Балерина

Глава 5. Пухлый конверт

В главном зале все постаменты опустели. Никто на них не стоял — все девушки были в деле. Меня никто не трогал, не останавливал, не направлял. Я стала медленно прохаживаться среди гостей, вглядываясь в открытые арки боковых залов. Прозрачная туника струилась за мной, босоножки цокали по каменному полу, но на меня почти не обращали внимания — у каждого здесь было своё занятие.

В одном из залов я остановилась. Там, в окружении плотного кольца зрителей в белых масках и капюшонах, на тёмной тумбе стоял на четвереньках голый толстый мужчина. На нём тоже была белая маска, закрывавшая глаза, — как у всех гостей. Только одежды не было никакой: ни туники, ничего. Голый, дряблый, бледный.

Гости стояли так близко, что могли бы дотронуться, но никто не нарушал границ — только смотрели. Его кожа оказалась бледной, почти синюшной, с целлюлитом на ягодицах и складками на боках. Я заметила, что он, наверное, редко раздевается при людях — слишком бледный, слишком дряблый, слишком непривычный к свету. Но здесь, в этом полумраке, под этими масками, он позволял себе всё.

Между ног у него болтался небольшой член — возбуждённый, твёрдый, с влажной головкой, направленной вниз, к тумбе. Яйца, длинные и дряблые, свисали мешком, касаясь бархатной поверхности. Он был возбуждён — и от ударов кнута, или оттого что его разглядывают, или оттого что он голый перед десятками незнакомцев в масках. А может, от всего сразу.

За ним, с занесённым для удара кнутом, стояла Анжела.

Она стояла ко мне спиной, но я узнала её сразу — по длинным ногам, по тёмным волосам, рассыпавшимся по плечам, по уверенной позе. На Анжеле не было ничего, кроме белых босоножек на каблуках — даже тунику она скинула, чтобы не мешала. Её тело блестело от пота под мягким светом свечей, спина была напряжена, лопатки выступали при каждом замахе. В руке она держала кожаный кнут — чёрный, с короткой рукояткой и несколькими тонкими хвостами, которые свисали почти до пола.

Она размахнулась — плавно, почти грациозно — и ударила. Кнут со свистом рассек воздух и с глухим влажным шлепком обрушился на голую задницу мужчины. Тот вздрогнул всем телом, громко выдохнул, почти застонал — то ли от боли, то ли от наслаждения. Красная полоса мгновенно проступила на бледной коже, яркая, как от ожога.

— Ещё, — прошептал мужчина хрипло, едва слышно.

Анжела занесла руку для следующего удара.

Я смотрела на красные полосы, которые расцветали на его заднице одна за другой. Кнут ложился то вертикально, то горизонтально, то по диагонали, оставляя перекрестья. Кожа в некоторых местах начала припухать, становилась багровой. Мужчина сопел, всхлипывал, иногда тихо постанывал, но не просил остановиться. Наоборот — он чуть приподнял таз, шире раздвинул колени, подставляясь под новый удар. Я заметила, что его член стоял — твёрдый, налитый, с влажной головкой, которая касалась бархата тумбы. Он получал удовольствие от каждого удара. Или от унижения. Или и от того, и от другого.

Гости вокруг замерли, не отрывая глаз. Кто-то дышал часто, почти задыхаясь. Одна женщина гладила себя под тканью туники, не стесняясь. Другой мужчина — тот, что стоял ближе всех к тумбе, — расстегнул ширинку и медленно дрочил, глядя на краснеющую задницу.

Анжела работала кнутом уверенно, без лишних эмоций. Удар. Короткая пауза, чтобы он успел вздрогнуть и выдохнуть. Ещё удар. Она не торопилась, наслаждалась процессом — но по-своему, по-хозяйски, как кошка, играющая с мышью. Красные полосы ложились ровными рядами, перекрещивались, превращая бледную задницу в полосатое полотно.

— Считай, — сказала Анжела спокойно.

— Пять... — выдохнул мужчина. — Шесть... Семь...

Мне стало не по себе. Не от жестокости — каждый сходит с ума по-своему. А от неприглядного зрелища: дряблое тело, висячие яйца, красные полосы на бледной заднице, этот его возбуждённый член, тычущий в бархат. И главное — как он наслаждался своей болью. Как гости наслаждались его унижением. Как Анжела наслаждалась властью.

Я отвела взгляд и пошла дальше. Босоножки цокали по камню, туника шелестела, конус внутри давил привычно и уже успокаивающе.

В другом зале, в центре, на тумбе лежал на спине тот самый темнокожий танцор, которого я уже видела сегодня с Жанной, когда он трахал её в задницу, когда я проходила мимо. Его огромный член стоял вертикально, облачённый в блестящий презерватив — розоватый, туго натянутый, с пузырьком воздуха на самой головке. Он лежал неподвижно, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Тело блестело от пота, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении женщин, но сам он не шевелился — только дышал глубоко и ровно.

Вокруг тумбы, тесным кольцом, стояли женщины в белых масках и туниках. Полы туник были распахнуты, обнажая всё, что скрывалось под ними — гладкие животы, бёдра, лобки, груди разных размеров. Лиц не разглядеть — только маски, только рты, иногда приоткрытые в беззвучном стоне. Но фигуры разные: одна высокая, с пышной грудью, которая колыхалась при каждом движении; другая низкая, узкобёдрая, с мальчишеской фигурой; третья с рыжими волосами, выбившимися из-под капюшона и прилипшими к потной шее; четвёртая — маленькая, почти хрупкая, с острыми ключицами и тонкими руками.

Они двигались по кругу, словно исполняя давно отрепетированный танец. Первая — высокая — взобралась на тумбу, присела над членом, раздвинула полы туники и медленно опустилась. Член исчез внутри неё — я видела, как напряглись её бёдра, как она выгнула спину. Сделала несколько плавных движений — вверх, вниз, вверх, вниз, — не торопясь, смакуя каждое погружение. Её голова откинулась назад, маска чуть сползла на лоб, обнажив закрытые глаза и раскрасневшиеся щёки. Танцор под ней не шевелился, только его член пульсировал внутри неё. Она замерла на секунду, глубоко вздохнула, потом поднялась. Член выскользнул с тихим влажным звуком, мокрый, блестящий, презерватив покрылся влагой, натянулся ещё сильнее.

Вторая — узкобёдрая — села сразу, даже не поправляя тунику. Её бёдра задвигались быстро, жадно, почти агрессивно. Она не наслаждалась — она брала. Её пальцы впились в грудь танцора, она застонала — громко, не стесняясь, — задвигалась быстрее, почти исступлённо. Сделала с десяток резких толчков, потом резко встала, тяжело дыша. Член остался стоять, влажный, блестящий, нисколько не потерявший твёрдости.

Третья — рыжая — уселась медленно, почти неохотно, словно через силу. Но, оказавшись сверху, прикрыла глаза и начала двигаться с какой-то пугающей сосредоточенностью, словно выполняла важную, сакральную работу. Её движения были глубокими, плавными, без суеты. Она не стонала, только тяжело дышала, и этот звук — низкий, грудной — разносился по залу. Она задержалась дольше всех, не хотела слезать.

Четвёртая — маленькая — едва доставала до члена, приподнявшись на носках. Она замерла на секунду, нацеливаясь, осторожно опустилась, замерла, привыкая к растяжению — её узкие бёдра с трудом принимали его размер. Потом начала покачиваться, мелко, неуверенно, но быстро поймала ритм и ускорилась. Её хрупкое тело контрастировало с огромным членом, который входил в неё с трудом, но она не останавливалась.

Они сменяли друг друга по кругу — одна сходила, следующая раскрывала полы туники и усаживалась на его член, делала несколько движений и уступала место следующей. Иногда они останавливались, переглядывались, перешёптывались — я не слышала слов, только шипение голосов. Иногда две из них брали паузу и стояли рядом, наблюдая за третьей, комментируя.

Танцор лежал неподвижно, не помогая им, не двигаясь, — просто принимал, позволял себя использовать. Его огромный член не терял твёрдости, презерватив блестел влажным глянцем, покрытый слоем женской смазки. За те десять минут, что я стояла в дверях, на него село уже семь или восемь женщин — я сбилась со счёта. Они приходили и уходили, толпились у края тумбы, ждали своей очереди, как у популярного аттракциона.

Женщины-зрительницы стояли вокруг и смотрели — в полумраке, сквозь маски, тяжело дыша. Те, кто ещё не попробовал, ёрзали на месте, расстёгивали свои туники, гладили себя сквозь ткань. Я видела, как одна из них запустила руку под распахнутую полу и не вынимала её несколько минут, глядя на танцора. Другая — та, что уже отселась, — поправляла волосы, облизывала пересохшие губы, но взгляд её был прикован к члену, который продолжал свою безостановочную работу.

Я остановилась в дверях, заворожённая. Конус внутри пульсировал в такт моему сердцу. Внизу живота снова стало влажно — я чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как становится скользко между ног. Мои соски затвердели, ткань прозрачной туники натирала их при каждом вдохе. Я хотела остаться. Я хотела убежать. Я не знала, чего хотела больше.

