Балерина

Глава 1. Педагог по классике

Музыка началась медленно. Глубокие басы, тягучая мелодия. Что-то из электроники, но с душой. Я вышла из-за кулис, не спеша. На мне был бледно-розовый шёлковый пеньюар, под ним — кружевной бюстгальтер и трусики в тон. На ногах — белые ажурные чулки до середины бедра и туфли на шпильках. Пятнадцать сантиметров, кожаные ремешки. Свет софитов скользнул по мне.

Я встала в пятую позицию — пятка к носку, носки врозь. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок приподнят. Руки — в подготовительное положение, округлые, пальцы тянутся. Я сделала деми-плие, не сгибая коленей до конца — как учили в балетной школе. Потом гранд-плие, медленно опускаясь. Чулки натянулись, шпильки скрипнули. Потом поднялась на полупальцы — почти на пуантах, но на шпильках. Тело дрожало, но я удержала.

Я сделала шаг вперёд, переходя в арабеск: подняла ногу назад, вытянув носок, замерла на секунду. Руки — одна вперёд, другая в сторону. Поза застыла, как на сцене Большого. Потом опустила ногу и пошла к шесту.

Шест — хромированный, холодный, гладкий. Я обхватила его рукой, как партнёра в па-де-де. Сделала круговое вращение, отталкиваясь ногами, держа спину прямо. Потом отпустила шест, отошла на середину сцены.

Начала расстёгивать пеньюар. Пуговица за пуговицей, медленно, с вызовом. Я смотрела в зал. Лысый с золотой цепью замер, открыв рот. Молодой в костюме сжал подлокотники. Я скинула пеньюар на пол, осталась в кружевном белье. Провела руками по груди, по животу, по бёдрам. Задрала голову, закрыла глаза. Свет стал синим.

Потом я вернулась к шесту. Обхватила его ногами — чулки скрестились, зажали металл. Откинулась назад, повисла вниз головой. Волосы коснулись пола, кровь прилила к лицу. Я видела зал перевёрнутым. Медленно подтянулась на руках, выпрямилась, встала на шпильки. Я провела носком по полу — вперёд, в сторону, назад, как учили в балетной школе. Потом резко бросила ногу вверх, почти до головы. В шпильках это было опасно — можно было подвернуть лодыжку, упасть. Но я держала равновесие. Тело помнило. Мышцы работали сами, без команды.

Руками провела по своему телу, задержалась на бюстгальтере. Расстегнула его одним движением. Лямки упали с плеч. Я придержала чашечки руками, поиграла с залом — то открою, то закрою. Потом убрала руки. Бюстгальтер упал на пол. Моя грудь открыта.

Она была не маленькой и не огромной — второй размер, но упругая, налитая, с тёмными сосками, которые затвердели от воздуха и напряжения. Кожа на груди блестела от пота, капельки собирались в ложбинке, стекали вниз, к животу. Я провела по ним пальцами, сжала, отпустила. Соски торчали, чувствительные, почти болезненные от каждого прикосновения. Я знала, что они смотрят — мужики в первом ряду, лысый с цепью, молодой в костюме. Их взгляды жгли, но мне было не стыдно. Это моё оружие.

Сделала пируэт на одной ноге, другую согнув в колене и прижав к щиколотке — как в классике. Грудь качнулась, соски описали круг в воздухе. Потом открыла руки, показав грудь, и замерла в позе «лебедя» — руки скрещены на груди, голова набок, взгляд вверх. Зал выдохнул. Я чувствовала, как их дыхание смешивается с моим.

Музыка стала быстрее, ритмичнее. Я оттолкнулась от шеста, сделала гранд-жете — прыжок с ножницами, в воздухе разведя ноги в стороны. Приземлилась на шпильки, выдержала. Потом снова к шесту — прыжок, обхват ногами на высоте. Замерла, раскинув руки, как крест. Чулки натянулись, облегая икры, бёдра. Сползла вниз, медленно-медленно. Чулки скрипят по металлу, шпильки царапают.

Я встала на колени перед шестом, выгнулась, провела руками по бёдрам, спустилась к трусикам. Медленно, очень медленно, стянула их вниз. Сначала спустила до колен, показывая залу кружево. Потом ниже, до щиколоток. Трусики упали на пол. Я шагнула из них, отбросила ногой в сторону. Сделала шпагат, но не простой, а с наклоном корпуса вперёд, касаясь лбом колена. Моя гибкость была от балетной школы.

Осталась совсем голая. Только белые ажурные чулки и шпильки.

Свет стал золотым. Я встала, подняла руки, потянулась к потолку. Моё тело — гладкая кожа, изгибы, мышцы, которые помнили балетный станок. Я сделала фуэте — три, четыре, пять оборотов на одной ноге, другую согнув в колене. Шпильки сверкали, чулки блестели. Зал ахнул.

Потом я снова к шесту. Разбежалась, прыгнула, обхватила его ногами. Закружилась, как волчок. Моё тело вращалось вокруг металла, волосы разлетались. Потом «флажок» — подняла ногу до головы, зажав шест под коленом. Чулок блестит. Потом «солнышко» — кручусь вокруг шеста, отталкиваясь руками и ногами, как белка в колесе.

Музыка замедлилась. Я сползла на пол, легла на спину, выгнулась. Руки в стороны, ноги в шпильках подняты вверх. Чулки блестят. Я сделала «мостик» — прогнулась, опираясь на ладони и ступни, и замерла, как мост. Потом опустилась.

Музыка стихла. Тишина. Только моё дыхание.

Я медленно встала, подняла руку вверх, откинула голову, ноги шире плеч. Голая, только чулки и шпильки. Пот заливает лицо, капает на грудь, на живот. Я не вытираюсь.

Зал взорвался. Рёв, свист, хлопки. Деньги летят на сцену. Лысый с цепью орёт «браво!». Я стою, как статуя. Улыбаюсь. Потом делаю реверанс — по-балетному, рука на сердце, потом в сторону.

Я наклоняюсь и начинаю собирать купюры. Грациозно, как в танце. Не спеша, с достоинством. Сначала беру те, что упали у моих ног — поднимаю их двумя пальцами, выпрямляюсь, складываю в стопку. Потом приседаю на корточки, подбираю бумажки у края сцены. Чулки натягиваются, шпильки скрипят. Я чувствую взгляды на своей голой спине, на ягодицах. Мужики смотрят, как я собираю их деньги, и это часть шоу.

Я поднимаю последнюю купюру — она залетела под шест. Плавно выпрямляюсь, встряхиваю волосами. Сую деньги в чулок — в левый, где уже есть пачка. Потом поднимаю с пола сброшенное бельё, пеньюар — шёлковый, бледно-розовый — накидываю на плечи, не застёгивая. Иду к кулисам. Шпильки стучат по плитке, чулки шуршат.

Я не оборачиваюсь. Я знаю — я лучшая. Я балерина.

***

За кулисами меня встретил Сергей — охранник, подтянутый, в чёрной форме. Кивнул на дверь.

— Машина ждёт, Галя. Следующий через сорок минут.

Я кивнула, не глядя на него и направилась в костюмерную.

Маленькая комната, но с большим зеркалом — во всю стену. Свет яркий, белый, безжалостный. Я закрыла дверь, остановилась перед зеркалом. Голая. Только белые ажурные чулки до середины бедра и шпильки на ногах. Пот заливал лицо, капал на грудь, на живот. Соски торчали, твёрдые, тёмно-розовые. Я смотрела на себя — не спеша, изучая каждую деталь.

Моё тело помнило балет. Тонкая талия, почти осиная — шестьдесят сантиметров, не больше. Живот плоский, с едва заметной полоской мышц посередине — кубики, которые проступают, когда я напрягаюсь. Кожа на животе блестит от пота, капельки собираются в ложбинке пупка, стекают вниз, к лобку.

Грудь второго размера, но не просто «второй» — она упругая, налитая, с тёмными сосками, похожими на крупные горошины. Ареолы широкие, бледно-коричневые, с мелкими пупырышками. Соски затвердели, они торчат вперёд, почти болезненно чувствительные. Я провела по ним пальцами — они дёрнулись, стали ещё твёрже.

Кожа гладкая, с лёгким загаром — следы солярия. На плечах, на груди, на животе — золотистый оттенок. На правом бедре — маленькая татуировка, пуанты с завязанными лентами, почти стёршаяся, но ещё заметная. Набила в восемнадцать, дура.

