигуры, объединённые странным братством прошедших ночей. Транкавель, Венсан и Михаил — все трое в одних плавках, их загорелые торсы, покрытые лёгким блеском пота, говорили о полной расслабленности, но глаза выдавали скрытое напряжение. Под маской расслабленности в каждом из них клокотала энергия ожидания. Они сидели, излучая ту ленивую, хищную уверенность мужчин, которые знают, что являются главными действующими лицами предстоящего спектакля. Бокалы с вином в их руках ловили последние лучи солнца, превращая рубиновую жидкость в светящиеся драгоценные камни. Красные блики на хрустале казались отсветами будущих страстей.

— Капитан, где наш ужин? — голос Венсана звучал лениво, но в его интонации чувствовалась та самая хищная нотка, которая появляется у сытого, но не утратившего аппетита зверя. Он закинул ноги на соседний стул, демонстрируя полное отсутствие формальностей. Его поза была вызовом всем условностям, границам и правилам.

В этот момент с капитанского мостика спустился Анри. Его обычно безупречная осанка была слегка ссутулена, а лицо, обычно бронзовое от морских ветров, всё ещё сохраняло лёгкий румянец после того "шоу", что устроила Милана. Его пальцы нервно перебирали край рубашки, будто он до сих пор пытался найти опору в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. Мир действительно перевернулся с ног на голову, и он не знал, как в нем теперь существовать. Анри чувствовал на себе тяжёлые, оценивающие взгляды троицы и понимал, что стал объектом их молчаливой насмешки. Их взгляды были физически ощутимы, словно прикосновения.

— Яхта на якоре, можно спокойно поужинать, — пробормотал Анри, старательно избегая смотреть в сторону носа судна, где последний раз видел ту, что теперь, казалось, поселилась в его мыслях. Мысленно он всё ещё видел отчётливый синий силуэт пробки на фоне загорелой кожи, и этот образ сводил его с ума. Картина была выжжена в его сознании, вызывая одновременно стыд и возбуждение.

Взгляд капитана скользнул по троице, застывшей за столом, и что-то в их позах — эта расслабленность, эта уверенность — заставило его сглотнуть ком в горле. Они уже прошли то, что ему только предстояло, и в их глазах он читал немой вопрос: "Сколько ты ещё продержишься?" Анри чувствовал себя новичком на экзамене, к которому не подготовился. И самым страшным было то, что он уже знал ответ на этот вопрос — "недолго".

Он скрылся в камбузе, его шаги звучали слишком громко во внезапно наступившей тишине. Прошло несколько минут, наполненных лишь плеском волн о борт и лёгким звоном бокалов. Тишина между мужчинами была красноречивее любых слов — каждый был погружён в свои мысли, но все они были об одном. Одна и та же женщина владела всеми их помыслами.

И вот — лёгкие шаги по палубе. Не тяжёлые, уверенные шаги капитана, а те самые, что заставляли сердца биться чаще... Шаги, от которых по коже бежали мурашки, а в паху сжималось сладкое напряжение. Каждый шаг отдавался эхом в их телах, пробуждая знакомое желание.

Трое мужчин за столом замерли, их пальцы непроизвольно сжали бокалы. Даже Венсан, обычно такой невозмутимый, медленно опустил ноги со стула, принимая более собранную позу. Его расслабленность мгновенно испарилась, сменившись готовностью хищника. Мышцы на его теле напряглись, готовые к действию.

Мужчины ещё не видели её, но уже знали — игра продолжается. А море вокруг, окрашенное в пурпур заката, казалось, затаило дыхание в ожидании нового акта этой вечерней симфонии. Даже яхта, казалось, замерла в ожидании, едва заметно покачиваясь на волнах. Вся вселенная замерла в предвкушении ее появления.

Из темноты палубы, где уже сгущались вечерние тени, появилась Милана – ее обнаженная фигура, подсвеченная мягким светом палубных фонарей, казалась высеченной из мрамора древним скульптором, знавшим все тайны женской красоты. Кожа женщины переливалась перламутровыми бликами, словно само море оставило на ней свои следы. Капли влаги на ее коже сверкали, как роса на лепестках экзотического цветка. Она приближалась к столу с той небрежной грацией, которая заставляла сердца учащенно биться – каждый ее шаг был вызовом, каждое движение – обещанием. Милана шла, словно выходя на сцену, прекрасно осознавая силу своего воздействия и наслаждаясь каждой секундой. Ее уверенность была осязаемой, как тепло ее кожи.

