Прошла ещё неделя, а может, и две — время в парижском аду превращалось в тягучую патоку. Жара не спадала, только стала какой-то вязкой, будто кто-то разлил мёд прямо над городом. Мы с Алисой жили в режиме: выживание + свадьба.

Фото с той сессии в Тюильри разлетелись по инстаграму Мориса, как горячие круассаны: лайки, репосты, комментарии — какая красивая пара, хочу на такую свадьбу, о шарман. Ну и хейтеры, конечно, проснулись: мисье, наверное, чуть не сварился в этом костюме. От этого я только протяжно стонал.

Билеты на церемонию расходились бодро — даже по 400 евро, как настоял Морис (он решил играть по-крупному, а Алиса лишь кивнула, подтверждая его деловую жилку). Появился и спонсор — бутик свадебных платьев, который хотел, чтобы Алиса была в их платье на всех фото.

Я наконец-то схватил нормальный контракт: удалённо, для одной парижской конторы, которая делала софт для банков. Платили хорошо — хватало бы и на аренду, и на багеты, и даже на кондиционер мечты (последний, честно говоря, был в приоритете). Сейчас я сидел дома, кодил, потел и радовался, что дела наконец-то пошли в гору. Алиса тоже трудилась как проклятая: приходила из галереи поздно, уставшая, но глаза горели каким-то новым огнём — и это меня немного пугало. Телефон у неё теперь почти не выключался. Вибрация — раз, два, десять. И улыбка после каждого сообщения налезала сама собой.

— Кто там опять? — спрашивал я, не отрываясь от ноутбука.

— Да Бабакар фото присылает, обработанные. Смотри, какие классные получились! — и совала мне экран.

На фото она была... божественной. Свет падал так, что кожа светилась, глаза — бездонные, губы чуть приоткрыты. А я рядом — как пингвин в смокинге на пляже: красный, потный, неловкий. На некоторых кадрах меня вообще вырезали, оставив только её. Для эстетики, — писал Бабакар в подписях.

— Он просит ещё одну сессию, — сказала как-то вечером Алиса, не поднимая глаз от телефона. — В студии. Там свет лучше, можно больше нюансов. И платье от спонсора уже пришло, надо отработать.

— Ещё одну? — я отложил наушники. — Мы же и так...

— Артур, ну пойми, это реклама. Чем больше красивых фото — тем больше гостей. Тем быстрее отобьём деньги. И... — она замялась, — он говорит, что на тех кадрах ты выглядишь немного... уставшим. Из-за жары. А в студии будет прохладно, кондиционер.

Я проглотил. Конечно, я выглядел уставшим. Я выглядел как человек, которого заставили надеть шерстяной костюм в сорок градусов.

— Слушай, я хотел сказать... — начал я осторожно, — а обязательно, чтобы именно он нас снимал? По правде, он меня напрягает. Какой-то у него... странный вайб, не знаю, как объяснить.

Алиса резко вскинула глаза:

— Ты хочешь сказать, потому что он чёрный?! Артур! Я не думала, что в тебе есть хоть капля расизма. Это творческий, увлечённый человек!

— Да нет же, не в этом дело, — я тут же пошёл на попятную. — Просто вы всё время шушукаетесь на французском, я ничего не понимаю, чувствую себя идиотом... и всё это кажется мне странным, — уже совсем тихо добавил я.

— Милый, тебе правда надо выучить французский. Ты же знаешь, как французы относятся к тем, кто говорит на их языке. И увы, лучшего фотографа на этой стадии мы уже не найдём. Так что придётся потерпеть.

— Ладно, — выдохнул я (хотя дело было совсем не в языке, но признаваться не хотелось). — Когда?

— Завтра в четыре. Он сам за нами заедет.

Заехал, конечно, он. На новенькой, но не люксовой BMW с тонированными стёклами. Бабакар вышел — в белом, как всегда, только рубашка расстёгнута на три пуговицы, золотая цепь поблёскивает на широкой груди. Пожал мне руку — крепко, до хруста( мудак черный). Алисе поцеловал ручку, задержавшись на секунду дольше положенного.

