Я принял решение публиковать на сайте полную главу из каждой новой части цикла “Милана. Каникулы в Ницце”. А их еще планируется много, так как приключения Миланы фактически только начались. Остальные главы каждой новой части будут как обычно публиковаться в форме ознакомительных фрагментов.

Все персонажи данного цикла вымышленные и любые совпадения являются случайностью. Особенно это касается фамилий и имен офицеров Иностранного легиона.

Кроме того, я решил и в этом цикле рассказов давать информацию о музыке, которая играет во время некоторых описываемых событий.

Рекомендую прослушать упоминаемые в рассказе музыкальные треки:

"Une vie d'amour" в исполнении Mireille Mathieu и Charles Aznavour — ("Жизнь в любви")

“Paroles, paroles” в исполнении Dalida и Alain Delon (“Слова, слова”)

“Bravo Tu as Gagn” в исполнении Mireille Mathieu (“Браво, ты выиграл”)

Приятного чтения и не забывайте, если вам нетрудно)) оставлять комментарии (критика воспринимается спокойно, на то она и критика, чтобы писать более качественные произведения). Отдельное спасибо тем, кто поставит оценку этому рассказу.

Отель "Rsidence des Anges", номер 214.

Примерно через 4 часа после возвращения от легионеров.

Милана лежала навзничь, раскинувшись среди смятых шелковых простыней, будто потерпевшая кораблекрушение русалка, выброшенная на берег после шторма. Её тело, обычно такое собранное и грациозное, сейчас было расслаблено до беспомощности — руки раскинуты в стороны, пальцы слегка сжаты, будто даже во сне пытаясь ухватиться за ускользающее наслаждение.

Золотистые лучи утреннего солнца, словно нежные пальцы рассвета, пробивались сквозь полупрозрачные занавески, медленно скользя по обнажённой коже женщины, подсвечивая каждый след, будто пытаясь разгадать тайну её развратного триумфа.

Свет выхватывал из полумрака детали, превращая её тело в карту ночного сражения. На шее, прямо над ключицей, сине-багровым пятном выделялся идеальный отпечаток мужских губ — работа подполковника, который любил метить стратегически важные точки. Чуть ниже, у основания горла, гроздь более мелких, сливающихся засосов — здесь похозяйничал Венсан, его жадные поцелуи смешивались с укусами, оставляя на коже неровный рельеф, который она сейчас ощущала легким жжением при каждом глотке. На внутренней стороне предплечья — чёткий синяк в форме пальцев, будто её держали с такой силой, словно боялись, что она уплывёт, растворится в море удовольствия. Каждый след был историей, и вместе они складывались в единый нарратив победы, где её тело было и полем битвы, и трофеем одновременно.

Грудь, ещё не остывшая от ночных ласк, дышала ровно, но розовые соски оставались припухшими, напряжёнными, как спелые ягоды, чувствительными к малейшему дуновению воздуха, словно всё ещё ждали новых прикосновений. Вокруг них расходилась сеть лёгких царапин — следы отчаянных попыток удержать её, не дать исчезнуть в вихре наслаждения, словно кто-то боялся, что она ускользнёт, растворится в этом море удовольствия.

Кожа на животе, обычно гладкая и упругая, была испещрена множеством едва заметных красных точек — следы от щетины, когда кто-то из мужчин, задыхаясь, прижимался к ней лицом, теряя контроль в лавине ощущений

Бёдра, обычно такие упругие и сильные, теперь украшали отпечатки пальцев — синеватые, чёткие, будто художник, опьянённый красотой своего творения, оставил подпись прямо на холсте её плоти. Эти следы говорили не о боли, а о яростном желании, о том, как крепко её держали, как не хотели отпускать.

И солнце, лаская её кожу, словно читало эту историю — историю ночи, которая оставила следы не только на её теле, но и где-то глубже, в тех уголках души, куда не проникает даже самый яркий свет.

Михаил сидел на краю кровати, его тень падала на её живот, подчёркивая каждый вздох, каждое движение диафрагмы. Он изучал её, как археолог — древний артефакт, с тем же благоговением и жадностью. Его пальцы, обычно такие твёрдые и решительные, сейчас двигались по её коже с осторожностью, будто боялись разбудить не её, а воспоминания.

“Моя...” — это слово снова всплыло в его голове, но теперь оно звучало не как обладание, а как констатация факта. Она была его — не потому, что он её купил или запер, а потому, что никто другой не знал, как разглядеть в этой развратнице ту самую девочку, которая когда-то краснела от его первого поцелуя.