Не смущаясь присутствием мужчин, Милана опустилась на свободный стул, приняв позу, которая могла бы сойти за непринужденную, если бы не была столь откровенно соблазнительной:

• Одна ее нога, длинная и изящная, была перекинута через подлокотник, открывая взглядам всю прелесть раздвинутых бедер – этот жест одновременно невинный и развратный, словно говорил: "Смотрите, но не смейте прикоснуться... пока я не позволю". Кожа на внутренней стороне её бёдер была особенно нежной и светлой, и этот контраст сводил с ума. Бархатистая кожа на внутренней поверхности бедер манила к прикосновению, обещая невероятную мягкость.

• Вторая нога, согнутая в колене, была прижата к груди, еще больше подчеркивая ее наготу – колено, такое нежное и округлое, почти касалось подбородка. Это делало её уязвимой и могущественной одновременно. В этой уязвимости заключалась ее главная сила — сила, перед которой не могли устоять даже самые сильные мужчины.

• Руки, сложенные за головой, выставляли вперед ее грудь – полную, упругую, с соска-

ми, затвердевшими от вечерней прохлады, но, возможно, и от чего-то другого... От возбуждения, которое заставляло её тело петь. Ее грудь дышала ровно, но напряженные соски выдавали ее истинное состояние.

На ее губах играла улыбка – невинная внешне, но с таким подтекстом, что у любого мужчины перехватывало дыхание. Это была улыбка кошки, играющей с мышью, зная, что победа уже предрешена. Улыбка, обещающая рай и ад в одном флаконе. В уголках ее губ пряталась тысяча обещаний, и каждое было соблазнительнее предыдущего.

В этот момент из скрытых динамиков на корме полились знакомые, щемящие аккорды. Голос Шарля Азнавура (Charles Aznavour — «Une vie d'amour»), полный пафосной нежности, начал петь о вечной любви. «Ton nom, je le murmure tout bas, Ma vie, tu la prends dans tes bras...» (перевод с французского: — Твоё имя я шепчу тихо, моя жизнь, ты берёшь её в свои объятия...). Эта баллада, звучавшая в отелях и на свадьбах, теперь стала саундтреком к самому откровенному акту разврата. Милана, опустив веки, покачала головой в такт музыке, а затем поймала взгляд Михаила и едва заметно подмигнула. В этой насмешке над смыслом, в этом циничном диссонансе между словами о вечной любви и демонстрацией её тела как объекта вожделения, заключалась вся соль их игры.

Мужчины за столом замерли, будто попав под действие какого-то древнего заклинания. Милана снова загипнотизировала их, лишив воли одним лишь своим появлением.

Транкавель, обычно такой невозмутимый, прикусил сигару так, что та чуть не сломалась пополам – его пальцы сжали подлокотник кресла, выдавая внутреннее напряжение, которое он так старался скрыть. В уме он уже прокручивал сценарии, как заставит её заплатить за эту дерзость. Его воображение рисовало картины ее смирения, которые лишь усиливали его возбуждение.

Венсан сглотнул – его горло двигалось с заметным усилием, а глаза, обычно такие холодные и расчетливые, теперь горели тем самым опасным огнем, который Милана знала слишком хорошо. Он чувствовал, как по всему телу разливается жар, а кровь стучит в висках. Жар разливался по его телу волнами, с каждой из которых желание становилось все нестерпимее.

Михаил лишь покачал головой, но дрожь в уголках его губ выдавала смешанные чувства – и гордость за свою жену, и то самое возбуждение, которое он тщетно пытался скрыть. И лёгкую ревность, которую он никогда не признает. Гордость и ревность вели в нем свою вечную борьбу, и в этот момент побеждала гордость.

В этот момент из камбуза вышел Анри, неся поднос с закусками и бутылками. Аромат еды смешался с густым запахом секса и возбуждения, витавшим в воздухе.

— Вот ваш ужин... — начал он, но, подняв глаза, застыл на месте, словно превратившись в соляной столп. Его мозг отказался обрабатывать информацию, которую получали глаза. Это было слишком. Его разум, привыкший к порядку и дисциплине, не мог осознать эту картину разврата.