Он открыл ей переднюю дверь, она ласточкой влетела на сиденье, я поплёлся на сзаднее с. В машине было прохладно, в колонках — мелодичный французский рэп, а эти двое тут же заговорили только друг с другом. Я улавливал только общий смысл: фото, студия, свадьба. Вздохнул и уставился в окно.

Студия оказалась в Марэ, в подвале старого дома: белые циклорамы, софтбоксы, запах кофе и чего-то сладкого, травяного и восточного. Кондиционер гудел равномерно, охлождая пространсва. Я сразу ожил.

— Артур, mon frre, — Бабакар хлопнул меня по плечу, —— Pendant ce temps, tu es libre. On commence par les portraits de la marie. En tte--tte. Toi... — он обвёл рукой пространство, prends un caf, repose-toi. Tu nous rejoindras aprs. (— пока ты свободен. Сначала сделаем портреты невесты. Один на один. А ты пока... — он обвёл рукой пространство, — кофе выпей, отдохни.)

Алиса мне это продублировала на русский, я кивнул и она побежала переодеваться за ширмой. И переодевшись выглянула — в платье от спонсора: полупрозрачное, с вырезом на спине почти до копчика. Ткань струилась, как жидкий жемчуг. Без лифчика. Соски проступали двумя тёмными точками — скорее намёк, чем откровенность. «Это концепция», — сказала она мне.

Я вышел в коридор — в студии интернет не ловил вообще — сел на диванчик, открыл ноут. Работы было невпроворот. Через пятнадцать минут уже уткнулся в код и забыл обо всём.

Очнулся от собственного чиха — кондиционер дул прямо в лицо. Тишина, только тихий афробит, глубокий бас. Пошёл посмотреть, как там дела.

— Алис? — позвал я.

Тишина.

Прошел в студию, там пусто.

Зашёл за циклораму — никого. Приоткрытая дверь в соседнюю комнату, гримёрку или склад. Из щели — полоса света и... звуки. Сначала шёпот. Потом её нервный, прерывистый смех. Потом тяжёлый мужской голос, низкий, почти рычащий.

— Алиса?

—и тут за двери её голос:

— Артур, милый! Мы тут отснятое просматриваем! Принеси водички, пожалуйста! Холодной! И мне, и Бабакару! Умираем тут!

Бабакар прогундосил в поддержку: да, брат, спаси нас на (фр.)

Я вздохнул. Ладно, герой-спасатель. Вышел на улицу.

Жара ударила сковородкой по лбу. Марэ, четыре часа дня — ни одного нормального магазина рядом. Один закрыт на обед (французы, мать их), второй — только вино и сыры. Третий — мини-маркет, очередь до двери. Стою, потею, думаю: газированную? без газа? с лимоном?

Наконец набрал две Perrier и одну San Pellegrino — на всякий случай. Пока шёл к кассе, решил уточнить. Звоню Алисе.

Длинные гудки. Потом она берёт. Голос странный — будто бежала или...

— Алло... — тяжело выдыхает.

— Алис, я взял Perrier и Pellegrino. Тебе с газом или без?

— Ммм... ах... милый... — в фоне шорох, будто телефон прижат к плечу, — бери... что хочешь... ах... тут так жаркооо...

Слышу, как она глотает воздух, потом тихий стон — будто щекочут, но слишком сильно.

— Алис, ты в порядке?

— Дааа... о да... у нас тут... ах... сильный процесс... ммм... творческий... Бабакар... он... он свет настраивает... ох... очень тщательно...

В фоне — низкий мужской смешок и «tiens-toi tranquille, ma belle». Потом шлепок — ладонью по бедру.

— Ладно, целую, — выдыхает она и сбрасывает.

Я стою посреди магазина с тремя бутылками, как идиот. Сердце сильно колотится.

Плачу, бегу обратно.

Влетаю в студию — тишина. Иду к гримёрке.

Дверь приоткрыта ровно на пять сантиметров. Узкая полоса света. Влажные звуки, тяжёлое дыхание, её прерывистый шёпот на французском — я почти ничего не понимаю, но каждое слово бьёт током.

Подхожу вплотную. Не дышу.

Алиса сидит на высоком гримёрном столе, спиной к зеркалу. Платье задрано до груди, смято подмышками. Ноги раздвинуты так широко, что колени дрожат и едва держатся на весу. Трусиков нет. Белые бёдра в свежих красных отпечатках его пальцев.