Я повернулась боком, потом спиной. Лопатки выступают, между ними — глубокая ложбинка. Позвоночник — полоска впадины, чуть заметная, позвонки прощупываются, но не выпирают. Ягодицы круглые, твёрдые, как мячики для тенниса — от сотен приседаний у станка, от гранд-плие, от прыжков. Кожа на ягодицах гладкая, без целлюлита.

Ноги длинные, стройные, с выступающими икрами — балеринские ноги, которые знают и боль, и красоту. Бёдра узкие, но с женской округлостью — не мальчишеские, мягкие. Чулки обтягивают их, ажурный узор подчёркивает каждый изгиб, каждую мышцу. Резинки чулок чуть врезаются в кожу выше колена, оставляя розовые полоски.

Шпильки — пятнадцать сантиметров, кожаные ремешки. Они делают ноги ещё длиннее, икры — ещё выразительнее. Я встала на носок, проверила равновесие — шпилька не шатается, нога привыкла. Ступни в туфлях выглядят изящно, подъём высокий — балетная школа не проходит даром.

Я провела рукой по груди — пальцы скользнули по мокрой коже, задержались на соске. Сжала его, потом отпустила. Спустилась по животу — мышцы напряглись под пальцами. Бёдра, чулки — ажурная ткань приятно щекотала кожу. Я знала, что красивая. Не просто красивая — идеальная. Тренированная, гибкая, живая. Мужики платят за это. Они правы.

Я взяла с полки влажное полотенце — специальное, для тела, без запаха, в индивидуальной упаковке. Разорвала пакет, развернула ткань. Она была прохладной, чуть влажной, пахла чем-то нейтральным, травяным. Я провела полотенцем по лицу — сначала лоб, потом щёки, подбородок. Смыла пот, остатки туши, блеск для губ. Лицо стало чистым, чуть влажным.

Потом спустилась ниже. Шея, ключицы, плечи. Полотенце скользило по коже, оставляя приятную прохладу. Грудь — я обтёрла её тщательно, каждую, не пропуская соски. Они снова затвердели от холода. Живот — круговыми движениями, вбирая пот, который собрался в ложбинках мышц. Бока, поясница. Я выгнулась, чтобы достать до спины. Полотенце впитывало влагу, становилось тёплым.

Бёдра — от талии до чулок. Я провела по ним, чувствуя, как кожа становится сухой, гладкой. Под чулки я не лезла — они остались чистыми, ажур пропускал воздух. Ноги выше чулок — там тоже было влажно, я протёрла и их. Потом ступни в шпильках — носки, подъём, пятки. Полотенце потемнело от пота, я бросила его в корзину.

Взяла сухое полотенце — мягкое, махровое, белое. Промокнула кожу, не растирая. Лицо, шея, грудь, живот, бёдра. Тело стало сухим, свежим, пахло чистотой и едва уловимым ароматом геля. Чулки и шпильки остались на мне — они не потели, они часть образа.

Я надела кружевной бюстгальтер и такие же трусики — чёрные, тонкие, те самые, в которых выходила на сцену. Потом посмотрела на пеньюар, который висел на спинке стула — бледно-розовый, шёлковый, тот самый, в котором я вышла на сцену. Он был чуть влажным от пота, но чистым. Я накинула его на плечи, не застёгивая. Ткань скользнула по голой коже, приятно холода.

Потом плащ — длинный, чёрный, до пола, из плотной ткани, на подкладке. Я закуталась в него, застегнула все пуговицы — от низа до верха. Под плащом — всё тот же наряд: кружевной бюстгальтер и трусики, чулки, шпильки. Мне ещё несколько часов снимать и надевать это в четырёх клубах. Так проще — не переодеваться каждый раз заново. Снял плащ — и ты на сцене. Одел — и поехал дальше.

Я подошла к зеркалу. Поправила волосы, улыбнулась своему отражению. Взяла рюкзак, сунула конверт с деньгами.

В коридоре Сергей открыл дверь на улицу.

— Машина ждёт.

Я вышла.

Я вышла на улицу, запахнула плащ. Ночной воздух ударил в лицо, но под плотной тканью было тепло. Дима уже стоял у открытой задней двери Тойоты — чёрной, тонированной, с затемнёнными стёклами. Он был молодой, лет двадцать пять, невысокий, коренастый, с короткой стрижкой и спокойными серыми глазами. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки. Никаких понтов, никакой вульгарности. Он не пялился, не улыбался дежурно. Просто ждал.

— Садись, Галя, — сказал он, и я скользнула на заднее сиденье.

Плащ распахнулся, блеснуло кружево. Дима не смотрел. Он закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель. Тойота мягко тронулась.

Я достала из рюкзака бутылку воды, сделала глоток. Вспомнила свой танец. Как кружилась, как замирала в арабеске на шпильках. Как мужики смотрели. Как лысый с цепью выкрикнул «браво!».

— Галя, — позвал Дима, не оборачиваясь. — Ты сегодня в ударе. Я смотрел монитор.

— Спасибо, — ответила я.

Он усмехнулся — коротко, без издёвки. Включил радио тихо, чтобы не мешать. Играла попса. Я смотрела в окно, считала фонари. Дима вёл машину уверенно, без резких ускорений, без лишних слов. Я знала его уже месяца три. Он работал в фирме, которая владела всеми этими клубами — «Алмаз», «Бриллиант», «Сапфир», «Рубин». Водил девочек по ночам, развозил по точкам. Никогда не приставал, не предлагал лишнего. Иногда, когда мы оставались вдвоём в машине, он говорил что-то нейтральное — «тяжёлая работа», «береги себя», «не пей на сцене». Однажды, когда я заплакала после звонка мамы, он молча протянул мне пачку салфеток. Не спросил, почему. Просто дал.

Я не знала, есть ли у него девушка, семья. Он никогда не рассказывал. И я не спрашивала. Но сейчас, когда он сказал «я смотрел монитор», я поняла — он видел мой танец. Видел, как я раздевалась, как крутилась на шесте, как собирала деньги. И ему понравилось. Не как мужикам в зале — по-другому. Как тому, кто знает, чего это стоит.

— Спасибо, — повторила я.

Дима ничего не ответил, только чуть прибавил громкость радио.

Через двадцать минут — «Алмаз». Розовый неон засветился впереди. Дима припарковался у служебного входа.

— Приехали, — сказал он.

Я взяла рюкзак, вылезла. Холодный воздух ударил в лицо. Я запахнула плащ.

— Через час заберу, — крикнул Дима.

Я не обернулась. Пошла к двери. Шпильки стучали по асфальту. Я уже была в другом мире.

***

Я захлопнула дверь своей однушки. Сбросила плащ на пол, швырнула рюкзак в угол. Шпильки стянула ногами — они упали с глухим стуком. Прошла босиком в спальню, упала на кровать. Не раздеваясь. Чулки ещё были на мне, кружевной бюстгальтер, трусики. Пеньюар сбился под боком.

Тело гудело. Мышцы ныли. Глаза слипались. Но сон не шёл. Я лежала на спине, смотрела в потолок. В голове крутились обрывки танцев, свет софитов, лица мужиков, деньги в чулке. И вдруг — другое. Воспоминание.

Мне восемь. Я впервые вижу балет по телевизору. Тоненькие девочки в пачках кружатся под музыку. Мама говорит: «Хочешь, запишем тебя в кружок?» Я киваю.

Дальше — акробатика, ритмика, потом хореографическая студия. Я была не самой талантливой, но самой упёртой. Когда другие гуляли, я стояла у станка. Когда другие целовались в подъездах, я отрабатывала пируэты. У меня не было времени на мальчиков. Ни в пятнадцать, ни в семнадцать.

Поступление в Московскую государственную академию балета — это был ад. . Экзамены, конкурс, слёзы. Но я прошла. В Москве, одна. Общежития не было — всё занято, мест не хватило. Родителям пришлось снять мне убитую хрущёвку на окраине. Маленькую, с ободранными обоями, скрипучим полом и вечно текущим краном. Но своя.

Тренировки по десять часов. Из дома — только ночевать. Я была лучшей. Но внутри копилось напряжение.

Тело требовало разрядки. Не любви — просто разрядки. Я не знала, что с этим делать. Подруги шептались про мальчиков, про секс, но мне было некогда. И страшно. И не с кем.