Поднос дрогнул в его руках – бутылки с вином зазвенели, предупреждая о возможной катастрофе. Его глаза, округлившиеся до невероятных размеров, метались между обнаженной Миланой и тремя мужчинами за столом, будто пытаясь понять правила игры, в которую его втянули без спроса. Анри чувствовал себя глупым, старым и абсолютно беспомощным перед этой более молодой, дерзкой плотью. Годы опыта и авторитета рассыпались в прах перед этой женщиной.

В этот миг его мир сузился до этого стола, до этой женщины, до её тела, выставленного напоказ с вызывающей неприличностью. Даже привычный шум бьющихся о борт яхты волн слился в его ушах в оглушительный гул, в котором пульсировала лишь одна мысль. Ночь, внезапно наступившая после багряного заката, ощущалась не темнотой, а плотной, бархатной пеленой, укрывавшей их от всего мира и одновременно обнажавшей всё до последней постыдной детали. Анри стоял на пороге этого нового мира, и его ноги отказывались сделать шаг.

— Извините, капитан, я, кажется, заняла ваше место, — голос Миланы прозвучал сладко, как сироп, но с той самой ноткой, которая заставляла сжиматься живот.

Женщина нарочито медленно огляделась, ее глаза – большие, невинные, обрамленные длинными ресницами – остановились на Анри, играя в смущение, которое никто не мог принять за настоящее. Смущение было такой же игрой, как и все остальное, частью тщательно продуманного спектакля. “Нравится то, что ты видишь, старик?” — кричал взгляд её полуприкрытых глаз.

Не дожидаясь ответа, который так и не смог бы сформулировать покрасневший капитан, Милана вскочила со стула с кошачьей грацией и, скользя между мужчинами, словно между скульптурами в музее, опустилась... На колени Венсана.

— Надеюсь, вы не против, капитан? — спросила она, устраиваясь поудобнее и слегка прижимаясь спиной к его груди – этот жест был одновременно подчинением и вызовом, капитуляцией и победой. Её попа, упругая и идеальной формы, оказалась прямо на его напряжённом члене, и она почувствовала, как он вздрогнул. Тепло его кожи через тонкую ткань плавок обожгло ее, вызвав ответную волну возбуждения.

Венсан замер – его руки, обычно такие уверенные, теперь дрожали, когда обхватили талию женщины, а в глазах вспыхнул тот самый огонек, который Милана любила больше всего – опасный, неконтролируемый, обещающий бурю. Пальцы Венсана впились в её бока, и мужчина почувствовал, как под тонкой кожей играют её рёбра. Он ощущал каждое дыхание, каждый удар сердца женщины, которая сидела у него на коленях.

— Ни капли, — прошептал Венсан в ухо Миланы, и его горячее дыхание обожгло ее кожу, заставив слегка вздрогнуть. И добавил так тихо, что услышала только она: — Ты сейчас же ответишь за это. — Его слова были одновременно угрозой и обещанием, от которого по спине Миланы пробежали мурашки.

Венсан, не отрывая взгляда от Анри, медленно, почти демонстративно, провёл ладонью по своему животу, скользнув под резинку плавок. Его пальцы лишь слегка крючком подцепили ткань, и она сползла вниз, освобождая его напряжённый, уже готовый член. Жест был небрежным, привычным — будто он поправлял ремень, а не обнажался перед всеми. Венсан даже не посмотрел вниз, его глаза, полные вызова, были прикованы к капитану. Это был акт доминирования, понятный каждому присутствующему мужчине.

Милана почувствовала движение его бёдер под собой. Её собственная рука скользнула между их тел, её пальцы на мгновение обхватили его твёрдый член, чтобы направить его в себя. Она не стала приподниматься — вместо этого она подалась вперёд, к столу, оперевшись на него руками, а её бёдра совершили плавное, волнообразное движение назад и вниз. Каждое движение было частью танца, отточенного до совершенства.

Это не было резким падением. Это было медленное, невероятно откровенное погружение. Каждый сантиметр её влажной, подготовленной плоти обволакивал член Венсана с неспешной, почти театральной неизбежностью. Спина женщины выгнулась, и в просвете между её ягодицами и животом Габриэлявсе присутствующие могли видеть, как он исчезает в ней, как её нежные губы растягиваются, принимая его. Зрелище было настолько откровенным, что у Анри перехватило дыхание.