Я вышла в главный зал, проходя мимо белого рояля. Пианист играл мелодичную, тягучую музыку — что-то из классики, переложенное на джаз, с глубокими басами и лёгкими, летящими верхними нотами. Его пальцы легко скользили по клавишам, не останавливаясь ни на секунду. Казалось, он мог играть с закрытыми глазами, не глядя на ноты. Я смотрела на него, думая о желаниях, пытаясь разобраться в себе — что я чувствую, что мне нужно, зачем я здесь. Но не успела.

Чьи-то сильные мужские руки схватили меня за талию — горячие, уверенные, пальцы сжали бёдра так, что на коже останутся следы. Развернули и наклонили вперёд. Я упёрлась ладонями в полированную крышку белого рояля — дерево прохладное, гладкое, пахнет воском и старым лаком. Сзади мужчина задрал мою прозрачную тунику, оголив ягодицы. Ткань задралась выше поясницы, и прохладный воздух коснулся голой кожи.

И тут же его член вошёл в меня — резко, глубоко, сразу до конца. Я вскрикнула от неожиданности, но не от боли. Он был не очень большим, но твёрдым, упругим, в презервативе — скользком, туго натянутом. Ногти царапнули полировку рояля. Я сжалась вокруг него, привыкая к заполнению.

Я стояла лицом к лицу с пианистом. Нас разделяли только клавиши и его руки, которые продолжали своё дело. Он поднял глаза от клавиш — медленно, без спешки — и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Его глаза были спокойными, усталыми, как будто он видел это тысячу раз. В них не было осуждения, не было возбуждения, не было удивления. Только тихое, профессиональное любопытство. Но он продолжал играть, не сбиваясь ни на секунду, даже не сбавляя темпа.

Сзади мужчина двигался ритмично, не спеша, глубоко. Каждый его толчок заставлял меня чуть подаваться вперёд, ближе к пианисту. Ладони скользили по полированной крышке рояля, пальцы то сжимались, то разжимались в такт его движениям.

Его бёдра шлёпали по моим ягодицам с мягким, влажным звуком — я слышала его даже сквозь музыку, даже сквозь стук собственного сердца. С каждым толчком его лобок ударялся о пробку конуса, вставленную в меня — твёрдую, гранёную, бриллиантовую. Каждый удар толкал конус глубже, заставляя его двигаться внутри меня в такт толчкам. Я чувствовала, как силикон скользит, как пробка давит на вход, как гранёная поверхность касается чувствительных краёв.

Это было странное, острое ощущение — член в вагине, конус в заднем проходе, и между ними только тонкая перегородка, которая вибрировала от каждого движения. Два ритма, два источника давления, два центра удовольствия — и я между ними, как натянутая струна.

Прозрачная туника трепетала на груди, тонкая ткань щекотала соски, которые стали твёрдыми, почти болезненно чувствительными. Я смотрела на пианиста — его глаза были спокойны, даже равнодушны, пальцы бегали по клавишам, не сбиваясь, не ускоряясь. Музыка лилась ровно, как будто ничего особенного не происходило. А меня трахали сзади, на глазах у десятков масок, и конус внутри пульсировал в такт мужскому члену, отдаваясь глухими толчками где-то в основании позвоночника.

Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как презерватив натягивается при каждом толчке — резина скользила по влажным стенкам, чуть шурша, чуть холодя. Головка касалась самых глубоких мест, куда не доставали ни пальцы, ни игрушки. От каждого толчка у меня перехватывало дыхание, и я выдыхала с тихим, сдавленным стоном. Моё тело отвечало мгновенно — внутри нарастало горячее, тугое, нестерпимое, как будто кто-то накачивал меня изнутри жидким огнём. Я смотрела в глаза пианисту, он смотрел на меня. Пальцы его не останавливались, музыка лилась ровно, спокойно, механически — и в этом контрасте было что-то гипнотическое: идеальный порядок на белых клавишах и полный хаос в моём теле.

Сначала никто не обращал внимания — в этом зале постоянно что-то происходило, и ещё одна девушка у рояля никого не удивляла. Но постепенно гости начали останавливаться, поворачивать головы. Я чувствовала их взгляды на своей спине, на задранной тунике, на ягодицах, которые вздрагивали от каждого толчка. Взгляды были тяжёлыми, липкими, они скользили по моей коже, как прикосновения. Кто-то подошёл ближе, рассматривая, наклонив голову. Кто-то перешёптывался, указывая пальцем. Кто-то просто стоял и смотрел, расстегнув тунику и гладя себя, не стесняясь. Я слышала влажные звуки — несколько человек уже дрочили, глядя на меня.

Мужчина за моей спиной ускорился. Его дыхание стало чаще, тяжелее, толчки — жёстче, глубже. Теперь он входил с силой, почти с размаху, и я поддавалась вперёд, удерживаясь на руках, чтобы не удариться лицом о рояль. Я сжималась вокруг него каждый раз, когда он входил — непроизвольно, на автомате. Конус внутри пульсировал в такт, добавляя остроты, и каждый толчок отзывался сразу в двух местах: спереди и сзади, два центра, два источника, две волны, которые накладывались друг на друга.

Я чувствовала, как оргазм поднимается откуда-то из самой глубины, из того места, где встречались два проникновения — член в вагине и конус в анусе, — два ритма, два давления, которые никогда не работали вместе так интенсивно. Раньше я кончала только от клитора или от вагинальных ласк. Но здесь, сейчас, всё было иначе — оргазм поднимался медленно, тягуче, как жидкая лава, заполняя каждую клетку, каждый миллиметр кожи.

Я смотрела в глаза пианисту. Он чуть прищурился, наблюдая за моим лицом — за тем, как оно меняется, как я закусываю губу, как мои зрачки расширяются, как пот выступает на лбу. Он видел всё. И продолжал играть. Его пальцы летали по клавишам, извлекая сложные, красивые аккорды, которые становились фоном для моего распада.

И меня накрыло. Оргазм пришёл неожиданно, резко, как удар — выгнул спину дугой, заставил оторвать руки от рояля и вцепиться в воздух, пальцы сжались в кулаки. Я закричала — негромко, хрипло, но в тишине между тактами мой крик прозвучал отчётливо, как выстрел в пустом зале. Я сжималась вокруг члена несколько раз подряд — судорожно, ритмично, как сердце, — чувствуя, как головка конуса давит изнутри в самый пик, добавляя новое, острое измерение, как гранёная поверхность царапает чувствительные стенки, превращая удовольствие в почти боль. Волна за волной прокатывались по телу — горячие, долгие, заставляя дрожать ноги, сжиматься пальцы на ногах в босоножках, закатываться глаза под веки. Я кончила громко, долго, не стесняясь — глядя прямо в глаза пианисту, не отрываясь, не моргая, чувствуя, как каждая новая волна слабее предыдущей, но всё ещё тёплая, всё ещё живая.

Он чуть приподнял бровь — и всё. Ни улыбки, ни кивка, ни осуждения. Продолжал играть, даже не сбившись с ритма, как будто ничего не произошло.

Сзади мужчина вышел из меня — резко, одним движением. Я почувствовала, как он выскользнул, как презерватив прошуршал в последний раз, и сразу же по внутренней стороне бедра потекла тёплая влага — моя собственная, обильная, смешанная с остатками геля и смазки. Она стекала медленно, щекоча кожу, собиралась в крупные капли на колене, падала на каменный пол с тихим, почти музыкальным звуком. Плитка под ногами стала влажной. Я сжала бёдра, пытаясь остановить поток, но бесполезно — тело продолжало отдавать то, что накопилось за эти минуты: влага вытекала, подчиняясь гравитации, и я ничего не могла с этим сделать.

Он похлопал меня по ягодице — громко, смачно, на весь зал, как хлопают лошадь по крупу после хорошей работы. Я вздрогнула от неожиданности, от звука, который разнёсся под высокими сводами. Потом он, тяжело дыша, отошёл, шагнул в тень и растворился в полумраке. Я даже не видела его лица — мелькнули только сильные руки, смуглая кожа, запах пота и табака. И всё.

Я осталась стоять, опершись на рояль. Руки дрожали, колени подкашивались. Туника сползла на место, прикрыв ягодицы, но спереди всё было видно — ткань прилипла к мокрому животу, к влажным бёдрам. В полированной крышке рояля я видела своё отражение: растрёпанную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с мокрыми дорожками на щеках — то ли слёзы, то ли пот. Я не знала.

Пианист поднял глаза — и встретился со мной взглядом. Его пальцы продолжали своё дело, музыка текла ровно, спокойно. Он чуть кивнул — одобрительно? устало? равнодушно? — и опустил глаза обратно на клавиши.

Я выпрямилась, провела рукой по мокрым волосам, поправила тунику — бесполезно, ткань всё равно ничего не скрывала. Где-то в зале зааплодировали — один человек, потом другой, потом несколько. Я не оборачивалась. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Пианист смотрел на меня снизу вверх, чуть улыбнувшись уголками губ, и продолжал играть. Его взгляд говорил: «Ничего особенного. Просто ещё одна ночь. Просто ещё одна девушка. Просто ещё одна история».

Я кивнула ему — не знаю зачем — и пошла дальше, в полумрак, к новым залам. Босоножки цокали по камню, туника шелестела, конус внутри давил привычно. И я, наконец, поняла, чего хотела. Я хотела этого. Всего этого. Быть в центре, быть желанной, быть используемой, быть свободной быть использованной. И не чувствовать стыда.