Мужчина наклонился, и его губы коснулись её лба — сухие, чуть шершавые, нежные, как прикосновение ветра после бури. — Спи, — прошептал он, хотя знал: она уже не спит.

Её веки дрогнули, ресницы затрепетали, как крылья пойманной бабочки, но глаза не открылись. Вместо этого её губы растянулись в улыбке — ленивой, довольной, чуть наглой, словно она только что выиграла войну, о которой никто не подозревал.

— Ты считал мои синяки? — её голос был хриплым, пропитанным дымом и страстью, как после долгого крика.

— Сорок два, — ответил Михаил, не задумываясь.

Милана рассмеялась — низко, глухо, и этот звук заставил его кожу покрыться мурашками, и потянулась, выгибая спину так, что простыня соскользнула с груди, обнажая соски, всё ещё чувствительные от вчерашних укусов.

— Врёшь. Я сама насчитала сорок шесть.

Михаил провёл пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она прикусывает его кончик. — Значит, я четыре пропустил. Где?

Милана медленно села, простыня окончательно упала, открывая всё — от синяков на коленях до следов зубов на внутренней стороне бёдер (капитан Венсан любил кусать именно там). Она взяла его руку и прижала к своему левому боку, чуть ниже груди.

— Здесь. Подполковник... у него были кольца.

Его пальцы нащупали едва заметные полукруги — не синяки, но следы, которые исчезнут к вечеру, как и всё остальное, кроме воспоминаний.

— И? — Михаил поднял глаза на её лицо.

— И ничего. — Милана улыбнулась, и в её глазах вспыхнул тот самый «блядский огонёк», который сводил его с ума. — Просто хотела, чтобы ты знал.

Михаил знал. Он всегда знал. За окном зазвонили церковные колокола — где-то в Ницце шла утренняя служба. Но в этой комнате, где воздух всё ещё пахло сексом и дорогим коньяком, густым и тяжёлым, как сам грех, молились другим богам.

Милана потянулась к нему, её пальцы впились в его волосы, сжимая пряди в кулаке, а губы прошептали:

— А теперь покажи, как ты «лечишь» синяки...

И мужчина начал — с самого первого, на её шее, где следы его собственных зубов смешались с чужими, словно карта завоёванных территорий на поле их общей страсти, как история их любви, в которой уже не было места ревности.

К полудню, когда солнце уже стояло высоко, наполняя комнату тёплым янтарным светом, Милана наконец пробудилась ото сна. Она потянулась медленно, с кошачьей грацией, выгибая спину, и тонкая ткань простыни окончательно соскользнула с её бедер, и её губы расплылись в той самой узнаваемой томной полуулыбке, когда встретила взгляд Михаила. Он уже наблюдал за ней, и в его глазах читалось то странное сочетание нежности и хищного удовлетворения, которое появлялось только после особенно бурных ночей.

Они собирались неспешно, словно продлевая эти мгновения между сном и явью, между ночным безумием и дневной ясностью. Милана надела лёгкое платье, струящееся, как морской бриз, — настолько воздушное, что едва прикрывало загорелые бёдра, обнажая при каждом шаге соблазнительный изгиб ягодиц, оставляя воображению простор для намёков. Михаил — белую рубашку, расстёгнутую настолько, чтобы обнажить следы её ногтей на груди. Красные полосы выделялись на загорелой коже, как тайные знаки их ночной битвы. Одежда была формальностью, игрой в приличия, за которой всё раво угадывалась правда: их тела помнили друг друга даже сейчас, когда они уже не касались кожи.

Летняя терраса отеля "Rsidence des Anges". Полдень.

На террасе отеля (La terrasse de l’htel), куда они спустились, будто сошли с палубы корабля после долгого плавания, они выбрали столик в самом углу под большой пальмой.

Из скрытых динамиков лилась бессмертная баллада “Une vie d'amour” в исполнении Мирей Матьё и Шарля Азнавура. Мелодия, полная ностальгической страсти и обещания вечной любви, странным диссонансом контрастировала с их реальностью. “Nous aurons une vie d'amour, mon amour...” — пел Азнавур бархатным голосом, а Милана ловила себя на мысли, как искажённо и точно эти слова о “жизни в любви” ложились на их историю — историю любви, прошедшей через огонь измен и возродившейся в новом, извращённо-прекрасном формате (перевод с французского: У нас будет жизнь, полная любви, моя любовь...). Музыка обволакивала террасу, создавая публично-интимную аудиторию для их приватного разговора.