В шестнадцать я случайно открыла на ноутбуке порно. Я хотела закрыть, но залипла. Смотрела, как двигаются тела, как стонут, как кончают. У меня внутри всё сжалось. Я закрыла ноут, легла спать. Не спалось.

На следующую ночь я открыла уже не случайно. Знала, что буду искать. Нашла видео — не жёсткое, а красивое, где женщину ласкают медленно. Я смотрела и трогала себя. Сначала неуклюже, потом поняла, где и как. Кончила впервые. Тихий выдох в подушку. Пальцы были влажными. Я облизала их.

А сейчас я танцую голой на шесте. Мужики смотрят, бросают деньги, дрочат в зале. А я вспоминаю ту шестнадцатилетнюю Галю, которая боялась собственных пальцев.

Но теперь я не мастурбирую. Хватает и без этого. С тех пор, как меня соблазнил учитель танца, тело перестало быть только моим. Оно стало инструментом. Сначала для него, потом для группы, потом для всего клуба.

***

Я помню тот вечер. Мне было восемнадцать, я только поступила в балетную академию. Алексей Петрович, мой педагог по классике, задержал меня после урока. Сказал, что у меня неправильная постановка корпуса, нужно позаниматься дополнительно. Я осталась.

Он был красив. Не по-мальчишески — по-мужски, зрело. Лет под сорок, высокий, поджарый, с широкими плечами и узкой талией. Седые волосы на висках, короткая стрижка, открывающая крутой лоб. Глаза тёмные, глубокие, с прищуром, который одновременно гипнотизировал и пугал. На правом плече — старая татуировка, птица, расправляющая крылья. Он всегда был в чёрном: чёрная футболка, обтягивающая торс, чёрные трико, балетки. Когда он двигался, мышцы перекатывались под тканью — я засматривалась.

Я знала, что он бывший солист Большого театра. Танцевал Зигфрида в «Лебедином озере». Я видела старые записи — он был великолепен. Лёгкий, воздушный, с идеальными линиями. Теперь он учил меня. И я верила, что он знает всё.

Мы были вдвоём в огромном классе. Зеркала во всю стену, станок, паркет, запах канифоли и старого дерева. Тишина. Только наше дыхание. Я стояла у станка, спиной к нему, и чувствовала его взгляд на своей спине. Он не торопился. Подошёл медленно, и я услышала его шаги — уверенные, тяжёлые. Я замерла. Внутри всё дрожало.

Он встал сзади — близко, почти вплотную. Я чувствовала тепло его тела через тонкое трико. Его дыхание касалось моей шеи — горячее, ровное, но иногда срывающееся. Он положил руки на мою талию. Пальцы длинные, сильные, с твёрдыми костяшками. Я вздрогнула.

— Начнём с экзерсиса, — сказал он. — Покажи, чему научилась.

Его голос был спокойным, низким, с лёгкой хрипотцой. Он не торопился.

Я встала в первую позицию. Он встал сзади — близко, почти вплотную. Я чувствовала тепло его тела через тонкое трико. Он поправлял меня: касался спины, бёдер, плеч. Его пальцы были длинными, сильными, уверенными. Каждое прикосновение задерживалось дольше, чем нужно. Я ощущала его дыхание на своей шее — горячее, ровное, но иногда срывающееся.

— Деми-плие, — сказал он.

Я присела, держа спину прямо. Его рука легла мне на поясницу, скользнула ниже, к ягодицам. Я вздрогнула, но не отстранилась. Тело замерло, но внутри всё затрепетало.

— Хорошо, — прошептал он. — Теперь гранд-плие.

Я опустилась глубже. Он шагнул ещё ближе, его бёдра коснулись моих ягодиц. Я замерла. Внутри всё дрожало — страх, волнение, что-то ещё, чему я не могла дать названия. Я чувствовала его член через тонкую ткань трико. Он был твёрдым. Я не знала, что делать. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не останавливайся, — сказал он.

Я продолжила. Мы двигались вместе. Он вёл меня, как партнёр в па-де-де. Я делала батманы, арабески, а он стоял сзади, касался, поправлял. Его руки скользили по моим бёдрам, по животу, поднимались к груди. Трико было тонким, я чувствовала каждое прикосновение — тепло его пальцев, их лёгкое давление. Иногда он задерживался на сосках, и они твердели под тканью. Я закусывала губу, чтобы не застонать.

— Отойди от станка, — сказал он. — Покажи адажио.

Я вышла в центр. Он встал напротив. Я подняла ногу в арабеск, замерла. Он подошёл, взял меня за талию, помогая удержать равновесие. Его пальцы легли на мой живот поверх тонкого трико. Я выдохнула.

Но потом он скользнул ладонями выше, к груди, и я почувствовала, как мои соски затвердели ещё сильнее. Трико было с глубоким вырезом на спине — почти до поясницы. Он просунул руку сзади, и его горячие пальцы коснулись моей голой кожи между лопаток. Я вздрогнула. Он провёл ладонью вниз, по позвоночнику, потом обратно, к шее, и замер.

— Дыши, — прошептал он.

Я выдохнула, но дыхание сбилось. Его пальцы скользнули под край трико сбоку, коснулись рёбер, потом груди. Я вцепилась в его плечо, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле.

— Медленнее, — сказал он. — Чувствуй каждую мышцу.

Я замедлилась. Он шагнул ещё ближе, его грудь коснулась моей спины. Я чувствовала, как его дыхание участилось. Мы кружились по залу — медленно, почти в танце. Его руки скользили по моему телу, задерживаясь на талии, на бёдрах, на груди. Я закрыла глаза.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я открыла глаза. Его лицо было близко, в нескольких сантиметрах. Глаза тёмные, глубокие, они гипнотизировали. Я чувствовала себя кроликом перед удавом. Не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. Только ждала, что будет дальше. Он улыбнулся уголками губ, и эта улыбка была спокойной, хищной.

— Расслабься, — прошептал он. — Это нормально.

Его рука скользнула под моё трико, прямо на голую кожу. Я вздрогнула. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. Он гладил меня там, где я сама трогала себя по ночам. Но это было совсем не так. Его пальцы были настойчивыми, уверенными. Он нашёл клитор, начал водить круговыми движениями. Я вцепилась в его плечи, застонала.

— Тише, — прошептал он. — Никто не должен слышать.

Я закусила губу до крови. Он ускорился. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей влажной коже, как они надавливают, отпускают, снова надавливают. Мои ноги дрожали, я повисла на нём, не в силах стоять. Он поддерживал меня одной рукой, а другой продолжал ласкать. Я кончила быстро, судорожно, прижавшись лицом к его груди. Пальцы впились в его футболку. Тело выгнулось, я замерла на секунду, а потом обмякла. Мне было стыдно. Стыдно, что я кончила так быстро. Стыдно, что он видел меня такой. Но он погладил меня по спине и сказал:

— Молодец, Галя. Ты очень талантливая.

Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз — спокойно, с лёгкой улыбкой. В его глазах не было осуждения. Только интерес. Я поверила, что это нормально.

— Хочешь продолжать? — спросил он.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он отстранился, подошёл к станку, снял футболку. Торс — поджарый, с тёмными волосками на груди, живот плоский, с кубиками. На плече — старая татуировка, какая-то птица. Потом стянул трико. И я увидела его член.

Он был длинным, тёмным, с набухшими венами. Головка блестела. Я никогда не видела члены так близко. Только в порно на ноутбуке. И то — на экране. А тут — живой, рядом. Я сглотнула. Мне стало страшно. И стыдно. Хотя он уже трогал меня, и я кончала от его пальцев.

— Теперь ты, — сказал он.

Я покорно стянула трико через голову. Осталась в одних балетках. В зеркалах отражалось моё тело — гибкое, тренированное балетом. Тонкая талия, плоский живот с едва заметной полоской мышц. Грудь второго размера, упругая, с тёмно-розовыми сосками, которые уже затвердели от воздуха и напряжения. Бёдра узкие, но с женской округлостью. Ноги длинные, стройные, с выступающими икрами — балеринские ноги. Кожа гладкая, бледная. Тёмный треугольник волос на лобке.

Я прикрылась руками, но он убрал их.

— Не прячься, — сказал он. — Ты красивая.