Но влага на бедре высыхала, превращаясь в липкую, стягивающую кожу плёнку. Волосы выбились из пучка и прилипли к вискам. Тушь, наверное, потекла — я чувствовала лёгкое жжение в уголках глаз. Конус внутри, хоть и привычно, начинал доставлять неудобство — гель высох, и силикон тёрся о стенки уже не так гладко, как в начале вечера.

Пришлось снова идти в костюмерную.

Душевая была почти пуста. Кто-то заходил на пару минут освежиться, кто-то задерживался дольше. Ни очереди, ни суеты. Жанна вышла мне навстречу, закутанная в белое полотенце, с каплями воды на плечах. Кивнула, не улыбнувшись. Анжела сидела у зеркала, заново подводила глаза.

Я зашла в душевую. Скинула тунику, босоножки. Конус вынула — аккуратно, геля почти не осталось, пришлось потерпеть. Встала под горячую воду. Смыла с себя всё: пот, влагу, остатки чужих прикосновений. Намылилась гелем с головы до ног. Особенно тщательно — там, где ещё минуту назад был член.

Выключила воду, вытерлась. Достала свой конус — белый, с гранёной пробкой. Выдавила свежий гель, снова ввела. Натянула тунику, застегнула босоножки.

В зеркало на меня смотрела чистая, свежая девушка. Макияж пришлось восстанавливать почти с нуля — я подвела стрелки, нанесла тушь, поправила тональный крем. Волосы собрала в новый пучок — выше, туже, чтобы не мешали. Блеск для губ — последний штрих.

Я выдохнула, посмотрела на себя в последний раз и пошла обратно.

Главный зал снова гудел жизнью. Постаменты пустели — их время прошло. Теперь все перемещались свободно, смешиваясь с гостями, которые тоже уже давно сняли туники или распахнули их настежь, обнажая тела. Девушки — новые, свежие, с новыми конусами — появлялись из костюмерной и сразу вливались в общую круговерть. Я узнала не всех, некоторые лица мелькнули и исчезли, растворились в толпе белых масок.

Музыка сменилась. Пианист играл теперь быстрое, ритмичное — джазовые стандарты с глубокими басами и летящими верхами. От этой музыки хотелось двигаться, раскачивать бёдрами, закрыть глаза и отдаться ритму.

В боковых залах продолжались свои представления. Я заглянула в один — там, на тумбе, сидел на краю мужчина в маске, его белая туника распахнута настежь, член стоял твёрдо, влажная головка блестела в полумраке. Перед ним на коленях стояла женщина — тоже в маске, туника распахнута, грудь открыта. Она делала ему минет медленно, почти лениво, словно у неё было всё время мира. Проводила языком по головке, обводя её по кругу, потом вбирала в рот, сжимала губы, вынимала, снова вбирала. Мужчина положил руку ей на затылок — не давя, просто держа, его пальцы перебирали её волосы.

Я смотрела на её руки — тонкие, с длинными пальцами, на которых блестели золотые кольца. Маникюр — идеальный, французский. Женщина-гостья, поняла я. Не из наших. Одна из тех, кто пришёл сюда смотреть, кто заплатил за вход, кто обычно сидит в креслах с бокалом шампанского. Но сейчас она стояла на коленях на каменном полу, и это никого не удивляло.

Рядом стоял другой мужчина в такой же распахнутой тунике — ждал своей очереди, прислонившись к тумбе. Он терпеливо гладил свой член сквозь ткань, медленно, не торопясь, наблюдая за происходящим. Глаза его за маской были прикованы к губам женщины, к тому, как она двигала головой. Иногда он тихо постанывал, но не торопил, не подгонял — только сжимал член сильнее, когда она брала особенно глубоко.

Когда первый мужчина застонал громче, запрокинул голову, сжал пальцы на её затылке, женщина выпустила его член изо рта. Облизала губы, вытерла подбородок ладонью, сглотнула — и повернулась ко второму. Тот шагнул ближе, и она взяла его в рот, даже не передохнув, даже не выдохнув. Просто переключилась, как механизм.

Мужчины переглянулись через её голову, перебросились парой слов — я не расслышала, музыка глушила, — но оба улыбнулись. Довольные. Спокойные. Как будто обменялись мнением о хорошей покупке.

Я пошла дальше, не останавливаясь.

В следующем зале, прямо на полу, на груде бархатных подушек — чёрных, бордовых, измятых — лежала на спине женщина-гостья. Её маска сбилась набок, обнажив закрытые глаза, раскрасневшуюся щёку и влажную от пота шею. Туника задралась до пояса, ноги были широко раздвинуты. Над ней на четвереньках стояла другая женщина, тоже в маске, её лицо было скрыто, но я видела, как двигается её голова — ритмично, глубоко. Она вылизывала первую между ног, не спеша, методично, как будто пила из источника. Её язык скользил по влажным складкам, входил внутрь, выходил, кружил вокруг клитора.

Пальцы лежащей женщины были сжаты в кулаки, вбиты в бархат подушек с такой силой, что побелели костяшки. Ноги дрожали, бёдра сжимали голову той, кто был сверху. Она кончала — я видела по тому, как выгнулось её тело дугой, как замерли пальцы, как затих воздух в лёгких, как потом вырвался глубокий, протяжный стон. Она кончала долго, всем телом, судорожно, несколько волн подряд.

Рядом с ними на подушках сидел мужчина, смотрел, гладил себя под тканью туники, но не вмешивался. Его член был твёрдым, налитым, но он терпел, только наблюдал, иногда облизывал пересохшие губы. Тоже гость. Тоже участник, но сейчас — просто зритель.

Я пошла дальше.

В соседнем зале царил полумрак, почти полная темнота, только несколько свечей горели в углах. Я не сразу поняла, что происходит. А потом разглядела — опять две женщины-гостьи сидели на тумбе, обнявшись, их туники давно упали на пол. Они ласкали друг друга медленно, почти сонно. Одна целовала другую в шею, проводила языком по ключице, спускалась к груди. Её руки скользили по спине подруги, сжимали ягодицы, гладили бёдра. Вторая отвечала тем же — её пальцы запутались в волосах первой, они двигались в едином ритме, как будто танцевали медленный танец, не спеша, никуда не торопясь. Рты их были приоткрыты, глаза за масками закрыты. Они были только вдвоём, забыв про зрителей, которые стояли вокруг и смотрели, затаив дыхание.

В следующем зале — совсем другой сценарий. Мужчина в маске стоял на четвереньках на тумбе, широко расставив колени, опустив голову вниз. За ним на коленях стояла женщина в маске — высокая, с длинными ногами, её туника была снята, тело блестело от пота. В руке она держала страпон — чёрный, блестящий, с широким основанием. Она медленно, почти торжественно, входила им в мужчину сзади, глубоко, размеренно. Он стонал, сжимал пальцами край тумбы. Она двигала бёдрами плавно, без спешки, иногда замирала, давая ему привыкнуть, потом продолжала. Гости вокруг замерли, не отрывая глаз. Кто-то держал в руках бокал, забыв про него. Кто-то гладил себя, не стесняясь.

Я шла дальше, заглядывая в каждую арку. В одном из дальних залов — почти пустом — на тумбе лежала молодая женщина, совсем юная, с короткой стрижкой, выбивавшейся из-под маски. Над ней стоял мужчина, тоже в маске, его член был у её губ. Она брала его в рот, он входил ей в рот, и рядом стояла другая женщина, гладила её по голове, что-то шептала — поддержку или команды, я не слышала. Всё происходило почти без звука, как в немом кино.

В конце коридора, в самом дальнем зале, никого не было. Только пустая тумба, несколько выключенных ламп-свечей и разбросанные подушки. Кто-то здесь уже был, но ушёл. Я постояла на пороге, чувствуя тишину и запах воска и пота, и пошла дальше.

В одном из залов, мимо которого я проходила, я увидела Жанну. Она стояла на коленях перед женщиной-гостьей — высокой брюнеткой с открытой грудью и распахнутой туникой. Жанна вылизывала её между ног, медленно, сосредоточенно, а сама женщина запрокинула голову, вцепилась пальцами в волосы Жанны и тихо постанывала.

Рядом с ними, на подушках, сидела другая женщина-гостья. Она не участвовала — она руководила. Её глаза поверх маски внимательно следили за Жанной, иногда она подавала знаки — чуть наклонить голову, глубже, медленнее. Жанна слушалась. Конус на ней блестел, когда она меняла позу.

В другом зале я увидела Анжелу. Она лежала на тумбе, на спине, голая — ни туники, ни босоножек, только белый конус с гранёной бриллиантовой пробкой блестел между ягодиц, когда она чуть приподнимала бёдра. Тёмные волосы разметались по бархату, прилипли к влажным вискам. Голова откинута назад, лицо спокойное, почти отстранённое. Глаза закрыты. Рот приоткрыт, губы блестят — то ли от бальзама, то ли от слюны.