С террасы было видно море — такое же синее, как взгляд Михаила, такое же непостоянное, как настроение его жены. Милана заказала шампанское и устриц, и когда бокалы наполнились игристыми пузырьками, её пальцы переплелись с его пальцами — нежно, но с намёком на обещание, что эта игра ещё не закончена. Её мизинец провёл легкую, едва заметную дорожку по его внутренней ладони, вызвав знакомую дрожь.

Окружающие не могли не смотреть на неё — мужчины задерживали взгляды, женщины оценивали украдкой. Но Милана словно не замечала этого. Её глаза, чуть прищуренные от солнечных бликов на хрустале, были обращены только к нему. Женщина пригубила шампанское, оставив на стекле бокала след помады, и спросила голосом, в котором звенел смешок:

— Ты помнишь, как я кричала вчера?

Михаил лишь усмехнулся в ответ — той самой усмешкой, которая говорила: - "Я помню всё. И особенно — то, как ты произносишь моё имя, когда уже не можешь терпеть."

А море за окном шумело, солнце играло в бокалах, и день только начинался.

Гул мощного двигателя разорвал томную атмосферу уличной террасы, заставив несколько бокалов на соседних столиках тонко звякнуть в унисон. Звук был настолько резким, что даже чайки на парапете взметнулись в воздух, будто поднятые по тревоге. Внедорожник с лаконичной эмблемой Иностранного легиона на дверце резко остановился у входа, шины чуть взвизгнули по нагретому солнцем асфальту. Запах раскалённой резины смешался с ароматом морской соли и дорогих духов. Дверь распахнулась с характерным скрипом военной техники, не привыкшей к нежному обращению, и из машины вышел капитан Венсан.

Его появление было подобно внезапному порыву мистраля — неожиданным, но долгожданным. Он предстал перед ними, залитый полуденным светом — полевая форма CCE (Camouflage Centre Europe), лихо заломленный берет зеленого цвета c металлической эмблемой – крылатая рука с мечом. Тёмные очки с зеркальными стёклами, в которых отражалось всё кафе, но не было видно его глаз, завершали образ брутального французского офицера. Его губы тронула та самая ухмылка, которую Милана уже видела этой ночью — когда он входил в неё сзади, крепко держа за бёдра. "Он знает, как он выглядит, — промелькнуло у Миланы. — И играет эту роль с убийственной точностью."

Михаил, привычным взглядом бывшего военного, скользнул по форме капитана: - “Камуфляж поношенный, но безупречно отглаженный. На левом рукаве — нашивка.... Пока не разглядеть. 2e REP?”

Взгляд Венсана, скользнув мимо Михаила, сразу же нашёл Милану. – “Mon Dieu, она выглядит... изумительно”, - пронеслось в голове капитана. – “После всего, что было прошлой ночью, а она сидит здесь, как ни в чем не бывало, с этим чертовым достоинством...” Глаза за тёмными стёклами пробежали по её декольте, где ещё виднелись следы его вчерашних укусов. Тёмные отметины на женской коже заставили его сглотнуть, вспомнив её вкус. Венсан почувствовал, как кровь приливает к паху. “Мои отметины на её коже...” - с гордостью подумал он. – “Но почему это зрелище заставляет сердце биться чаще, чем должно бы?”, и двинулись дальше - к её глазам, демонстрируя уважение. В уголках его глаз собрались лучики морщинок — не от смеха, а от привычки щуриться под палящим африканским солнцем. “Она смотрит на меня так, будто знает все мои мысли...” - смутился неожиданно Венсан. – “Как эта женщина умудряется видеть меня насквозь?” Те самые морщинки, которые она ощущала пальцами, когда он, забыв о военной выправке, склонился над ней ночью.

Офицер направился к их столику, слегка прихрамывая его правая нога явно болела после вчерашнего - слишком уж рьяно он демонстрировал свою выносливость, но не от боли, а скорее от нежелания скрывать последствия честного "боевого крещения". Между двумя воинами пробежало мгновенное понимание - они оба знали цену настоящей мужской выдержке. Когда Венсан приблизился, его обоняние уловило её аромат - смесь дорогих духов и чего-то неуловимого, только её. — “Этот запах... он остался на моей коже до утра”, - вспомнил он, и пальцы непроизвольно сжались, словно пытаясь удержать призрачное воспоминание о её тепле.