Я покраснела до самых ушей. Мне было стыдно — до дрожи, до желания провалиться сквозь паркет. Но я не сопротивлялась. Я опустила руки. Позволила ему смотреть. Он сказал «красивая», и я поверила. Потому что он учитель, авторитет, почти бог. Потому что я хотела, чтобы он так думал. Потому что внутри уже всё сжалось в покорный комок. Я стояла перед ним голая, в одних балетках, и ждала.

Я покраснела до самых ушей. Мне было стыдно — до дрожи, до желания провалиться сквозь паркет. Но я не сопротивлялась. Я опустила руки. Позволила ему смотреть. Он сказал «красивая», и я поверила. Потому что он учитель, авторитет, почти бог. Потому что я хотела, чтобы он так думал. Потому что внутри уже всё сжалось в покорный комок. Я стояла перед ним голая, в одних балетках, и ждала.

Я покраснела. Мне было неловко, но в то же время приятно.

Он взял меня за руку, подвёл к станку.

— Встань на колени, — сказал он.

Я опустилась. Паркет был холодным, но я не чувствовала. Мои колени коснулись дерева. Я смотрела на его член, который был прямо перед моим лицом. Я боялась. Внутри всё сжалось. Я вспомнила порно, которое смотрела по ночам. Девушки делали это легко, красиво, без страха. А я боялась. Боялась, что сделаю не так, что ему не понравится, что он засмеётся.

— Возьми в рот, — сказал он.

Я протянула руку, обхватила его член. Он был горячим, твёрдым, пульсировал под пальцами. Я наклонилась, коснулась губами головки. Она была солёной, чуть горьковатой. Я открыла рот, взяла.

— Глубже, — сказал он.

Я попробовала. Член упёрся в нёбо, я закашлялась. Слюна потекла по подбородку. Мне было противно, и стыдно, и страшно. Я хотела остановиться, но он положил руку мне на затылок, не давя, но направляя.

— Расслабь горло, — сказал он.

Я выдохнула через нос, попробовала снова. Головка проскользнула глубже. Я водила языком по стволу, как показывали в тех фильмах, что я смотрела. Он застонал. Я ускорилась. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с его смазкой. Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту. Мне было противно, но в то же время странно приятно. От того, что я делаю это. Что он стонет. Что я не одна в этой комнате.

— Хватит, — сказал он и отстранился.

— Я вытерла рот о плечо. Он помог мне встать, развернул спиной к станку.

— Обопрись, — сказал он.

Я упёрлась ладонями в дерево. Он встал сзади, раздвинул мои ноги коленом. Я смотрела в зеркало: его сильные руки на моих бёдрах, моё голое тело, балетки на ногах. Сердце колотилось. Я знала, что сейчас будет. И боялась. И хотела.

— Смотри в зеркало, — сказал он. — Смотри, как я тебя беру.

Он приставил член к моему входу. Головка коснулась влажных складок. Я замерла.

Он не спрашивал, первый ли у меня раз. Ему было пофиг. Я не говорила. Может, и догадался по тому, как я дрожала, как закусывала губу, как боялась смотреть в глаза. А может, и нет. Но он не остановился. И не спросил.

Он вошёл. Резко, глубоко, сразу. Я вскрикнула — от боли, от неожиданности. Было больно. Жжение, растяжение, как будто меня разрывают изнутри. Я вцепилась в станок, закусила губу. На глаза навернулись слёзы. Я испугалась, что сейчас заплачу, что он увидит мои слёзы и подумает, что я слабая. Но я терпела.

— Терпи, — сказал он. — Это первый раз. Потом привыкнешь.

Значит, догадался. Или просто сказал так, на всякий случай. Я не знала. Мне было всё равно. Боль утихала, сменяясь странным ощущением наполненности. Он начал двигаться. Медленно, потом быстрее. Член скользил во мне, влажный, горячий. Я смотрела в зеркало на наши отражения. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Моё — растерянным. Но внутри нарастало что-то тёплое, тягучее. Я застонала — уже не от боли, от удовольствия.

Он ускорился. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам. Я сжималась вокруг него, ловя ритм. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как вены трутся о стенки. Моё тело двигалось в такт, само, без команды. Я смотрела в зеркало и видела, как мои груди подпрыгивают при каждом толчке. Соски были твёрдыми, тёмными. Мне было стыдно, но я не могла отвести взгляд.

— Я кончаю, — прошептал он.

Он вышел из меня резко, одним движением. Я почувствовала пустоту. И тут же горячая струя ударила мне на ягодицы, на спину. Он кончал на меня — долго, толчками. Сперма стекала по моей коже, собиралась в ложбинке, капала на пол. Я смотрела в зеркало на белые капли на своей спине. Мне было стыдно. И почему-то грустно.

Он тяжело дышал, потом наклонился и поцеловал меня в плечо.

— Ты молодец, Галя, — сказал он. — Теперь ты настоящая балерина.

Я кивнула. Мне было странно: больно, стыдно, приятно, страшно — всё сразу. Но я верила ему. Я верила, что это часть обучения.

Он отошёл, начал одеваться. Я стояла у станка, голая, в сперме, в балетках. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

— Завтра в шесть, — сказал он. — Не опаздывай.

Я кивнула. Он ушёл. Я осталась одна. Вытерла спину салфетками, натянула колготки, трико. Балетки оставила на полу. Взяла сумку и вышла.

В коридоре никого не было. Я шла медленно, чувствуя, как между ног всё ещё пульсирует. На улице мороз ударил в лицо. Я подняла воротник куртки и пошла к метро.

В голове крутилось: я больше не девочка. Я балерина. Я — кролик, который позволил удаву себя проглотить. И мне это нравилось...

***

На следующий день я пришла на занятие с замиранием сердца. Всю ночь не спала — ворочалась, трогала себя, вспоминая его пальцы, его член, его сперму на своей спине. Мне было стыдно, но тело помнило. И хотело повторения.

Я вошла в класс. Он уже стоял у станка, в чёрной футболке, чёрных трико. Даже не обернулся.

— Начинаем, Галя. Сегодня работаем над прыжками.

Голос спокойный, деловой. Как будто ничего не было. Я растерялась. Думала, он сразу заведёт меня за станок, прикажет раздеться. Но нет.

Я встала к станку. Мы делали экзерсис полчаса, потом ещё полчаса — батманы, адажио, прыжки. Я выкладывалась, как на экзамене. Ныли мышцы, между ног ещё саднило после вчерашнего, но я терпела. Он не прикасался ко мне — только поправлял рукой, коротко, по-деловому. Иногда его пальцы задерживались на моей талии, на бедре, на секунду дольше, чем нужно. Я вздрагивала, но он тут же убирал руку.

Я чувствовала себя странно: вчера он трогал меня везде, а сегодня — как будто ничего не было. Я ждала. Боялась. Надеялась.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Хватит на сегодня.

Я выдохнула, вытерла пот со лба. Трико промокло насквозь, волосы прилипли к щекам. Сердце колотилось. Я стояла, не зная, что делать.

— Ты заслужила приз, — добавил он и кивнул на середину зала.

Я замерла. Внутри всё оборвалось. Он встал напротив, стянул вниз трико. Член уже был твёрдым. Я смотрела на него — длинный, тёмный, с набухшими венами, головка блестела. Я сглотнула.

— Иди сюда, — сказал он.

Я опустилась на колени. Паркет холодный, но я не чувствовала — внутри всё горело. Он подошёл ближе, его член оказался прямо перед моим лицом. Я смотрела на него — длинный, тёмный, с набухшими венами, головка блестела. Я сглотнула. Мне было страшно, стыдно, но тело уже знало, что делать.

Я взяла в рот. Медленно, не торопясь. Сначала только головку — обвела её языком, почувствовала солёный вкус его кожи. Он выдохнул — тихо, одобрительно. Его рука легла мне на затылок, не давя, просто держа.

Я взяла глубже — член упёрся в нёбо, я закашлялась, но не остановилась. Выдохнула через нос, расслабила горло. Головка проскользнула дальше. Я сосала, втягивала щёки, создавая вакуум. Его член пульсировал у меня во рту. Он тихо постанывал, и эти звуки заставляли меня стараться ещё сильнее.

— Спокойно, — сказал он. — Не торопись.

Я выдохнула через нос, расслабила горло. Головка проскользнула глубже. Я сосала, втягивала щёки, создавая вакуум. Его член пульсировал у меня во рту. Я слышала его дыхание — частое, прерывистое. Иногда он тихо постанывал, и эти звуки заставляли меня стараться ещё сильнее.