Одна её рука лежала на груди — пальцы сжимали сосок, тянули, отпускали, водили по кругу, заставляя его твердеть. Соски у Анжелы были тёмными, крупными, и они выделялись на бледной коже, когда она сжимала их. Другая рука скользила между ног — медленно, ритмично, без спешки, но с какой-то пугающей сосредоточенностью. Я видела, как двигаются её пальцы — два пальца, средний и безымянный, входили и выходили, а ладонь тёрлась о клитор. Она мастурбировала, не открывая глаз, как будто была одна в целом мире. Не для зрителей. Не для денег. Для себя.

А вокруг, на расстоянии вытянутой руки, стояли четверо мужчин в белых масках. Они расположились полукругом у края тумбы, туники распахнуты, члены твёрдые, влажные головки блестят в полумраке.

Они смотрели на неё, не отрываясь, как заворожённые — на её пальцы между ног, на её грудь, на её закрытые глаза, на её приоткрытый рот. И дрочили — кто медленно, проводя ладонью от основания до головки и задерживаясь на ней, сжимая; кто быстрее, почти исступлённо, с такой силой, что вены вздувались на руках и членах. Я слышала влажные звуки — шлёп, шлёп, шлёп, — смешанные с тяжёлым дыханием и иногда сдавленными стонами, которые мужчины не могли сдержать.

Анжела, не открывая глаз, чуть улыбнулась уголками губ — я заметила этот намёк, — и ускорила движения пальцев. Её бёдра чуть приподнялись от бархата, спина выгнулась, мышцы живота напряглись. Она не стонала — только дышала чаще, громче, и этот звук — низкий, грудной — наполнял зал, отражался от стен, смешивался с джазом, который доносился из главного зала.

Я стояла в дверях, замерев. Внизу живота снова стало влажно, склизко, трусики — если бы они были на мне — промокли бы насквозь. Конус внутри напоминал о себе твёрдым, инородным давлением, и я сжалась вокруг него, чувствуя, как влага вытекает.

Я видела и других наших девушек. Высокая брюнетка с маленькой грудью, которую я запомнила ещё в душе, стояла в углу зала, прислонившись к стене. Перед ней на коленях стоял мужчина и вылизывал её между ног, водил языком по влажным складкам, она запрокинула голову, её пальцы сжимали его маску.

Девушка с пышными бёдрами и тёмной кожей лежала на тумбе, а сверху на ней — женщина-гостья. Обе были голыми — туники сброшены на пол. Они двигались в такт, целовались, их тела блестели от пота.

Все наши девушки были в деле. Кто-то принимал, кто-то отдавал, кто-то просто стоял и смотрел, но все участвовали. Конусы на них блестели при каждом движении, как странные драгоценности, вставленные в тела.

Я поняла, что здесь нет деления на "обслуживающий персонал" и "гостей". Маски уравнивали всех. Женщины, которые пришли смотреть, сами становились частью шоу, вставали на колени, брали в рот, раздвигали ноги, подставлялись, сами хотели этого — или позволяли себе захотеть. Мужчины, которые платили за вход, за напитки, с готовностью расстёгивали туники и вставали на четвереньки, отдавались, брали, наблюдали. Маски оставались на всех, и это делало происходящее ещё более странным, более свободным, более безликим. Никто никого не знал. Никто ни перед кем не отвечал. Можно было быть, кем угодно, делать что угодно.

А мы, стриптизёрши, были среди них не как обслуживающий персонал, а как часть этого живого, дышащего организма. Мы учили их, показывали, направляли — но и сами учились, забывали про стыд, про границы, про то, что "правильно", а что "нет".

Из полумрака выступила Королева. Белая, высокая, неподвижная. Она подняла руку — жест был властным, без слов. Девушки, одна за другой, потянулись к ней, оставляя свои занятия.

Жанна встала с колен, поправила волосы. Анжела подошла к ней — они переглянулись, но ничего не сказали. Королева, не оборачиваясь, повела всех за собой. Анжела взяла Жанну за руку, и они пошли следом. Я — за ними.

Я насчитала восемь девушек — вместе со мной. Две уже сошли с дистанции, не выдержали, ушли в костюмерную или просто исчезли, я не заметила. Нас осталось восемь.

Королева провела нас в самый дальний, самый большой зал — я не заглядывала туда раньше. Он был под стать центральному: высокий, с уходящим в темноту потолком, со свечами и факелами по стенам. В центре стояла круглая тумба, затянутая тёмным бархатом — достаточно просторная, чтобы разместить несколько человек.

Большинство гостей уже стояли вдоль стен, освободив центр. Их белые маски и туники сливались с полумраком — только глаза, только блеск свечей в зрачках. Тишина. Они ждали. Я чувствовала их взгляды на своём теле — тяжёлые, нетерпеливые, жадные. Они смотрели на мою грудь, на мои бёдра, на блестящую пробку конуса между ягодиц. Мне стало не по себе — но в то же время я поймала себя на мысли, что мне нравится это внимание. Тысячи взглядов, и все на тебе. Ты — центр. Ты — то, ради чего они пришли.

В зал вошли и мужчины-танцоры. Я насчитала пятерых — в том числе того самого чернокожего, с огромным членом, которого я видела с Жанной, а потом на тумбе с женщинами. Другие были мне незнакомы — стройные, поджарые, с гладкой кожей и рельефными мышцами. Все без масок, как и мы. Когда они вошли, по залу пробежал тихий шепот — гости задвигались, зашептались. Я заметила, как несколько женщин-гостей переглянулись, как облизали губы.

Королева указала на тумбу жестом.

— Полностью раздеться, — сказала она. — Сесть на колени, спиной к тумбе. В круг.

Мы послушались. Я скинула тунику — ткань скользнула по коже, упала на пол. Осталась в одних босоножках и конусе. На полу были разбросаны подушки — бархатные, тёмные, на них мы и опустились на колени. Справа от меня опустилась Жанна, слева — Анжела. Дальше — другие девушки, лица знакомые и нет. Все голые, все с блестящими пробками-диамантами между ягодиц. Мы сидели лицом наружу, образуя живой круг, обнажённые, готовые. Я чувствовала тепло тел соседок — Жанна дрожала мелкой дрожью, Анжела сидела ровно, как статуя.

Внутри у меня всё сжалось. Сердце колотилось где-то в горле — я слышала его удары в висках, в кончиках пальцев, в том месте, где конус касался стенок, пульсируя в такт. Внизу живота разливалось тепло от предчувствия — не страх, не волнение, а что-то более древнее, животное. Тело знало, чего ждать, и готовилось. Мышцы напрягались и расслаблялись без моей команды. Влага выступила между ног, смачивая вход, готовя его. Конус внутри казался уже не чужим, а частью меня — твёрдой, инородной, но привычной. Я ждала. Мы все ждали.

Парни тоже скинули туники, остались голыми. Я рассматривала их — мельком, краем глаза. Чернокожий выделялся своим ростом и членом — тот висел даже в спокойном состоянии внушительно, но сейчас он был полустоячим, наливался на глазах. Другие были поменьше, но тоже поджарые, подтянутые. Их тела пахли гелем для душа и чем-то мускусным — тем особым запахом, который появляется, когда мужчина долго не кончает.

Королева кивнула им — и они начали ходить по кругу, медленно приближаясь к нам. Их шаги были бесшумными на бархате, но я слышала их дыхание — спокойное, ровное. Они не торопились, словно знали, что мы никуда не денемся.

Первый подошёл ко мне. Светлый, с короткой стрижкой и узкими бёдрами. Я подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. Его глаза были спокойными, почти скучающими. Член был полустоячим — висел тяжело, налитый, но ещё не окончательно твёрдый. Я видела, как пульсирует вена вдоль ствола, как головка блестит в полумраке.

Я открыла рот и взяла его. Медленно. Сначала просто коснулась языком головки, обвела её по кругу, чувствуя гладкую, горячую кожу. Потом втянула в рот, облизала со всех сторон. Он начал твердеть — прямо у меня во рту, постепенно, ощутимо. Сначала стал упругим, потом твёрдым, потом налился так, что я почувствовала, как пульсирует каждая вена под языком. Он заполнил мой рот, головка упёрлась в нёбо, пришлось расслабить челюсть шире.

Я провела языком по стволу — от головки до основания, собирая солёную, чуть горьковатую влагу, которая уже выступила на коже. Знакомый вкус, от которого когда-то мутило, а теперь только лёгкое узнавание — «а, это». Потом взяла глубже, насколько могла, работая языком, сжимая губы, создавая вакуум. Его пальцы легли на мой затылок — не давили, просто лежали. Тёплые, чуть влажные.

Я смотрела на него снизу вверх. Он смотрел куда-то поверх меня, в стену. Взгляд пустой, как у всех них — как будто они не здесь, не с нами. Только члены живут своей жизнью, только они реагируют, пульсируют, кончают. Сами мужчины — просто тени, просто тела, двигающиеся по кругу.

Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту. Так быстро — слишком быстро для естественной реакции. Я поняла: виагра. Или что-то подобное. У всех парней члены вставали одинаково мгновенно, без долгих ласк, без предисловий. Как по команде. Это были не живые мужчины — это были механизмы, натренированные тела, работающие на химии.