— Bonjour, monsieur, — произнёс Венсан, обращаясь к Михаилу, и голос его звучал как шорох наждачной бумаги по коже.

Этот звук пробрался под кожу, вызвав знакомую дрожь в основании позвоночника. Тембр его голоса заставил Милану непроизвольно сжать бёдра - она помнила, как этот хриплый шёпот звучал у неё в ухе, когда он командовал: — "Plus fort, ma chrie" (перевод с французского – Громче, моя дорогая). Очки мужчина снял медленно, будто исполняя стриптиз, давая им обоим время рассмотреть его глаза — светлые, почти прозрачные на солнце, но с тёмными точками зрачков, которые сейчас расширились при виде её, поглощая её образ с ненасытным голодом, в которых угадывалось что-то хищное.

— Bonjour, madame, — теперь офицер смотрел только на Милану, и в его интонации появились нотки, от которых у женщины по спине пробежали мурашки. Те самые нотки, что звучали в темноте, когда он спрашивал: "Tu aimes a, salope?" (перевод с французского – Тебе нравится, сучка?)

— Вы выглядите превосходно... как будто и не было... этой ночи. — Намеренно сделав паузу, капитан провёл языком по губам, оставив влажный блеск на своих губах, которые так хорошо знали каждую извилину её тела, будто вспоминая её вкус.

"Он намеренно сказал это при Михаиле”, — подумала Милана, чувствуя, как нагревается кожа под его взглядом. Между ног вдруг стало влажно, теплый прилив пробежал по внутренней стороне бедер, будто тело вспомнило всё, что происходило несколько часов назад. “Но почему-то это не злит... а только заставляет сердце биться чаще."

Капитан достал из кармана чёрную коробочку, похожую на футляр для медалей, но более изящную, лаконичную, без излишеств — такую, в которой хранят либо боевые награды, либо нечто, предназначенное для особых случаев. Его пальцы слегка дрожали, когда он поворачивал коробку в руках — странная деталь для человека, обычно такого уверенного. Казалось, в этой маленькой коробке заключалось нечто большее, чем просто подарок — невысказанная просьба, молчаливое признание.

— Мадам, мы с подполковником взяли на себя смелость... — мужчина слегка замялся, впервые за всё время Милана видела его неуверенным, что было нехарактерно для этого вегда уверенного в себе человека, — сделать для вас небольшой подарок.

Милана взяла коробочку, ощутив под пальцами гладкость лакированного дерева. Запах кожи и металла смешался с его парфюмом — что-то дорогое, с нотками дыма и кожи, напоминающее о казармах и роскоши одновременно. Этот аромат, как и вчерашняя ночь, окутал её, пробуждая в памяти отрывки страсти.

— Габриэль, что там? — спросила Милана, хотя уже знала, что это нечто важное. Её сердце колотилось так, что она боялась, он услышит. Не просто украшение.

— Откройте, — прошептал мужчина, и в его голосе вдруг появились нотки, которых она раньше не слышала — что-то вроде... неуверенности? Как будто этот брутальный воин вдруг превратился в мальчишку, ожидающего оценки своего подарка.

Крышка коробки откинулась беззвучно. Внутри, на чёрном бархате, лежал чокер — изящный, но с явным намёком на владение. Тонкий бархатный ремешок, который будет эффектно смотреться на её шее, подчёркивая хрупкость и в то же время... принадлежность. К нему была прикреплена серебряная эмблема: крылатая рука, сжимающая меч на фоне парашютных крыльев, а внизу вилась лента с гравировкой — More Majorum.

— Это... — женщина провела пальцем по холодному металлу. Металл был отполирован до зеркального блеска, но на ощупь оказался неожиданно тёплым - будто его долго держали в руках перед вручением. Милана почувствовала, как по ее телу пробежал странный трепет — смесь волнения и признания значимости момента.

— Эмблема нашего полка, — голос Венсана стал твёрже. Но в глазах читалось что-то большее — не просто формальность, а настоящая преданность. — 2-й Иностранный парашютно-десантный полк. Мы с подполковником подумали, что после всего, что произошло..., вы имеете полное право на неё.

“Я не ошибся, они с подполковником служат в 2e REP - 2e Rgiment tranger de parachutistes. А судя по металлическому значку на левом нагрудном кармане рубашки, наш бравый капитан – командир 1-й роты (1re CIE ). Специализируются на боях в городских условиях” – подумал Михаил, внимательно рассматривая нашивки на форме капитана.