Тихий, сдавленный стон вырвался у Миланы, когда она опустилась до конца, почувствовав, как его лобок упирается в неё. Женщина замерла на секунду, сидя на бёдрах Венсана, полностью насаженная на его член, её внутренние мышцы судорожно сжались, привыкая к новому объёму. Ощущение полноты было оглушительным, вытесняя все другие мысли. Двойное проникновение растягивало Милану изнутри, создавая непривычное, оглушительно интенсивное чувство полноты. Теперь она была заполнена им полностью, и это знание сводило с ума обоих.

Транкавель застыл с сигарой на полпути ко рту. - “Nom de Dieu... Она даже не прикрывается. Эта маленькая шлюшка выставляет себя напоказ, как самый дорогой товар на рынке. И чёрт возьми, это самое прекрасное, что я видел”. Пепел с его сигары медленно осыпался, но он не замечал этого, полностью поглощенный зрелищем. Взгляд Транкавеля, холодный и аналитический, скользнул с соединённых тел на лицо Анри, и на его губах появилась едва заметная улыбка. – “Смотри, старик, смотри и сходи с ума. Это твоё будущее”. В его улыбке читалось не только торжество, но и странное братское соучастие в этом падении.

Михаил сглотнул ком в горле. Его пальцы сжали ножку бокала так, что стекло могло треснуть. – “Вот чёрт... Она никогда не делала этого так... публично. При них — да, но, чтобы на глазах у нового...” Стекло затрещало под его пальцами, но он не ослаблял хватку. По спине пробежали мурашки — смесь жгучей ревности и дикого, животного возбуждения. – “Она сжимает его так, будто он последний мужчина на земле. И все это видят. Все видят, как она моя... и не только моя”. Эта мысль жгла Михаила изнутри, смешивая гордость с чем-то темным и болезненным. Он почувствовал, как его собственный член предательски пульсирует, требуя внимания. Кровь ударила в пах, заставляя его слегка подрагивать.

Венсан зажмурился на секунду, его пальцы впились в женские бёдра. – “Mon Dieu... Она... она вся... Каждый раз как в первый раз. И эта пробка... Чёрт, она так тесна...” Его ногти оставляли красные следы на теле Миланы, но она лишь глубже подалась навстречу. Венсан открыл глаза и посмотрел прямо на Анри, его взгляд был тяжёлым, полным торжества и вызова. Взгляд говорил: "Смотри и учись, старик. Вот как нужно обращаться с такой женщиной".

Теперь это было совершенно явно. Никаких скатертей, никаких намёков. Только плетёная мебель, сквозь которую всё было видно как на ладони: её упругие ягодицы, прижатые к его животу, её сжатые кулаки на столе и его руки, впившиеся в её обнажённые бёдра, чтобы удержать её в этом идеальном, шокирующем положении. Каждая деталь была выставлена напоказ, превращая интимный акт в публичное зрелище.

Анри стоял как вкопанный. Его лицо стало землистым, челюсть отвисла. Поднос в его руках затрясся, заставив звякнуть стекло. – “Они... они же... при всех... Это же неприлично! Это...” Звон бокалов казался ему оглушительным, как набат. Мысли путались, не находя выхода. Но ниже пояса не было никаких сомнений — дикое, постыдное возбуждение парализовало его. – “Она сидит на нём... и та штука в заднице... Боже правый, я тоже этого хочу...” Эта последняя, предательская мысль выжгла в нем все остальные, оставив лишь животное влечение. Этот последняя, предательская мысль заставила его похолодеть и вспотеть одновременно. Ледяной пот выступил на его лбу, в то время как низ тела пылал.

— Капитан, — голос Миланы прозвучал глухо, с лёгкой, предательской одышкой, — а вы не подскажете, что сегодня к ужину?

Конец ознакомительного фрагмента.

К большому моему сожалению возникли технические проблемы при загрузке фотографий в этот рассказ с используемого мною ранее сервиса. Как только проблема будет решена, я обязательно добавлю фото.

Полная, расширенная версия главы (c изображениями) доступна в закрытом Telegram-канале «Антология запретных историй» по ссылке: https://t.me/AnthologyAccess_bot

Анонсы и атмосфера проекта: https://t.me/vzroslyetainy

В закрытом канале доступны:

• расширенные редакции глав

• дополнительные сцены

• версии без сокращений

• PDF с иллюстрациями

• онлайн-формат для чтения (telegra)