Он задержался у меня недолго — может, полминуты, может, меньше. Я сосала ритмично, втягивая щёки, создавая вакуум, водила языком по головке, по стволу, сжимала губами. Он положил руку мне на затылок — не давя, просто держа. Его пальцы были прохладными, чуть влажными. Я смотрела на него снизу вверх — он смотрел куда-то поверх меня, в пустоту. Никакой связи. Только член в моём рту и его рука на моей голове.

Потом он шагнул дальше, к Жанне. И сразу же ко мне подошёл следующий — темнокожий, тот самый. Его член был огромным, твёрдым, блестящим от слюны предыдущей девушки. Я взяла его в рот, насколько смогла, — головка упёрлась в нёбо, я закашлялась, но не выпустила. Я расслабила горло, как учил Алексей Петрович, и взяла глубже. Он заполнил мой рот целиком, язык едва мог двигаться. Я дышала через нос, сдерживая рвотный рефлекс.

Он задержался у меня дольше, чем другие. Его пальцы легли на мой затылок, массируя, перебирая волосы. Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту, как он становится ещё твёрже, ещё горячее. Я работала языком, насколько могла — облизывала ствол, водила по головке, по щели. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на бархат тумбы. Я смотрела на него снизу вверх — его глаза были закрыты, голова откинута назад. Он не смотрел на меня. Я была просто ещё одним ртом.

Парни двигались по кругу, синхронно, как механические куклы. От одной девушки к другой, отдавая каждому рту по несколько секунд или минут — я потеряла счёт времени. Их члены были твёрдыми, влажными, но в глазах не было ни страсти, ни желания — только пустота. Выполнение задачи. Они не разговаривали, не улыбались, не смотрели в глаза.

Гости вдоль стен смотрели молча, затаив дыхание. Я чувствовала их взгляды на своей спине, на ягодицах, на том, как двигается моя голова. Кто-то гладил себя под тканью туники — я слышала тихие, влажные звуки. Кто-то тяжело дышал. Но никто не произносил ни слова.

Я работала ртом, не думая, не чувствуя, почти не дыша. Челюсти начали ныть, мышцы шеи затекли. Слюна текла по подбородку, по шее, по груди, капала на живот, на бархат. Конус внутри давил привычно, но теперь, в этой позе, на коленях, с постоянными наклонами вперёд, он двигался внутри меня — при каждом движении головы конус чуть смещался, надавливая на стенки ануса. Это создавало странное, острое ощущение — не боль, не удовольствие, а что-то среднее, фоновая пульсация, которая не давала забыть, что я здесь не просто так.

Внутри у меня всё было влажно. Очень влажно. Я чувствовала, как моя собственная смазка стекает по бёдрам, смешиваясь с остатками геля от конуса. Каждый раз, когда я наклонялась вперёд, навстречу очередному члену, мои ягодицы приподнимались, и я знала, что гости видят пробку-диамант, блестящую между ними. Видят, как конус двигается внутри меня при каждом движении. Эта мысль заставляла меня сжиматься внутри — и я чувствовала, как конус давит сильнее.

Я кончила один раз — маленькой, короткой волной, почти незаметно, когда очередной член — уже не помню чей — вошёл особенно глубоко. Мышцы внизу живота сжались пару раз, и отпустило. Я даже не вздохнула. Никто не заметил. Потом — ещё раз, сильнее, когда чернокожий снова подошёл ко мне и его член коснулся задней стенки горла. Я кончила беззвучно, дрожа, чувствуя, как влага хлынула между ног. Мои пальцы впились в бархат тумбы. Но я не остановилась — продолжала сосать, глотать слюну, двигать языком.

Я перестала считать. Перестала думать. Только рот, только язык, только руки, иногда помогающие массировать яички. Запах — смесь мужского пота, слюны, смазки, желания. Вкус — солёный, горьковатый, знакомый до тошноты. Чувство — пустота внутри и одновременно наполненность, как будто я делаю что-то важное, нужное, правильное.

Я была частью этого механизма. Такая же деталь, как их члены на виагре. Как конусы в наших задницах. Как маски на лицах гостей. И в этот момент — ни стыда, ни гордости, ни унижения. Только работа. Как у станка. Как на сцене. Как в приватной комнате. Только теперь зрителей было в сто раз больше, а тела — в сто раз чужими.

Но где-то глубоко внутри, в самом дальнем углу сознания, теплилась маленькая искра — мне нравилось. Нравилось быть нужной. Нравилось быть желанной. Нравилось, что десятки глаз смотрят на меня, что рты мужчин хотят меня, что я — центр этого безумия. Даже если я просто инструмент. Даже если после этой ночи никто не вспомнит моего имени. Я была здесь. Я делала это. Я выдерживала.

Королева подняла руку — и парни замерли, отступили на шаг, освобождая пространство. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Потом она указала на тумбу, сделав круговой жест.

— На тумбу, — сказала она. — На колени. Лицами в центр.

Мы послушались. Я поднялась с подушки, колени затекли, но я не обращала внимания. Забралась на тумбу — бархат был мягким, тёплым от нашей же теплоты. Встала на колени, лицом к центру. Справа от меня — Жанна, слева — Анжела. Дальше — остальные девушки, все восемь, в ряд, плечом к плечу.

Королева обошла нас, поправляя, подталкивая.

— Ниже головы, — сказала она. — Попки выше.

Мы опустили головы почти к самой поверхности тумбы, почти касаясь лбами бархата. Я выгнула спину, подалась назад, выставляя ягодицы. Конус внутри сместился, напомнил о себе острым давлением. Я замерла.

Королева продолжала ходить вокруг, оценивая, поправляя положение каждой. Мне она чуть раздвинула колени шире, приподняла таз выше, опустила голову ниже. Я чувствовала себя манекеном, который расставляют для съёмки.

— Хорошо, — сказала она, наконец. — Замрите.

Мы замерли. Восемь голых девушек на тумбе, стоящих на коленях в позе раком, лицами в центр. Наши попки были подняты высоко, выставлены наружу, образуя круг — лепестки цветка, сходящиеся в центре нашими головами. Тумба была достаточно большой, но наши бока соприкасались, я чувствовала тепло Жанны справа — её кожа была горячей, влажной — и Анжелы слева, её бедро прижималось к моему.

Я смотрела прямо перед собой. В центре круга, на бархате тумбы только наши головы, почти касающиеся друг друга лбами. Справа, краем глаза, я видела светлые волосы Жанны — они рассыпались по бархату. Слева — тёмный пучок Анжелы, растрепавшийся. Дальше — другие девушки, чьих лиц я не видела, только затылки, только макушки.

Наши попки были обращены наружу, к стенам, где стояли гости. Восемь голых задниц с блестящими пробками-диамантами, торчащими между ягодиц, как драгоценные хвосты. Я знала, что они смотрят. Чувствовала их взгляды на своей спине, на ягодицах, на конусе, который блестел в полумраке. Кто-то приблизился, я слышала дыхание совсем рядом. Кто-то коснулся моего бедра — пальцем, легонько, проверяя, настоящая ли я. Я не дёрнулась. Я была статуей. Я была искусством. Я была частью этого живого цветка из плоти.

Я стояла на коленях, выгнув спину, выставив задницу, с конусом внутри. Слюна засохла на подбородке, на груди. Влага всё ещё стекала по ноге — тонкой, едва заметной струйкой. Я не вытиралась. Я была готова. Мы все были готовы.

И в этой позе, в этом ожидании, я почувствовала странное спокойствие. Мы были не просто девушками. Мы были цветком. Живым, дышащим, влажным цветком из восьми лепестков. И скоро в этот цветок кто-то войдёт.

Я стояла на коленях, выгнув спину, выставив задницу. Конус выскользнул — я не видела, кто его вытащил, только почувствовала, как пробку потянули, и силиконовый стержень медленно вышел, освобождая место. Пустота внутри показалась странной после нескольких часов с конусом. Сразу стало легче, и одновременно я почувствовала, как мышцы сжимаются, закрываясь. Тело помнило форму конуса, повторяло её, сжималось в пустоте.

Мне не было видно, что происходит за моей спиной — я могла только чувствовать. Но через центр круга, через склонённые головы девушек напротив, я видела противоположную сторону тумбы. Оттуда, из-за спин девушек, я могла разглядеть только двоих парней.

Чернокожий стоял ближе всех к центру, его огромный член уже был в презервативе, блестел от геля. Он ждал своей очереди, не торопясь, смотрел на нас поверх голов. Его глаза были спокойными, даже скучающими — как будто он делал это каждый день, каждую ночь. Что, наверное, так и было.

Рядом с ним я увидела ещё одного — того самого светлого с короткой стрижкой, который первым подошёл ко мне в кругу. Он разорвал упаковку презерватива, натянул его на член — розоватый, туго облегающий ствол, с пузырьком воздуха на головке. Потом выдавил себе на ладонь прозрачный гель из банки, которую ему передали, — густой, холодный, поблёскивающий в свете свечей. Растер его между пальцами, обильно смазал презерватив сверху. Резинка заблестела, переливаясь, делая член скользким ещё до того, как он войдёт в кого-то из нас

Остальных парней не было видно — они стояли за другими девушками, скрытые их спинами, или я просто не могла разглядеть их из-за голов и изогнутых тел.