Лицо Михаила оставалось непроницаемым, но пальцы слегка сжали край стола. Белые костяшки выдавали внутреннее напряжение, хотя выражение лица оставалось спокойным. Его молчание было красноречивее любых слов — он понимал символику этого жеста, эту странную инициацию, которую они все трое теперь разделяли.

— И нам очень хотелось бы, чтобы вы носили это, — закончил капитан, и в его глазах промелькнуло что-то, что можно было принять за искренность. Впервые за всё время общения он смотрел на неё без привычной снисходительности, а почти... с уважением.

Милана подняла взгляд, встретившись сначала с Венсаном, потом с Михаилом. Между троими пробежала странная искра понимания - они все знали, что этот жест — значит больше, чем просто подарок. В этом молчаливом обмене взглядами родилось новое, сложное соглашение между ними тремя.

— Хорошо, Габриэль... — женщина протянула чокер обратно, — помогите мне надеть его. — Её голос дрогнул, выдавая волнение, которое она тщетно пыталась скрыть. В этих простых словах звучало не только согласие, но и вызов — принятие их правил игры.

Пальцы Венсана, грубые от оружия, неожиданно нежно скользнули по её шее, застёгивая замочек. Женщина почувствовала, как его дыхание стало прерывистым, когда мужчина касался её кожи. Легкая дрожь в его пальцах говорила о сдерживаемой страсти больше, чем любые слова. Металл эмблемы лёг на кожу чуть выше ключицы — холодный, но быстро нагревающийся от тепла её тела. Как будто сама эмблема оживала от её тепла. Теперь Милана носила их знак, и от этого осознания по ее телу разливалось странное, возбуждающее тепло.

" More Majorum", — подумала женщина, чувствуя, как капитан задерживает дыхание у неё за спиной. — "Согласно традициям предков".

А солнце, отражаясь в серебре эмблемы, бросало блики на их лица — будто ставило последнюю точку в этом странном ритуале. Знак полка на подаренном Милане чокере — все трое прекрасно понимали, что это значит. Это был не просто подарок. Это был ярлык, бирка. Но не раба. Скорее, почётного гостя, принятого в закрытый клуб на особых, двусмысленных условиях.

Венсан опустился в кресло с той небрежной грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего чувствовать себя хозяином в любом пространстве. Его движение было плавным, почти кошачьим — он не просил разрешения сесть, но и не выглядел при этом наглым. Просто занял свое место, как солдат занимает позицию на поле боя. — "Пусть видят, что я чувствую себя здесь хозяином", — промелькнуло у него в голове, когда он ловил на себе восхищённые взгляды других посетителей. Но его настоящие мысли были только об одном — о женщине напротив, чьи изумрудные глаза смотрели на него с тем самым вызовом, который сводил с ума прошлой ночью.

— Виски. «Lagavulin 16». Чистый, без льда, — бросил офицер официанту, даже не взглянув в его сторону. Его голос прозвучал как вызов, брошенный самой атмосфере этого места.

Выбор говорил о многом. Не гладкий «Glenfiddich» и не вычурный «Macallan». «Lagavulin 16» — с острова Айла, дымный, торфяной, с характерной лекарственной горчинкой и долгим, морским послевкусием. Виски для тех, кто ценит сложность, силу и не боится резких, честных оттенков. Виски, который пьют, чтобы вспомнить дым костра, холод стали и солёный ветер в лицо. Пальцы капитана начали водить по краю бокала, заставляя стекло издавать едва слышный звон. Этот тонкий звук казался отсчетом до начала чего-то неизбежного.

"Он нервничает?" - мелькнуло у Миланы, но тут же исчезло. “Он собирается сказать что-то важное, ” — поняла она, наблюдая, как его челюсть напряглась. – “И почему это заставляет моё сердце биться чаще? Женщина видела, как его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали на краю бокала. — "Интересно, он боится отказа? Или, наоборот, боится, что я соглашусь слишком быстро?"

В воздухе террасы, смешиваясь с ароматом кофе и морского бриза, звучала игривая, слегка насмешливая мелодия. “Paroles, paroles” (перевод с французского: — Слова, слова) в исполнении Далиды и Алена Делона. Гладкий, немного пафосный голос Делона сыпал изысканными комплиментами: «Un beau jour, tu m'as rencontr, tu m'as dit "Je t'aime"» (перевод с французского: в один прекрасный день ты встретил меня, и сказала: "Я люблю тебя"). А Далида вторила ему томным, полным скепсиса рефреном: “Paroles... paroles...” — словно снисходительно разоблачая всю пустоту этих красивых фраз. Ирония песни висела в воздухе, как незримый собеседник, напоминая, что настоящая игра вот-вот начнётся, а всё, что будет сказано сейчас — лишь изящная прелюдия, обмен шифрами перед боем.