Бабакар уже на коленях между её ног, голова глубоко утоплена в неё.

Его губы плотно обхватили клитор, втягивают его целиком, до боли, до того, что она хрипит и выгибается дугой. Язык работает как поршень: то глубоко внутрь, рутит там, вылизывая каждую складку, то выскальзывает и сразу бьёт быстрыми, жёсткими кругами по набухшему клитору.

Громкие, влажные, чавкающие звуки разносятся по всему коридору. Её соки текут рекой: по его подбородку, по шее, капают на бетон, оставляют тёмные пятна на белой футболке. Он рычит прямо в неё, низкая вибрация отдаётся ей в живот, заставляет бёдра дёргаться навстречу его рту.

Она уже не контролирует себя: одна рука вцепилась ему в дреды, тянет так, что кожа на голове белеет, вторая сжимает край стола до хруста. Грудь вывалилась из платья, соски твёрдые, тёмно-розовые, подпрыгивают при каждом её рывке.

Он не даёт передышки: то втягивает клитор до самой последней секунды, пока она не начинает задыхаться, то отпускает и сразу вонзается языком внутрь, глубоко, до упора, будто хочет проглотить её целиком. Потом снова к клитору — теперь уже зубами, лёгкими укусами, пока она не всхлипывает и не выгибается так, что чуть не падает назад.

По внутренней стороне её бёдер стекают густые струи. Она мокрая до колен, до лодыжек, капли падают с пяток на пол.

«Encore... encore... putain, ne t’arrte pas... je vais...» — хрипит она, голос срывается, глаза закатываются.

Он стонет в ответ, ещё сильнее втягивает клитор, язык бьёт по нему молниеносно. Её живот сводит судорогой, ноги начинают дрожать мелко-мелко, она уже на самой грани...

И тут он резко не давая опомниться поднимается, не вытирая лица — губы, подбородок, щёки блестят от её соков. Сразу, без паузы, вгоняет три толстых пальца до упора. Она вскрикивает, выгибается дугой. Он начинает трахать её пальцами жёстко, быстро, с ещё более громкими чавкающими звуками после его языка. Левая рука ложится ей на горло, прижимает, заставляет смотреть в глаза.

Он наклоняется и целует грубо, зубами, кусает нижнюю губу до крови. Она стонет ему в рот, всхлипывает, пытается вырваться и одновременно прижимается сильнее.

Она двигает тазом пытаясь дотронуться своими губами до его ладонию

«Doucement... non... plus fort... putain, oui...» — вырывается у неё сквозь стоны.

Ещё секунда — и она кончит, прямо здесь, у меня на глазах...

И тут внизу, у входа в подвал, громкий, как выстрел, голос Мориса:

— Артур, Алиса! Mon ami! Вы где пропали? Я привёз новые фоны!

Топот по лестнице. Быстро. Совсем близко.

Мгновение тишины. Потом взрыв движения: шорох ткани, быстрое дыхание, шипение молнии. Алиса спрыгивает со стола, ноги подкашиваются, она едва держится за его плечо. Платье падает вниз, но криво, одна бретелька сползла. Бабакар застёгивает ширинку одним движением, вытирает пальцы о белую рубашку, оставляя тёмные влажные пятна.

Она хватает салфетку, быстро вытирает внутреннюю сторону бёдер, бросает в мусорку — салфетка мгновенно пропитывается.

Дверь распахивается.

Они выходят одновременно.

Она — волосы чуть растрёпаны, губы распухшие, щёки горят, глаза стеклянные, дыхание ещё не выровнялось.

Он — идеально спокоен, только зрачки расширены, и на рубашке тёмное пятно, которое он прикрывает камерой.

Морис врывается в студию, размахивая рулоном бумаги:

— Быстро, надо переставить свет, гениальная идея!

Алиса проходит мимо, касается моей руки холодными пальцами:

— Спасибо за водичку, милый.

А я, как сомнамбула, иду за ней — в шоке от увиденного и стыдливо прикрывая двумя оставшимися бутылками предательский бугор в шортах.

Продолжение следует.

Спасибо всем, кто оценил и прочитал мой рассказ!

P.S. Дальнейшее развитие сюжета будет на Boosty.

https://boosty.to/evan_holt