Я смотрела, как он подошёл к девушке напротив меня — высокой брюнетке с длинными ногами. Она вздрогнула, когда его руки легли на её бёдра. Я видела, как он прицелился, как медленно вошёл в неё. Её спина выгнулась ещё сильнее, голова опустилась ниже, почти касаясь лбом бархата. Она застонала — громко, отчаянно, и этот стон разнёсся по залу, отразился от стен, смешался с музыкой.

Другие парни заняли места за другими девушками. Я видела, как один из них — светловолосый, с узкими бёдрами — встал за рыжей с веснушками, которая стояла через две от меня. Он вошёл в неё резко, одним движением, и она вскрикнула, но не от боли — скорее от неожиданности.

Я ждала. Внутри у меня пульсировало — от нетерпения? от страха? от возбуждения? Я не знала. Моя влага стекала по внутренней стороне бёдер, я чувствовала, как капли падают на бархат тумбы, впитываются в тёмную ткань. Мои соски были твёрдыми, чувствительными до боли, каждый вздох отдавался в них короткой вспышкой. Поза была неудобной — спина выгнута, голова опущена, колени упирались в бархат и начинали болеть. Но я терпела.

Ко мне никто не подходил. Секунды тянулись как часы. Я слышала, как стонут девушки справа и слева от меня. Жанна — громко, со всхлипами. Анжела — почти беззвучно, только тяжёлое дыхание. Кто-то из парней тяжело дышал за моей спиной — но не у меня, у соседки.

И, наконец, я почувствовала. Тёплые ладони легли на мои бёдра — я вздрогнула от неожиданности, хотя ждала этого. Пальцы были уверенными, чуть влажными, с твёрдыми костяшками. Кто-то встал за мной — я не знала кто, не видела, не могла повернуть голову. Только чувствовала его присутствие — тепло тела, дыхание, запах геля и презерватива.

Я замерла. Внутри всё сжалось в ожидании. Мои мышцы напряглись, я закусила губу, чтобы не застонать раньше времени.

Он приставил головку члена к моему входу — я почувствовала её, твёрдую, скользкую, горячую даже через презерватив. Гель был холодным, но моё тело было горячим, и от перепада температуры у меня перехватило дыхание.

Он вошёл. Не спеша, но и не нарочито медленно — просто уверенно, как делал это уже много раз до меня. Я почувствовала наполнение — постепенное, ровное, без рывков. Член был твёрже, чем конус, и живой — пульсировал, подрагивал. Я сжималась вокруг него, и это было привычно и странно одновременно.

Когда он вошёл до конца, я выдохнула. Стон вырвался сам — не громкий, скорее выдох с голосом. Пальцы впились в бархат, но на этот раз я не рвала ткань, просто держалась. Голова ушла вниз, лоб коснулся тумбы.

Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Ритмично. Каждый толчок отдавался во всём моём теле — в груди, в голове, в кончиках пальцев. Бархат под коленями стал мокрым — от моей влаги, от пота, от слюны, которая всё ещё капала с подбородка.

Потом он вышел. Я почувствовала пустоту — влажную, зияющую. Шаг вправо — и на его место пришёл следующий. Короткий, толстый член, который растягивал вход, заставлял меня шире раздвигать колени. Я закусила губу, терпела.

А потом пришла его очередь. Чернокожего. Я узнала его ещё до того, как он вошёл — по тяжелой поступи, по тому, как его руки легли на мои бёдра тяжело, широко, уверенно. Его пальцы сомкнулись вокруг моей талии, и я почувствовала разницу — он держал иначе, чем другие. Сильнее. Властнее.

И член. Я знала, что он большой, но когда он приставил головку к моему входу, я на секунду испугалась — получится ли? Он вошёл медленно, но не потому, что не мог быстрее, — потому что я не могла принять его сразу. Я почувствовала растяжение, почти боль, но не резкую — тупую, глубокую. Он заполнил меня так, как не заполнял никто до него. Не осталось пустоты — ни миллиметра. Я сжималась вокруг него, но он был твёрже моих мышц, шире, длиннее. Казалось, он достаёт до самого горла.

Он замер на секунду — давая мне привыкнуть. Или просто наслаждаясь тем, как я сжимаюсь вокруг него. Потом начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок проходил сквозь меня, отдавался в позвоночнике, в голове. Я уткнулась лбом в бархат, вцепилась пальцами в ткань, закусила губу, чтобы не закричать.

Он не ускорялся. Ему не нужно было. Каждый его толчок был событием — долгим, тягучим, нестерпимым. Я чувствовала, как его головка касается самых глубоких мест, как презерватив натягивается, как его член пульсирует внутри, огромный, живой, горячий.

Я кончила на третьем его толчке — неожиданно, судорожно, всем телом. Меня выгнуло, пальцы разжались, я закричала — громко, в голос, не стесняясь. Он не остановился. Продолжал двигаться сквозь мой оргазм, и волны накатывали одна за другой, смешиваясь с его ритмом.

Потом он вышел. Резко. Я почувствовала пустоту — огромную, зияющую. И влагу, которая хлынула следом, горячая, обильная.

Он шагнул вправо — к следующей девушке. А я осталась стоять на коленях, дрожа, сжимаясь, пытаясь прийти в себя.

Я не успела прийти в себя. Дыхание ещё не выровнялось, мышцы всё ещё сжимались в такт ушедшему ритму, а сзади уже встал следующий. Я даже не поняла, кто — все мужчины после чёрного казались одинаковыми. Маленькими. Бледными. Ненастоящими.

Он вошёл легко, быстро, без того священнодействия, которое устраивал чернокожий. Я чувствовала его член — обычный, средний, скользкий от геля — но внутри было так влажно и так пусто после предыдущего, что я почти не ощущала толчков. Только ритмичное движение, только его дыхание над ухом. Потом он вышел — и шагнул вправо, к Жанне.

Так продолжалось. Я перестала считать. Перестала даже пытаться угадать, кто сейчас во мне. Моё тело отвечало автоматически — сжималось, расслаблялось, подстраивалось под новый размер, новый угол, новый ритм. Я смотрела в центр круга, на головы других девушек. Некоторые уже не стонали — только тяжело дышали. Жанна всхлипывала. Анжела, кажется, даже не дышала — замерла, как статуя, только бёдра чуть подавались назад при каждом толчке.

Гости не расходились. Некоторые приблизились, стояли совсем близко, почти касаясь наших ягодиц. Я чувствовала их дыхание на своей спине, на пояснице. Кто-то гладил себя, глядя, как входят и выходят члены. Кто-то просто смотрел — не отрывая глаз.

Парни двигались по кругу, от одной девушки к другой. Я видела это, когда поднимала голову. Они шли синхронно, как заводные куклы. Члены у всех были твёрдыми — химия, виагра, что-то, что держало их на плаву, не давало упасть. Но в глазах — пустота. Ни страсти, ни усталости. Только выполнение задачи.

Чернокожий вернулся ко мне ещё раз — я узнала его по тяжести, по тому, как он заполнил меня почти до боли, по тому, как моё тело выгнулось навстречу, как замерло дыхание. На этот раз я не кончила — тело устало, чувствительность притупилась. Но я чувствовала его внутри. Каждый миллиметр. Каждое движение. Он был больше меня.

Он вышел быстро — и шагнул дальше.

Круг замыкался. Я потеряла счёт времени. Руки онемели от упора в бархат, колени горели, спина затекла. Влага давно перестала течь — только липкая, стягивающая влажность на внутренней стороне бёдер. Я хотела, чтобы это закончилось. И одновременно — не хотела. В этой бесконечной смене тел, членов, рук, дыханий было что-то гипнотическое. Как будто я плыла по течению, не сопротивляясь, не пытаясь вынырнуть.

А вокруг, слева и справа, продолжалось своё. Я слышала, как стонут девушки. Жанна справа от меня — её стоны стали хриплыми, почти беззвучными, но тело выдавало её: каждый раз, когда её парень входил особенно глубоко, она вздрагивала всем телом, и из её горла вырывался короткий, сдавленный звук. Я видела краем глаза, как её пальцы сжимаются в кулаки, как спина выгибается. Она кончила уже несколько раз — я слышала по сбившемуся дыханию, по тому, как она замирала на секунду, а потом обмякала.

Анжела слева была другой. Она не стонала. Почти не дышала. Но я чувствовала её оргазмы — по тому, как её тело напрягалось, как она впивалась ногтями в бархат, как задерживала дыхание на несколько долгих секунд, а потом выдыхала с тихим, горловым звуком. Она кончала молча, сосредоточенно, как будто делала важную внутреннюю работу. Я насчитала три или четыре — может, больше, я сбилась.

Девушка напротив меня — та самая высокая брюнетка, которую я видела ещё в душе, — кончила громко. Я слышала её крик, когда чернокожий вошёл в неё в очередной раз. Она не сдерживалась. Её голос разносился по залу, отражался от стен, смешивался с музыкой. Её тело выгибалось, пальцы тянулись к потолку, и она кричала — долго, на одной ноте, пока оргазм не отпускал.

Рыжая с веснушками, та, что стояла через две от меня, кончала часто, но тихо. Я видела, как её спина покрывается мурашками, как она замирает на несколько секунд, а потом продолжает двигаться в такт, будто ничего не случилось. Только лёгкая дрожь в плечах выдавала её.