— У нас с подполковником есть предложение, — начал Венсан, и в его голосе появились новые, незнакомые ранее нотки — что-то между официальным тоном и интимным полушепотом. "Nom de Dieu, почему я говорю как влюблённый мальчишка?" — с досадой подумал он. Но вид Миланы, её полуоткрытые губы и расширенные зрачки заставили забыть о самокритике. Внезапно он поймал себя на мысли, что хочет не просто обладать ею, а заслужить ее согласие. В голове всплыли картины: её тело на белоснежной палубе, капли морской воды на золотистой коже...

Михаил почувствовал, как под столом нога Миланы непроизвольно дёрнулась. — "Она уже поняла, куда клонит капитан", — подумал он, ощущая знакомое тепло в груди. Но вместе с ним пришло и другое чувство — странная гордость. — "Моя жена. Даже этих закалённых вояк она заставляет нервничать". И вэтой гордости таилась тень чего-то темного и первобытного — удовольствия от наблюдения за тем, как другие мужчины горят от желания к той, что принадлежит ему.

Венсан продолжил, его глаза скользнули по Милане, задержавшись на ее шее, где на черном бархатном чокере явственно выделялась серебряная эмблема их полка. “Она носит наш знак, — с гордостью отметил он. — Но чья она на самом деле?” И в этот момент он с поразительной ясностью осознал, что не знает ответа на этот вопрос.

— Подполковник договорился с другом. У того есть яхта...

"Яхта, " — мысленно повторила Милана, и её губы сами собой сложились в полуулыбку. – “Они планировали это, ” — с внезапным волнением осознала она. — “Значит, я действительно произвела впечатление”. Милана представила себя на яхте, и её сердце забилось чаще. - "Боже, я действительно хочу этого", - осознала она с удивлением. Но больше всего её возбуждала не перспектива новой ночи страсти, а то, как Венсан смотрел на неё сейчас - с тем же благоговением, с каким смотрят на чудо. Во взгляде офицера читалось не только желание, но и признание ее силы — силы, которая заставляла таких мужчин, как он, терять голову.

—...комфортная, с каютами, - продолжал Венсан, специально делая паузу после этого слова, давая им обоим дорисовать в воображении недостающие детали. – “Пусть представит себя там, голую под луной...” — с вожделением подумал он. Его палец теперь выводил по стеклу бокала какие-то невидимые узоры - возможно, маршрут предстоящего плавания. Кончик его пальца выводил по влажному стеклу причудливые вензеля, похожие на карту будущих наслаждений.

— Сегодня вечером мы отправляемся ловить тунца.

Михаил медленно поднял бровь.

— Рыбалка? — переспросил он, прекрасно понимая, что речь не только о рыбе. – “Какой же ты предсказуемый, капитан”, — с ухмылкой подумал он. В его голосе звучала не насмешка, а скорее... предвкушение. Он чувствовал знакомое щемящее возбуждение внизу живота — предвкушение зрелища, где его жена снова станет центром всеобщего вожделения.

Венсан наклонился вперед, и в его глазах вспыхнули те самые искры, которые Милана видела вчера - когда он был над ней, в ней, без остатка.

— Да, рыбалка, месье. Но мы предпочитаем ловить... особую добычу. — Его голос опустился до интимного регистра, предназначенного только для их ушей.

Мужчина отхлебнул виски, оставив на стекле отпечаток своих губ, и Милана вдруг представила, как эти же губы оставляют следы на её теле под мерцанием звезд где-то посреди Средиземного моря. “Боже, я уже мокрая»” — с ужасом и восторгом осознала она. Яхта. Ночь. Море. И они четверо... Эта мысль вызвала такой резкий прилив возбуждения, что ей пришлось слегка сжать бедра.

Бокал в руке Миланы дрогнул, и шампанское плеснулось через край, оставив на скатерти прозрачное пятно, похожее на след от волны. Венсан едва сдержал улыбку. — "Она возбуждена не меньше меня", — с торжеством отметил он. Но странное дело — вместо привычного чувства победителя он ощутил что-то другое. Желание не просто обладать, а.... что? Защищать? Оберегать? Эти мысли смущали его больше, чем самые похабные фантазии. Офицер, видевший разные виды привязанностей, с изумлением узнавал в себе незнакомые до сих пор чувства.