Я брала его глубоко, почти до горла, потом выходила, оставляя только головку, и снова вбирала. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на паркет. Я не вытиралась. Я смотрела на него снизу вверх — его глаза были закрыты, голова откинута назад, на лбу выступили капельки пота. Он был прекрасен.

— Хватит, — сказал он и отстранился.

Он помог мне встать, развернул спиной к станку. Мои руки сами нашли деревянную перекладину. Я сжала её, чувствуя холод гладкой поверхности. Он встал сзади, раздвинул мои ноги коленом — грубо, не спрашивая. Я послушно расставила их шире. Балетки чуть скрипнули по паркету.

Я смотрела в зеркало. Его сильные руки лежали на моих бёдрах. Моё тело — голое, в одних балетках — дрожало. Я видела свои соски, твёрдые, тёмные. Видела его лицо — спокойное, сосредоточенное. Он не торопился.

Он приставил член к моему входу. Головка коснулась влажных складок. Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Мне было страшно. И стыдно. И почему-то хотелось, чтобы он не останавливался.

Он вошёл. Я закусила губу, вцепилась в станок. Боль была острой, но короткой — как укол, как порез. Я не вскрикнула, только сжала зубы сильнее, до скрежета. В глазах потемнело на секунду, но я удержалась.

Я вцепилась в станок. Больно, прошептала я. Он замер, нахмурился. В зеркале — моё лицо, закушенная губа, слёзы. Тело сжималось, не пускало. Каждое движение жгло, растягивало. Он вышел. Не получается. Я выдохнула, чувствуя, как пульсирует боль. Мне было стыдно. Стыдно, что не смогла. Стыдно, что он увидел мою слабость.

Он отошёл к сумке, достал тюбик. Белый, с синей крышечкой. Я смотрела, как он открыл его, выдавил на пальцы прозрачный, холодный гель. Он намазал свой член, провёл рукой по всей длине, растирая. Член заблестел, стал скользким. Потом подошёл сзади, положил руку мне на поясницу. Его ладонь была горячей, тяжёлой. Я почувствовала её вес.

— Попробуем по-другому. Расслабься.

Его пальцы скользнули между моих ягодиц. Я вздрогнула, замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась. Боялась нового, неизвестного. Но он сказал «расслабься», и я попыталась. Он нанёс гель на мой анус — холод коснулся кожи, я вздрогнула сильнее. Он начал втирать круговыми движениями, массируя, размазывая. Гель таял от тепла, становился скользким. Я чувствовала, как он проникает в складочки, смазывает каждую морщинку.

— Не бойся, — сказал он. — Я аккуратно.

Его палец — указательный — надавил на вход. Я напряглась, мышцы сжались. Он не торопился. Просто держал палец, давая привыкнуть. Я дышала часто, поверхностно. Потом он чуть продвинулся, и я почувствовала, как кончик пальца проскользнул внутрь. Я выдохнула, стараясь расслабиться. Он вводил палец медленно, по фаланге. Гель делал своё дело — скользко, но чувствовалось растяжение, непривычное давление. Мне было странно. Не больно, но очень непривычно. Как будто что-то чужое, но не враждебное.

— Терпи, — шепнул он. — Сейчас легче будет.

Второй палец вошёл легче. Я закусила губу, чувствуя, как он раздвигает меня изнутри, как водит пальцами круговыми движениями, растягивая, подготавливая. Это было странно — не больно, но очень тесно. Я сжималась вокруг его пальцев, потом отпускала, стараясь дышать ровно.

Я смотрела в зеркало на своё лицо — напряжённое, с прикушенной губой, покрасневшее. Сзади я ничего не видела, только чувствовала его руки, его пальцы внутри себя. Но я не сопротивлялась. Я доверилась ему. Он — учитель, он знает, что делает.

— Хорошо, — сказал он. — Ты молодец.

Он убрал пальцы. Пустота заныла. Я почувствовала, как гель вытекает, смешиваясь с моей влагой. Я была мокрой — не только от геля. Возбуждение нарастало, хотя я боялась признаться себе в этом.

Он приставил головку члена к моему анусу — горячую, твёрдую, скользкую.

— Смотри в зеркало, — сказал он.

Я открыла глаза. Он надавил. Головка проскользнула — легче, чем я ожидала. Я выдохнула. Он входил медленно, по сантиметру. Я чувствовала, как растягиваюсь, как наполняюсь, как его член заполняет меня целиком. Тесно, горячо, но не больно. Смазка и его пальцы сделали своё дело. Я смотрела в зеркало, как его член исчезает во мне. Это было завораживающе. И страшно. И почему-то приятно.

Он замер, когда вошёл до конца. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня. Как его тепло смешивается с моим. Как его член лежит во мне, твёрдый, живой. Я боялась пошевелиться.

— Теперь двигайся сама, — сказал он.

Я начала покачивать бёдрами, медленно, неуверенно. Член скользил внутри, влажный, пульсирующий. Я чувствовала, как его головка упирается глубоко, как вены трутся о стенки. Странное, но всё более приятное ощущение. Я ускорилась. Тело само находило ритм. Я сжималась вокруг него, ловя каждое движение. Внутри нарастало что-то горячее, тягучее.

Он застонал и тоже начал двигаться навстречу. Ритм стал общим. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам. Я слышала влажные звуки — гель и моя влага смешивались, делая каждое движение скользким, плавным.

— Смотри на нас, — прошептал он.

Я смотрела в зеркало. Его руки на моих бёдрах. Его член, входящий и выходящий. Мои соски, твёрдые, тёмные, подрагивают при каждом толчке. Моё лицо — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом. Я не узнавала себя. Но мне нравилось то, что я видела.

Он ускорился. Его бёдра задвигались быстрее, жёстче. Я застонала — громко, не сдерживаясь. Внутри нарастало уже нестерпимо. Я чувствовала, как оргазм поднимается откуда-то из глубины — из живота, из позвоночника, из того места, где его член касался меня.

И вдруг меня накрыло. Оргазм пришёл мощной волной, сжал всё тело, заставил выгнуться и закричать. Я сжималась вокруг его члена, чувствуя, как он пульсирует вместе со мной. Волна за волной, несколько долгих мгновений. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Я потеряла себя. Было только тело — горячее, мокрое, пульсирующее.

— Молодец, — выдохнул он. — Кончила.

И тут же сам замер, вошёл глубоко, и я почувствовала, как горячая струя заливает меня изнутри. Сперма была горячей, она ударяла в стенки, растекалась, заполняла меня. Я чувствовала, как она вытекает, когда он вышел. Тёплая, густая, она стекала по моей ноге, капала на паркет. Я смотрела в зеркало на белые капли на своей коже. Мне было стыдно. И почему-то радостно.

Он тяжело дышал, потом наклонился и поцеловал меня в плечо.

— Умница, Галя, — сказал он.

***

— В понедельник в шесть, — сказал он, застёгивая сумку.

Я кивнула. Он ушёл.

Я осталась одна в зале. Вытерлась салфетками — сперма уже начала засыхать на коже, липнуть. Натянула трико, колготки, сняла балетки, сунула их в сумку. Достала уличные кроссовки, надела. Куртку, шапку, шарф. Взяла сумку и вышла.

В коридоре никого не было. Я шла медленно, чувствуя, как между ног всё ещё пульсирует. На улице мороз ударил в лицо. Я подняла воротник куртки и пошла к метро.

В голове крутилось: я больше не девочка. Но я сама этого хотела. Или не сама? Я не знала. Я просто шла вперёд, в холод, в темноту, в свою новую жизнь.

***

В понедельник в шесть утра я снова была в зале. Сердце колотилось, когда я открывала дверь. Я ждала, что мы снова будем вдвоём, что он опять задержит меня после урока, и мы будем делать то, что делали в прошлые разы. Но внутри оказались не мы вдвоём.

У станка уже стояли две девушки. Я их знала — мы учились на одном курсе, но близко не общались. Марина — высокая, стройная, с длинной шеей и идеальной балетной осанкой. Она всегда держалась отстранённо, редко улыбалась. Тёмные волосы собраны в тугой пучок, трико обтягивает её тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую мышцу, каждый позвонок. Рядом с ней — Света. Поплотнее, чем принято в балете, но тоже гибкая, с округлыми бёдрами и мягкой грудью, которую не скрывало даже трико. Она всегда была весёлой, болтливой, но сейчас стояла молча, кусая губу.