Мы все кончали. По-разному. Кто-то громко, кто-то беззвучно. Кто-то один раз, кто-то — снова и снова. Моё тело тоже отзывалось — несколько раз меня накрывали короткие, острые волны, не такие сильные, как от чернокожего, но ощутимые. Я переставала дышать на несколько секунд, сжималась вокруг члена, который в этот момент был во мне, и отпускала. Быстро. Почти незаметно для других.

Гости смотрели. Я чувствовала их взгляды. Но в какой-то момент мне стало всё равно. Пусть смотрят. Пусть видят, как мы кончаем. Это часть шоу. Может быть, самая главная часть.

Парни вышли из нас. Разом. Я почувствовала, как член, который был во мне — очередной, не знаю чей, — скользнул наружу. Пустота. Холод. Влага потекла по ноге — обильно, не останавливаясь. Я сжала бёдра, пытаясь удержать её, но бесполезно. Она капала на бархат тумбы, впитывалась в тёмную ткань, оставляя тёмные, влажные пятна.

Королева снова выступила из тени. Она посмотрела на нас — снизу вверх, хотя мы были на тумбе, а она на полу. Её белая маска блестела в свете свечей, туника струилась, как дым. Она медленно обошла нас вокруг, заглядывая каждой в лицо, проверяя, как будто оценивая качество работы.

— Слезайте, — сказала она. — На подушки. В ряд. На колени. Лицом к залу.

Мы послушались. Ноги дрожали, колени болели, мышцы ныли от долгой неподвижной позы. Я сползла с тумбы — сначала спустила одну ногу, потом вторую, чуть не упала, удержалась за край бархата. На полу были разбросаны подушки — бархатные, тёмные. Я нашла свою — она была ещё тёплой, — опустилась на колени. Бархат холодил кожу, но я уже ничего не чувствовала.

Жанна опустилась справа от меня. Её лицо было красным, мокрым от слёз и пота, волосы растрепались, прилипли к щекам. Она дрожала — мелкой, непрерывной дрожью, как в начале вечера. Но теперь это была не от страха. От усталости. Или от того, что только что пережила.

Анжела — слева. Она опустилась на колени плавно, без лишних движений, поправила волосы, расправила плечи. Её лицо было спокойным, почти равнодушным. Только глаза блестели — влажно, ярко.

Остальные девушки заняли свои места. Мы сидели в ряд, лицом к залу, к гостям, которые замерли в ожидании. Восемь голых девушек на коленях, с пустыми влажными отверстиями, с припухшими входами, с красными следами от пальцев на бёдрах.

Парни подошли ближе. Их было пятеро — на троих меньше, чем нас. Я видела только двоих, стоявших прямо передо мной. Остальные были с противоположной стороны тумбы, за спинами других девушек, и я могла разглядеть их только краем глаза — размытые силуэты, тени.

Передо мной встал чернокожий. Его член был твёрдым, налитым. Презерватив он снял — я видела голую головку, тёмную, набухшую, с открытым отверстием. Рядом с ним, чуть левее — светлый с короткой стрижкой. Его член был поменьше, но тоже твёрдый, с полоской от презерватива у основания. Остальных троих я не видела — только если поворачивала голову, но Королева велела смотреть прямо, и я послушно смотрела только вперёд, на чернокожего и светлого.

Химия всё ещё держала их, хотя лица были уставшими, глаза потухшими, под глазами залегли тени. Они встали перед нами — не перед каждой девушкой, а как придётся, кто куда.

Королева обошла круг, проверяя. Мне она чуть приподняла подбородок — её пальцы были прохладными, сухими, — заставила смотреть прямо перед собой.

— Рот открой, — сказала она. — Язык высуни.

Я послушалась. Открыла рот, опустила челюсть, высунула язык. Слюна потекла по подбородку — я не вытиралась, не сглатывала, просто держала, как велели. Язык задрожал от напряжения, кончик коснулся нижней губы. Я смотрела на член чернокожего, который был в нескольких сантиметрах от моего лица. Я чувствовала его запах — мускусный, солоноватый, смешанный с запахом геля и латекса. Живой запах. Горячий.

Рядом открыли рты и высунули языки другие девушки. Жанна — её язык дрожал, как у напуганного зверька. Анжела — спокойно, ровно, даже чуть насмешливо. Остальные — кто как мог.

Парни начали дрочить. Кто-то быстро, кто-то медленно. Светлый перед Жанной работал почти исступлённо, его рука ходила вверх-вниз с такой скоростью, что член стал размытым пятном. Перед Анжелой — плотный невысокий — двигался неторопливо, размеренно, как будто у него было всё время мира.

Чернокожий передо мной не торопился. Он сжимал член у основания, держал его вертикально, и медленно — очень медленно — проводил рукой от основания к головке, потом обратно. Каждое движение было рассчитанным, почти ленивым. Я смотрела на его головку — тёмную, блестящую, с открытым каналом, из которого уже выступила прозрачная капля. Она висела на самом краю, дрожала, но не падала. Я ждала.

Гости смотрели. Я чувствовала их взгляды на своей спине, на ягодицах, на открытом рту и высунутом языке. Но я уже не обращала внимания. Были только я и член перед моим лицом.

Чернокожий кончил первым. Я даже не ожидала — он не ускорялся, не предупреждал. Просто в какой-то момент его член дёрнулся, напрягся, и из головки ударила густая, белая струя. Прямо мне на язык. Горячо. Солёно. Горьковато. Я сглотнула, но не успела — следующая струя ударила в нёбо, на зубы, потекла по дёснам. Ещё — на губы, на подбородок, на шею. Он водил членом из стороны в сторону, поливая моё лицо, как из шланга. Я закрыла глаза, но продолжала держать рот открытым, язык высунутым. Сперма залила мне щёки, веки, волосы на висках. Я чувствовала её запах — острый, мужской, знакомый до тошноты. И вкус — тот самый, который когда-то вызывал рвотный рефлекс, а теперь был просто вкусом работы.

Сперма стекала по моему подбородку, капала на грудь, на живот, на бархатную подушку. Я сидела не двигаясь, только сглатывала, когда слишком много попадало в рот. Потом его член затих, стал мягче, и он отошёл, не сказав ни слова, даже не взглянув на меня.

Я открыла глаза. Вокруг происходило то же самое — но не для всех.

Жанна вся была в сперме — светлый кончил на неё обильно, залил волосы, лицо, грудь, даже плечи. Она сидела, не вытираясь, с закрытыми глазами, тяжело дыша. Её кукольное лицо, залитое белым, выглядело почти нереальным.

Анжела получила меньше — её парень кончил коротко, скупо, только на губы и подбородок. Потом облизалась, посмотрела на меня — в её глазах было: «Ничего. Это просто работа».

Другие получили своё. Высокая брюнетка — ей кончили прямо в лицо, она даже не зажмурилась, только открыла рот шире. Рыжая с веснушками — заряд в волосы, они слиплись, стали тёмными, тяжёлыми. Девушка с пышными бёдрами и тёмной кожей — в глаз, она зажмурилась, и сперма потекла по щеке, как слеза.

Но троим девушкам не досталось ничего. Они сидели с открытыми ртами, высунув языки, ждали — но мужчины кончили раньше или выбрали других. Я видела, как одна из них опустила голову, закрыла рот, сглотнула пустоту. Ей не досталось.

Мне досталось. Чернокожий постарался.

Моё лицо уже было залито. Я сидела на коленях, чувствуя, как сперма стекает по подбородку, капает на грудь, на живот, на бархатную подушку.

Королева ждала, пока стихнут последние звуки — капли, падающие на бархат, тяжёлое дыхание девушек, шарканье парней, покидающих зал. Я думала, что всё. Что можно выдохнуть, закрыть рот, убрать онемевший язык, вытереть лицо. Но Королева не сказала ни слова. Она стояла в центре круга, белая, неподвижная, и смотрела куда-то поверх наших голов.

Парни ушли. Их шаги затихли в коридоре. Но шоу продолжилось.

Из полумрака, из-за спин гостей, начали выходить мужчины. Не танцоры — гости. Те, кто всё это время стояли вдоль стен, смотрели, трогали себя, ждали. В белых масках, в распахнутых туниках, с обнажёнными членами — кто полустоячими, кто уже твёрдыми, кто ещё мягкими, но быстро набирающими форму. Они двигались медленно, неуверенно, как будто стеснялись — хотя чего им было стесняться после всего, что мы здесь делали.

Они подходили к нам по одному, без очереди, без системы. Кто к кому хотел. Кто успел. Мы сидели на коленях на подушках, с открытыми ртами, высунутыми языками, с лицами, уже залитыми спермой танцоров. Я слышала, как мужчины перешёптывались, как кто-то хихикнул нервно, как кто-то тяжело дышал уже на подходе.

Первый подошёл ко мне. Я не видела его лица — только маску, белую, с прорезями для глаз, из которых торчали блестящие, возбуждённые зрачки. Туника распахнута, живот выпирает, на бледной коже — родинки и шрамы. Член — средний, красноватый, с влажной головкой, торчащий из-под живота. От него пахло потом и чем-то кислым — может, вином, которое он пил весь вечер. Он смотрел на меня сверху вниз, сжимал член у основания, водил рукой. Быстро. Жадно. Ладонь скользила по стволу с влажным, чавкающим звуком. Кончил — на щёку, на подбородок, в рот. Я сглотнула машинально. Сперма была жидкой, почти прозрачной, безвкусной, едва тёплой. Он выдохнул с облегчением, поправил тунику и отошёл, не сказав ни слова. Его шаги застучали по каменному полу — быстро, будто он убегал.