Милана приподняла бровь с той самой вызывающей грацией, которая всегда сводила мужчин с ума. Губы её дрогнули, сложившись в игривую ухмылку, где читалось одновременно и вызов, и обещание. – “Хочешь играть, капитан?” — пронеслось у неё в голове. — “Давай сыграем. Он действительно думает, что я соглашусь быть просто зрителем?" - пронеслось у неё в голове, когда она намеренно сделала голос слаще меда:

— А я?.. — Пауза. Длиннее, чем нужно. — Вы же не ожидаете, что я буду сидеть сложа руки, пока вы играете с удочками? — Голос женщины струился, как теплый мед, но в каждом слове чувствовалась стальная воля.

Венсан рассмеялся — низко, хрипло, как человек, который уже чувствует вкус победы. – “О, ma chrie, ты будешь делать куда больше, чем просто сидеть”, — пронеслось у него в голове. (перевод с французского – О, моя, дорогая...) Его рука, сильная и смуглая, небрежно легла на спинку её стула, пальцы почти касались её обнажённых плеч. Легкое, едва ощутимое прикосновение к ее коже вызвало электрический разряд, пробежавший по всему ее телу.

"Как он умудряется одновременно быть таким наглым и таким... неотразимым?" - подумала Милана, чувствуя, как по коже пробежали мурашки.

— Ma chrie, мы не такие жестокие, — прошептал капитан, и в его голосе звучала та самая сладкая опасность, от которой у неё перехватывало дыхание вчера ночью. – “Ты будешь центром всего”, — обещали его глаза. — “Нашей королевой, нашей богиней”. В его словах звучала не просто лесть, а некое пророчество, которое он намеревался исполнить.

Венсан продолжил, рисуя словами картину, от которой кровь приливала к щекам:

— На палубе есть много места, вы сможете позагорать днём... полностью голой. — Мужчина произнес эти слова с такой естественностью, будто предлагал ей чашку кофе, а не публичное обнажение.

Мужские пальцы, грубые от оружия, теперь скользили по её плечу с неожиданной нежностью, контрастируя с дерзостью предложения.

— Солнце, море, ветер... и никого вокруг, кроме нас. — Его прикосновение было настолько легким, что казалось почти мимолетным, но оно оставляло на ее коже невидимые следы, горящие как огонь.

Милана почувствовала, как её сердце забилось чаще. Она представила себя на палубе, обнажённую под жарким средиземноморским солнцем, с тремя парами мужских глаз, следящих за каждой её движением... От этой картины у нее перехватило дыхание, а между ног возникла знакомая, влажная теплота.

Венсан наклонился ближе, его губы почти касались её уха, когда он добавил: — А ночью... на яхте есть каюты. Очень удобные. Всем хватит места. — Его горячее дыхание обожгло ее кожу, и она почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь.

Горячее дыхание обожгло её кожу, и женщина почувствовала, как волна тепла разлива-ется по животу, опускаясь ниже... Её ноги под столом непроизвольно сжались, губы приоткрылись. "Чёрт возьми, они меня уже купили, и знают это..." И самое ужасное было в том, что ей это нравилось — нравилось до потери пульса.

— Я в деле, — выдохнула Милана, не сводя глаз с Венсана, наслаждаясь тем, как его зрачки расширились от её ответа.

И будто в насмешку из динамиков полилась бравурная, ироничная песня Мирей Матьё “Bravo Tu as Gagn” — (“Браво, ты выиграл”). Звонкий, почти вызывающий голос певицы выводил: “Bravo, tu as gagn, c'est magnifique... Mais moi, j'ai perdu, c'est tragique!” (Перевод с французского: браво, ты выиграл, это великолепно... Но я проиграла, это трагично!). Милана едва уловимо улыбнулась. Какая точная аллегория. Капитан думал, что выиграл её согласие, её тело на предстоящую ночь. Но в этой игре, где ставкой была сама её сущность, правила всё ещё писались ею. Кто на самом деле был охотником, а кто — добычей, решит только море и звёзды этой ночью.