— Галя, ты сегодня с нами? — спросила Света, улыбнувшись краешком губ.

Я кивнула. Внутри всё сжалось. Я не была уверена ни в чём — только чувствовала, что сегодня всё пойдёт не как обычно. Алексей Петрович вошёл следом, хлопнул дверью. Мы замерли у станка.

— Начинаем, девочки. Сегодня работаем над адажио.

Мы делали экзерсис. Потом батманы, потом прыжки. Он ходил между нами, поправлял, касался. Марине — поправил талию, задержал руку на спине дольше, чем нужно. Свете — взял за плечи, развернул, прижался сзади, когда поправлял осанку. Её дыхание сбилось, но она не отстранилась. Мне — ничего особенного. Только взгляд, который я ловила в зеркале. Он смотрел на меня, как на свою. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах, на ногах. Трико промокло от пота, прилипло к телу. Мне было жарко.

Через час он сказал:

— Хватит. Теперь работа в парах.

Он разбил нас на пары: Марина со Светой, я с ним.

— Покажите арабеск с поддержкой.

Я встала в центр, подняла ногу назад, вытянула руки. Он подошёл сзади, взял меня за талию. Его пальцы легли поверх трико, потом скользнули под него, на голую кожу. Я вздрогнула, но не отстранилась.

В углу Марина и Света делали упражнение, но я краем глаза видела, что они переглядываются и тихо хихикают. Алексей Петрович заметил это. Он поднял голову, посмотрел на них в зеркало.

— Не отвлекайтесь, — сказал он громко, но спокойно. — Продолжайте.

Они замерли, покраснели и уткнулись в станок. А он вернулся ко мне. Его рука снова гладила мой живот, спускаясь ниже, к лобку.

— Не отвлекайся, — сказал он уже тихо, только для меня. Я замерла, стараясь не показывать виду.

— А теперь ложись на пол. Покажем растяжку.

Я легла на спину.

Паркет был тёплым, гладким, пахло канифолью и деревом. Он встал надо мной, наклонился, взял меня за правую ногу, поднял вверх. Я почувствовала привычное растяжение — мышцы тянуло, но приятно. Его лицо было близко, я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом кофе и чего-то мужского.

— Раздевайся, — сказал он тихо.

Я замерла. Сердце колотилось. Но он не ждал — сам стянул с меня трико через голову, одним движением. Ткань скользнула по коже, по груди, по животу. Я осталась голой в одних балетках. Воздух в зале показался прохладным, соски затвердели. Я прикрылась руками, но он убрал их.

— Не прячься, — сказал он. — Ты красивая.

Я смотрела в потолок, боясь встретиться с ним взглядом. Краем глаза увидела Марину и Свету. Они замерли у станка, смотрели на меня. Не удивлённо. Словно ждали. Света прикусила губу, Марина отвела взгляд, но тут же вернула его обратно.

— И вы тоже, — сказал он им, не оборачиваясь.

Они замешкались на секунду. Потом Марина расстегнула пуговицы в паху и сняла трико — быстро, без лишних движений. Осталась в одних балетках, обнажённая, с маленькой грудью и острыми ключицами. Света — чуть дольше, её пальцы дрожали, но она справилась. Пышная грудь вывалилась из трико, и она прикрылась руками, но Алексей Петрович покачал головой.

— Не надо. Продолжай.

Она опустила руки. Обе остались голыми, только в балетках.

Я лежала на спине, голая.

Он опустился на колени рядом со мной. Паркет скрипнул под его весом. Я лежала на спине, голая, в балетках, и смотрела в потолок. Его рука легла на мой живот — горячая, тяжёлая. Пальцы медленно скользнули вверх, к груди, обвели сосок, потом спустились вниз, по бёдрам, по ногам. Я вздрогнула, когда он коснулся внутренней стороны колена. Мышцы сами напряглись. Я закрыла глаза, но видела всё — через кожу, через дыхание, через пульс, который отдавался в висках.

Марина и Света стояли рядом. Я чувствовала их взгляды, даже не открывая глаз. Марина — тонкая, как тростинка, с маленькой грудью и острыми ключицами, которые выступали при каждом вдохе. Её тело было как струна — каждая мышца прорисована, живот плоский, бёдра узкие. Она не двигалась, только сжимала и разжимала пальцы у бедер.

Света — другая. Пышная грудь, округлые бёдра — не балетные, но красивые. Её кожа была бледной, почти прозрачной, соски большие, тёмные, уже затвердевшие. Она стояла, не прячась, но я видела, как дрожат её руки. Она боялась. Или ждала.

— Встаньте в круг, — сказал он.

Голос спокойный, как на уроке. Но в нём слышалось что-то ещё — команда, от которой не отказываются.

Я открыла глаза, села, встала. Ноги дрожали, но я держалась. Мы встали в круг — три голые девушки в балетках, и он между нами. Я чувствовала тепло его тела, когда он проходил мимо. Воздух в зале стал плотным, тяжёлым. Пахло потом, канифолью и ещё чем-то — страхом, возбуждением, тем, что вот-вот случится.

Он встал в центр круга. Обвёл нас взглядом — медленно, изучающе.

— Сегодня будем раскрепощать тело, — сказал он. — Это важно для танца.

Он подошёл к Марине, взял её за руку. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Марина — худощавая, с маленькой грудью и острыми ключицами. Её тело было как струна — каждая мышца прорисована, живот плоский, бёдра узкие. Света — с пышной грудью и округлыми бёдрами, которые редко увидишь у балерин. Её кожа была бледной, соски тёмные, большие. Они стояли, не прячась, но я видела, как дрожат руки у Светы.

— Ты очень напряжена, Марина. Нужно расслабиться.

Он взял её за руку, поднял вверх, заставив вытянуться. Марина послушно выпрямилась, её грудь приподнялась, соски смотрели в потолок. Алексей Петрович провёл пальцем по её ключице, спустился к ложбинке между грудями, обвёл сосок, но не коснулся. Она выдохнула.

— Хорошо, — сказал он и отпустил её руку.

Потом он отошёл от Марины на шаг и встал в центр круга. Мы все смотрели на него. Он не торопился. Сначала снял чёрную футболку — через голову, медленно, открывая торс. Я уже видела его тело раньше, но сейчас, при свете ламп, в окружении трёх голых девушек, оно выглядело иначе. Широкие плечи, узкая талия. Кожа смуглая, с редкими тёмными волосками на груди, которые спускались дорожкой к животу. Грудная клетка мощная, с выступающими мышцами. Живот плоский, с едва заметными кубиками.

Он бросил футболку на пол, рядом с нашими трико. Потом расстегнул трико — чёрные, обтягивающие. Спустил их вниз, шагнул из них. Остался в одних боксерах. Я смотрела на его член, который уже начал подниматься, вырисовываясь под тканью. Света прикусила губу, Марина отвела взгляд, но тут же вернула его.

— Не стесняйтесь, — сказал он. — Мы все здесь для одного.

Он стянул боксеры. Его член выскочил — твёрдый, длинный, с набухшими венами. Головка блестела. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Света выдохнула, Марина сжала пальцы в кулаки.

Он стоял перед нами голый, в одних балетках — как и мы. Теперь мы были равны. Четыре голых тела в большом зеркальном зале.

— Подойдите ближе, — сказал он.

Мы сделали шаг. Ещё шаг. Теперь он был в центре, мы вокруг, почти касаясь его плеч, его рук, его бёдер. Я чувствовала жар его тела. Запах пота, канифоли, возбуждения. Марина дышала часто, Света дрожала. Я стояла между ними, и внутри меня всё сжималось.

Он поднял руки и положил их нам на затылки — каждой по очереди, притягивая ближе. Моё лицо оказалось у его груди. Я слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно. Его пальцы запутались в моих волосах.

— Целуйте меня, — сказал он.

Я подняла голову, посмотрела на него. Его глаза были тёмными, спокойными. Я привстала на носочки балеток и поцеловала его в губы. Он ответил — его язык скользнул в мой рот, медленно, уверенно. Я чувствовала вкус кофе и чего-то ещё, мужского.

Света целовала его шею, проводя языком по коже. Марина стояла рядом, не решаясь. Он оторвался от моих губ, взял Марину за подбородок, повернул к себе.

— Не бойся, — сказал он и поцеловал её.

Она замерла на секунду, потом ответила. Её руки легли ему на плечи, пальцы сжались. Я смотрела на них, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я догадывалась, что Света и Марина уже проходили через это. Не в первый раз. Они знали, что делать, не мялись, не краснели — только делали вид, что стесняются. А может, и правда стеснялись, но по-другому. По-своему.

— А теперь все вместе, — сказал он, отстраняясь.

Мы стояли вплотную, касаясь друг друга. Моя грудь прижалась к спине Светы, её ягодицы — к моему животу. Марина прильнула к нему с другой стороны. Он обнимал нас, гладил, целовал. Его руки скользили по нашим телам, не разбирая, где чьи бёдра, чьи груди, чьи животы.

— Раздвинь ноги, — сказал он мне.

Я послушалась. Его рука скользнула между моих ног, пальцы нашли клитор. Я выдохнула, уткнувшись лицом в плечо Светы. Она пахла духами и потом. Её рука легла на мою грудь, сжала сосок.

— Хорошо, — прошептал он. — Так и держите.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, и двигались в такт его рукам. Кто-то стонал — я не знала, кто. Может, я. Может, Света. Марина молчала, но её дыхание сбивалось.

Он вышел из круга, оставив нас стоять втроём. Мы обнялись — я, Марина и Света, голые, в балетках. Наши груди соприкасались, соски тёрлись друг о друга. Я чувствовала, как дрожит Света, как напряжена Марина. Мои руки гладили их спины, спускались к ягодицам.

— Целуйтесь, — сказал он.

Я повернулась к Свете, взяла её лицо в ладони, поцеловала. Её губы были мягкими, влажными. Она ответила. Марина прижалась к нам сбоку, целовала Свету в шею, потом меня в плечо. Мы целовались втроём, переплетаясь языками, руками, телами.

Я потеряла счёт времени. В зеркалах отражались четыре голых фигуры — три девушки и мужчина, который стоял чуть поодаль, смотрел и улыбался.

Мы встали к станку лицом к зеркалу. Ноги прямые, носки врозь. Я в центре, Света справа, Марина слева. Балетки на ногах, больше ничего. Он обошёл нас сзади, поправил каждую — взял за талию, чуть приподнял, заставил выгнуть спину сильнее.

— Попки отставьте назад. Хорошо. Замрите.

Я смотрела в зеркало. Мои ягодицы выставлены, влага между ног блестит в свете ламп. Света рядом — её грудь тяжело свисает, соски тёмные, твёрдые. Марина — напряжённая, но послушная. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения. Мне было не стыдно. Не страшно. Я хотела этого. Я ждала.

Он встал за мной. Я почувствовала его бёдра — горячие, твёрдые. Его пальцы легли на мои ягодицы, раздвинули их. Я замерла. Головка его члена коснулась моего входа. Я вздохнула, расслабилась. Он вошёл. Медленно, плавно. Я чувствовала, как он заполняет меня — совсем не больно, не то, что три дня назад. Тепло, приятно. Стенки сжались вокруг него, привыкая. Я смотрела в зеркало на его руки, сжимающие мои бёдра, на своё лицо — глаза полузакрыты, губы приоткрыты. Он начал двигаться. Ритмично, глубоко. Я сжималась в такт. Моё тело отзывалось на каждое движение — внутри разливалось тепло, мышцы напрягались и расслаблялись. Я застонала — тихо, не для него, для себя.

Он вышел. Шагнул к Свете. Она уже ждала, отставив попку. Он раздвинул её ягодицы, вошёл. Света застонала — громко, не сдерживаясь. Её грудь колыхалась. Я смотрела в зеркало на неё, на его руки. Внутри меня пульсировало — я хотела, чтобы он вернулся. Моя влага стекала по ноге. Я сжимала и разжимала пальцы на станке.

Он вышел из Светы, шагнул к Марине. Она стояла неподвижно, пальцы впились в станок. Он раздвинул её ягодицы, вошёл. Марина выдохнула сквозь зубы, закусила губу. Её тело было напряжённым, но она не сопротивлялась. Он двигался в ней, она сжималась вокруг него. Я смотрела на её лицо в зеркале — она терпела, но её глаза блестели. Я знала это чувство. Я ждала своей очереди.

Он вышел из Марины и снова встал за мной. Вошёл. Я уже ждала. Он двигался быстрее, жёстче. Я смотрела в зеркало на его лицо, на свои соски, на Свету и Марину — они стояли рядом, глядя на нас. Света трогала себя, Марина закусила губу. Я чувствовала, как внутри нарастает — не волна, а медленное, тягучее тепло. Оно поднималось откуда-то из живота, растекалось по бёдрам, по спине, по груди. Я закрыла глаза, чтобы лучше чувствовать.

— А теперь, девочки, высший танец, — сказал он.

Он отошёл к сумке, достал белый тюбик с синей крышечкой и упаковку с презервативом. Я смотрела, как он открыл тюбик — я уже знала этот запах, нейтральный, чуть сладковатый. Потом разорвал зубами упаковку презерватива, натянул его на член — аккуратно, не торопясь. На головке остался маленький пузырёк воздуха.

Он вернулся, встал на колено сзади Светы. Раздвинул её ягодицы, нанёс гель. Я видела, как она вздрогнула от холода, но не отстранилась. Он втирал круговыми движениями, массируя, размазывая. Сначала снаружи, потом проник внутрь — одним пальцем, потом двумя. Света закусила губу, но не от боли — от привычного распирания. Её дыхание сбилось, но она не стонала. Только смотрела в зеркало на его руки.

Потом он подошёл к Марине. Она стояла неподвижно, но я видела, как она чуть раздвинула ноги шире — сама, без команды. Он раздвинул её ягодицы, нанёс гель. Марина не вздрогнула. Она уже привыкла. Он втирал так же медленно, тщательно. Один палец, потом два. Марина закусила губу, но не издала ни звука. Только смотрела в зеркало на свои бёдра, на его пальцы внутри неё.

Потом он подошёл ко мне. Я стояла в центре, уже раздвинув ноги шире, готовая. Я знала, что будет. Я помнила его пальцы, его член, его сперму внутри себя. Он опустился на колено сзади, раздвинул мои ягодицы. Гель был холодным — я вздрогнула, но не от страха, от предвкушения. Он начал втирать круговыми движениями, массируя.

Я чувствовала, как гель скользит по коже, холодный, но быстро нагревающийся от тела. Его палец проник внутрь — сначала один, потом два. Я закусила губу, чувствуя, как он растягивает меня. Холодно, непривычно, но уже знакомо. Я доверилась ему. Я знала, что будет не больно.

— Хорошо, — сказал он, убирая пальцы.

Я почувствовала, как головка его члена упёрлась в мой анус. Горячая, твёрдая, скользкая от геля. Я выдохнула, расслабилась. Он надавил. Головка проскользнула — легко, без сопротивления. Я была готова. Он входил медленно, по сантиметру. Я чувствовала, как растягиваюсь, как наполняюсь. Тесно, горячо, но не больно. Смазка и мой опыт делали своё дело. Я смотрела в зеркало на его руки, сжимающие мои бёдра. На свои соски, которые подрагивали. На Свету и Марину — они смотрели на нас, ждали. Я застонала — тихо, от удовольствия.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко. Я сжималась вокруг него, чувствуя, как гель смешивается с моей влагой, делая каждое движение плавным. Я смотрела в зеркало на своё лицо — глаза полузакрыты, губы приоткрыты. На его лицо — спокойное, сосредоточенное. Внутри нарастало что-то тёплое, тягучее. Я не хотела, чтобы он останавливался.

Он вышел из меня и шагнул к Свете. Она уже ждала, отставив попку, чуть согнув колени — как учили. Он встал сзади, приставил член к её анусу, надавил. Света выдохнула. Он вошёл. Она застонала — громко, не сдерживаясь. Её грудь колыхалась. Я смотрела в зеркало, как он двигается в ней, как её тело вздрагивает. Она не была новичком — её движения были уверенными, она подавалась назад, навстречу. Я чувствовала, как влага снова стекает по моей ноге. Мой клитор пульсировал. Я хотела, чтобы он вернулся ко мне.