Михаил наблюдал за этим обменом, его пальцы сжали бокал чуть сильнее, чем нужно. – “Она играет с ними, как кошка с мышами”, — с гордостью подумал он. — “Моя маленькая хищница”. В глубине его синих глаз вспыхнуло что-то тёмное - не ревность, нет... Скорее, предвкушение новой игры, где ставки будут ещё выше. "Она уже их..." - начал он мысль, но тут же прервал сам себя. Нет, она была его. Всегда. Даже когда принадлежала другим. Эта мысль жгла его изнутри, смешивая гордость с чем-то темным и животным.

А солнце, отражаясь в их бокалах, рисовало на скатерти дрожащие блики, похожие на отражение волн - тех самых, что уже ждали х сегодня ночью. – “Скоро, ” — думал Венсан, — “Cкоро она будет нашей. Нет, не так — мы будем её”. В этой поправке заключалась вся суть их будущих отношений — сложных, запутанных и невероятно страстных.

Капитан поднялся со стула с той же лёгкостью, с какой покидает постель после страстной ночи — без сожалений, но с обещанием вернуться. – “До вечера, ma chrie, — мысленно прошептал он. — До того момента, когда ты перестанешь притворяться, что контролируешь ситуацию”. Монеты, брошенные на стол за виски, звякнули с окончательностью, не оставляя места для возражений. Звон монет прозвучал как финальный аккорд в их утреннем дуэте.

— ce soir, — его кивок был лаконичен, (перевод с французского — Увидимся сегодня вечером) как военный приказ, но в уголках глаз пряталась искорка азарта. – “Это будет ночь, которую ты не забудешь”, — обещали глаза Венсана. И в этом обещании читалась не только страсть, но и вызов — проверка на прочность для них всех.

Милана проводила его взглядом, ощущая, как эмблема полка на её шее нагревается — будто живой знак собственности. Пальцы женщины забарабанили по стеклянной поверхности стола нервной дробью, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщательно скрывала за маской безразличия. – “Как же долго до вечера?” — нетерпеливо подумала женщина. И в этом нетерпении смешались и страх, и предвкушение, и жгучее любопытство — что же принесет ей эта ночь под звездным небом на просторах моря.

Справочная информация.

2-й иностранный парашютно-десантный полк (фр.: 2e Rgiment tranger de parachutistes, 2e REP)) является преемником 2го Иностранного парашютного батальона (2e BEP), созданного в 1948 году. С момента формирования он был задействован в Индокитае и непрерывно служил там до 1954 года. В статусе полка вёл боевые действия в Алжире с 1955 по 1962 год и дислоцировался в БуСфере после прекращения огня. В июне 1967 года полк был передислоцирован на свою нынешнюю базу в Кэмп-Рафали, недалеко от города Кальви на острове Корсика, к югу от материковой части Франции. Полк участвовал во всех операциях французской армии, главным образом в Африке (Чад, Заир, Конго, Сомали, Руанда, Центральноафриканская Республика, Котд’Ивуар, Мали), в бывшей Югославии, на Ближнем Востоке (Ливан, Ирак) и в Азии (Афганистан).

Полк приписан к 11-й дивизии и является частью сил быстрого реагирования Франции. Это один из самых известных и элитных полков Французского иностранного легиона. Командир полка - полковник де Ла Шапель.

На эмблеме 2e REP изображены:

— Крылатая рука, сжимающая меч (Крылья — принадлежность к воздушно-десантным войскам, Рука с мечом — отсылка к архангелу Михаилу, небесному воину и покровителю парашютистов, Меч — справедливость, бой, решимость)

— Часто — на фоне парашютных крыльев

— В легионерском контексте может присутствовать семипламенная граната — общий символ Легиона (Граната — традиционный символ Французского иностранного легиона (огонь, жертва, верность))

Эмблема подчёркивает элитарность, наступательный дух и духовное покровительство десантников.

Девиз полка - More Majorum (Перевод: «Согласно традициям предков»)

Смысл девиза: верность традициям Легиона; уважение к чести, дисциплине и боевому братству; служба не ради личной выгоды, а ради наследия и долга; продолжение пути тех, кто служил и погиб до тебя.

Это один из самых «легионерских» девизов — он подчёркивает, что легионер живёт по кодексу, а не по обстоятельствам.

Глава “Заманчивое предложение” уже размещен в закрытом канале Антология запретных историй (и там гораздо больше изображений). Ссылка на публичный канал - t.me/vzroslyetainy

В публичном канале по ссылке https:/t.me/AnthologyAccess_bot можно оформить подписку на закрытый канал Антология запретных историй