Он вышел из Светы, шагнул к Марине. Она стояла неподвижно, но я видела, как она чуть приподняла таз, подставляясь. Он приставил член, надавил. Марина выдохнула сквозь зубы. Он вошёл. Она не застонала — только закусила губу, глядя в зеркало. Её тело было напряжённым, но я знала — это не от страха. Она просто сдерживалась. Она тоже проходила через это. Я смотрела на её лицо — оно было бледным, но глаза блестели. Она сжималась вокруг него, её дыхание сбивалось.

Он вышел из Марины и снова встал за мной. Вошёл. Я уже ждала. Он двигался быстрее, глубже. Я смотрела в зеркало на его лицо, на свои соски, на Свету и Марину — они стояли рядом, глядя на нас. Света трогала себя, Марина закусила губу, но её пальцы тоже скользнули между ног. Я чувствовала, как внутри нарастает — уже не тепло, а жар. Каждый его толчок отдавался внизу живота короткой вспышкой.

Он вышел из меня и шагнул к Свете. Вошёл в неё сзади. Света застонала, выгнулась. Он двигался в ней быстро, жёстко. И она кончила — я видела это в зеркало: её тело выгнулось, пальцы впились в станок, она закричала — негромко, но я услышала. Её мышцы сжались вокруг его члена, и он замер на секунду, давая ей отойти. Я смотрела на её лицо — оно было мокрым от слёз или пота, но она улыбалась.

Он вышел из Светы и шагнул к Марине. Марина кончила тихо, почти без звука. Только выдох и дрожь, которая прошла от пальцев ног до кончиков пальцев. Я видела, как её лицо в зеркале исказилось, как она закусила губу, чтобы не закричать. Её тело сжалось вокруг его члена, пульсировало, и он снова замер.

Потом он встал за мной. Я уже ждала. Я смотрела в зеркало на свои соски, на его руки, на Свету и Марину — они стояли рядом, тяжело дыша, их лица были мокрыми от пота и слёз. Я чувствовала, как оргазм поднимается — не волной, а толчком. Он нарастал где-то в глубине, сжимался в тугой комок. Я закрыла глаза.

Я кончила. Моё тело выгнулось, я вцепилась в станок, закричала — громко, не сдерживаясь. Я сжималась вокруг его члена снова и снова, чувствуя, как он пульсирует вместе со мной. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Я потеряла себя. Только тело — горячее, мокрое, пульсирующее. Волна за волной, несколько долгих мгновений. Я слышала свой крик, но не узнавала его. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Я чувствовала, как его член всё ещё во мне, твёрдый, пульсирующий.

Я смотрела в зеркало на три пары глаз — уставших, блестящих, чужих и близких одновременно. Я не знала, что будет дальше. Но в тот момент мне было хорошо.

Он вышел из меня, отступил на шаг. Я смотрела в зеркало, как он обходит нас, встаёт спереди, перед нами. Сдёрнул с члена презерватив — тот снялся легко, с влажным щелчком, — бросил его на пол, к нашим коленям.

— На колени, — сказал он.

Мы опустились. Паркет был тёплым от наших тел, жёстким под коленями. Я встала на колени, Света справа, Марина слева. Мы стояли в ряд, голые, в балетках, подняв головы. Его член был прямо перед нами — твёрдый, мокрый, блестящий от геля и нашей влаги. Головка набухшая, тёмная. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Я чувствовала, как моё сердце колотится где-то в горле. Вкус его спермы — я ещё не знала его, но уже хотела.

— Откройте рты, — сказал он.

Я разжала губы, высунула язык. Света и Марина сделали то же. Мы сидели на коленях, три голые девушки, с открытыми ртами, с высунутыми языками. Ждали. Я чувствовала, как слюна собирается у меня во рту, как язык дрожит от напряжения. Мои колени впились в паркет, я переминалась с пяток на носки балеток, чтобы не затечь.

Он взял свой член в руку, сжал у основания. Начал дрочить. Медленно, не торопясь. Я смотрела на его руку, на член, который двигался вверх-вниз. На головку, которая появлялась и скрывалась в кулаке. Слышала его дыхание — ровное, но глубокое. Света рядом тихо постанывала, Марина молчала. Я чувствовала, как внутри всё сжимается в предвкушении. Моя влага всё ещё стекала по ноге, смешиваясь с гелем. Соски были твёрдыми, каждый вздох отдавался в них короткой вспышкой.

Он ускорился. Его рука двигалась быстрее, член стал ещё твёрже, головка потемнела, стала почти бордовой. Я видела, как напряглись его бёдра, как мышцы живота перекатились под кожей. Его дыхание сбилось, стало чаще. Он застонал — тихо, с хрипотцой. Я смотрела на его член, на то, как он пульсирует в его руке, как вены вздуваются. Я хотела почувствовать его сперму на своём языке. Хотела узнать, какая она на вкус. Горячая? Солёная? Горькая? Я представляла, как она зальёт мой рот, и от этого внутри всё сжималось.

— Откройте шире, — выдохнул он.

Я раздвинула губы ещё шире, высунула язык дальше. Света и Марина сделали то же. Я чувствовала, как слюна течёт по подбородку, капает на грудь. Мои глаза были открыты, я смотрела на его член. Я не хотела пропустить ни секунды.

Он кончил. Горячая, густая струя ударила мне на язык. Я вздрогнула от неожиданности — она была тёплой, почти горячей. Солёной, с горьковатым оттенком. Чуть сладковатой после. Я сглотнула — комок спермы прошёл по горлу, оставляя тёплый след. Следующая струя попала на нёбо, растеклась, потекла вниз, смешиваясь со слюной. Я снова сглотнула. Потом ещё — на язык, на губы, на подбородок. Он водил членом из стороны в сторону, поливая наши рты, наши лица. Сперма была густой, тягучей, она стекала по моему подбородку, по шее, заливала ложбинку между ключиц, капала на грудь, на живот. Я чувствовала её тепло на своей коже, её тяжесть. Пахло от неё остро, мужским, возбуждением.

Света поймала следующую струю прямо в рот, я видела, как она сглотнула, как её кадык дёрнулся. Марина закрыла глаза, и сперма попала ей на веки, на ресницы, потекла по щеке. Она не вытирала, только чуть приоткрыла рот, и новая струя попала ей на язык. Я смотрела на них, и внутри меня снова всё сжалось. Я облизала губы, собирая остатки. На языке всё ещё был вкус спермы — солёный, горьковатый, живой. Мне нравилось. Мне было странно, но нравилось.

Он всё ещё кончал — последние капли упали на мои губы, я слизнула их языком. Сперма была уже не такой горячей, но всё ещё густой. Я провела языком по губам, собирая каждую каплю. Света облизалась, провела пальцами по подбородку, потом по губам, потом засунула пальцы в рот. Марина вытерла лицо ладонью, потом облизала её.

— Теперь вылижите, — сказал он, тяжело дыша.

Мы наклонились вперёд. Я взяла его член в рот первой. Он был ещё твёрдым, но уже мягче, влажным от спермы и слюны. Я обхватила его губами, провела языком по стволу, собирая остатки. Головка была солёной, скользкой. Я водила языком по ней, облизывала со всех сторон, забираясь под край. Он застонал — тихо, устало. Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту, как он постепенно затихает.

Потом Света взяла его в рот, потом Марина. Мы передавали его член друг другу, облизывали, целовали, пока он не стал мягким. Я смотрела, как Света берёт его глубоко, как её щёки втягиваются. Как Марина водит языком по стволу, не торопясь. Я ждала своей очереди, чтобы снова почувствовать его вкус. Мне хотелось ещё.

Когда он стал совсем мягким, он отошёл, взял полотенце, вытерся. Мы остались на коленях, голые, в балетках, с его спермой на лицах, на губах, на груди. Я смотрела на Свету и Марину — их лица были мокрыми, блестящими. Света улыбалась, облизывая губы. Марина смотрела в пол, но её язык тоже скользил по губам, собирая остатки. Я облизала губы. Вкус спермы остался во рту. Горьковатый, солёный, с металлическим оттенком. Я запомнила его навсегда.

— Завтра в шесть, — сказал он.

Мы кивнули. Он ушёл.

Мы стояли на коленях, не двигаясь. Потом Света рассмеялась — тихо, нервно. Марина подняла голову, посмотрела на нас. Я взяла их за руки.

Мы были вместе. Грязные, мокрые, с его спермой на лицах. Нас объединило то, о чём мы не говорили вслух.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026