Второй — высокий, худой, с длинными руками и длинным тонким членом, который болтался как плеть. Он подошёл медленно, рассматривая меня, как экспонат. Наклонился, посмотрел на моё лицо вблизи, потом выпрямился. Взял член в руку — кончиками пальцев, как будто брезговал. Дрочил медленно, не торопясь, разглядывая моё лицо, на котором уже засыхали слои чужой спермы. Его глаза за маской были холодными, изучающими. Он не спешил. Тёр головку большим пальцем, сжимал ствол у основания, отпускал, снова сжимал. Кончил мне на лоб, на волосы, на веки. Сперма была густой, почти желеобразной, горячей. Я зажмурилась, чувствуя, как тёплые сгустки растекаются по коже, затекают в уголки глаз, прилипают к ресницам. Он вытер пальцы о свой член — странное движение — и ушёл.

Третий — плотный, коренастый, с короткими толстыми пальцами, унизанными перстнями. Он встал прямо передо мной, почти касаясь моего лица своим членом — толстым, коротким, с огромной тёмной головкой. Я чувствовала его запах — пот, возбуждение, смешанные с дорогим одеколоном. Он не дрочил долго — просто сжал член у основания, и сперма брызнула мне на губы, на язык, на подбородок. Быстро, обильно, без предупреждения. Я сглотнула не успев — часть вытекла по подбородку, смешиваясь со слюной. Он вытер свой член о моё плечо — влажное, липкое — и отошёл, довольно крякнув.

Четвёртый — молодой, судя по рукам: тонкие пальцы, гладкая кожа без волос, аккуратный маникюр. Член у него был красивым — ровным, пропорциональным, с розовой головкой. Он дрочил долго, почти минуту, тяжело дыша, сжимая член то сильно, то слабо, проводя пальцами по головке, по щели. Его лицо под маской покраснело — я видела шею, налившуюся кровью. Он старался, пыхтел, но кончил быстро — неожиданно для себя. Сперма ударила мне на нос, на щёку, на шею. Немного, скупо, почти незаметно. Он покачал головой, как будто разочарованный собой, поправил тунику и ушёл, бросив на меня последний взгляд.

Пятый — пожилой, с седыми волосами на груди, видневшимися из-под распахнутой туники, и морщинистой шеей. Член у него был полустоячим, бледным, с морщинистой кожей на яичках, свисающих мешком. Он упорно сжимал его, массировал головку, тёр ствол ладонью, пытаясь добиться хоть чего-то. Пыхтел, потел, чертыхался сквозь зубы. Пальцы дрожали. Я сидела, не двигаясь, с открытым ртом, чувствуя его запах, его напряжение, его отчаяние. Он не кончил. Стонал, растирал головку, сжимал яички — всё бесполезно. Потом выругался громко, вслух, отступил на шаг и отошёл, тяжело дыша, злой, униженный.

Шестой — молодой азиат, гибкий, узкобёдрый, с маленьким аккуратным членом. Он подошёл робко, неуверенно, оглядываясь на других мужчин. Дрочил быстро, почти исступлённо, зажмурившись. Кончил мне на щёку — одна капля, вторая, третья. Улыбнулся — я видела улыбку под маской — и убежал.

Седьмой — мужчина в белой тунике, но держался он иначе, чем остальные. Прямая спина, развёрнутые плечи. Подошёл неторопливо, с достоинством, как на деловую встречу. Снял тунику — всю, полностью, бросил на пол. Остался голым, только маска на лице. Член у него был толстым, коротким, с налитой головкой. Он долго готовился — гладил себя, сжимал, массировал яички. Кончил — обильно, горячо, на моё лицо, на волосы, на плечи. Потом сделал шаг назад, поклонился мне и ушёл.

Я перестала считать. Их было много. Может, семь. Может, десять. Может, пятнадцать. Я потеряла счёт где-то на пятом, а потом снова сбилась. Мужчины подходили, дрочили, кончали на моё лицо, на мои волосы, на мои закрытые глаза, на мой высунутый язык. Сперма была разной — густой и жидкой, горячей и почти холодной, обильной и скудной, тягучей и водянистой, пахнущей по-разному — кто-то ел спаржу, кто-то пил виски, кто-то был здоров как бык, кто-то явно болел. Слои ложились на слои, сохли, трескались, снова намокали от свежих порций.

В это раз досталось всем девушкам.

Рядом то же самое происходило с Жанной. Я слышала её сдавленные стоны — не от удовольствия, от количества. С ней, кажется, старались особенно усердно — её кукольное лицо, залитое белым, привлекало мужчин. Я слышала, как мужчины перед ней перешёптывались, как один сказал другому: «Смотри, как красиво течёт». Анжела молчала, как всегда. Другие девушки вздыхали, стонали, иногда всхлипывали.—

Гости уходили, на их место приходили новые. Где-то далеко играла музыка, но я уже не слышала её — только влажные звуки, тяжелое дыхание, мужские стоны, капли, падающие на бархат, на кожу, на пол. Иногда кто-то из мужчин, кончив, наклонялся и рассматривал меня вблизи — тяжёлый, усталый взгляд из-под маски. Иногда кто-то вытирал свой член о мои волосы, о моё плечо, о мою грудь. Один мужчина вытер член о мой высунутый язык, провёл головкой по всей длине — от корня до кончика, оставляя влажную дорожку. Я не дёрнулась. Уже ничего не чувствовала.

Я сидела на коленях, не закрывая рот, не убирая язык. Челюсти ныли, мышцы лица затекли, язык онемел и стал чужим, как кусок мяса во рту. Губы растрескались, в уголках рта образовались белые корки из высохшей спермы. Слюна давно перестала выделяться — только сухость, только липкая плёнка на зубах, на дёснах, на нёбе.

Сперма смешивалась, стекала по подбородку, капала на грудь, на живот, на подушку. Мои волосы слиплись в колтуны — тяжёлые, жёсткие, они лежали на плечах, как плети. Лицо превратилось в маску — тяжёлую, липкую, чужую. Я не чувствовала ни вкуса, ни запаха. Только тяжесть. Только липкость. Только усталость — такую глубокую, что она доставала до костей.

Я не плакала. Слёзы не шли — глаза были залиты, веки слиплись, слёзные протоки, наверное, забились спермой. Я просто сидела и ждала.

И когда последний мужчина кончил — я даже не поняла, кто это был, какой по счёту, — вытер свой член о мои волосы, поправил тунику и отошёл, я не сразу поняла, что всё кончилось. Тишина наступила неожиданно — резкая, оглушающая после бесконечных влажных звуков. Я слышала только своё дыхание — хриплое, частое, — и капли, которые всё ещё падали с моего подбородка на бархат. Кап. Кап. Кап. Сперма застывала на подушке, превращаясь в белые лепёшки.

Королева стояла надо мной, белая и неподвижная. Я ждала команды, не зная, смогу ли встать.

— Всё, — сказала она. — Вставайте. Идите в костюмерную.

Я поняла, что этот душ из спермы был финалом. Главным аккордом ночи. После этого уже ничего не будет. Я попыталась подняться — колени не слушались, ноги дрожали, голова кружилась. Анжела подхватила меня под локоть, помогла встать. Жанна рядом тоже еле держалась на ногах — её лицо было залито так же, как моё, волосы слиплись в сосульки.

Мы побрели к выходу. Я почти ничего не видела — глаза залиты, веки слиплись от засохшей спермы, ресницы склеены. Я шла на ощупь, держась за Анжелу, спотыкаясь на ровном месте. Босоножки цокали по камню, туника прилипла к мокрому телу, внутри было пусто и странно легко — без конуса, без члена, только влага, которая всё ещё вытекала при каждом шаге.

В костюмерной горел яркий белый свет. Я села на стул, не в силах больше стоять. Глаза не открывались. Я слышала, как другие девушки заходят, как стонут, плачут, молчат. Кто-то сразу пошёл в душ, кто-то рухнул на диван.

Я кое-как разлепила веки пальцами — ресницы склеились, пришлось отрывать их с тонкими белыми нитями. В зеркале напротив я увидела себя: лицо — белая маска из спермы, волосы — колтуны, грудь, плечи, живот — всё в белых разводах и подтёках. Босоножки на ногах, и больше ничего. Я не узнавала себя. Это была не я. Это была какая-то другая женщина — старая, уставшая, использованная.

Я встала и побрела в душ. Босоножки скинула ногами у входа. Конуса не было, и это было странно — после нескольких часов привыкания пустота казалась непривычной, даже пугающей.

В душевой было несколько свободных рожков. Я встала под воду — тёплую, сильную. Сначала просто стояла, чувствуя, как струи бьют по голове, по лицу, по плечам. Вода окрашивалась в белый цвет, стекала в слив с пеной. Потом взяла гель и начала мыться. Лицо — трижды. Волосы — дважды. Грудь, живот, руки, ноги. Особенно тщательно — там, где всё было влажным и липким. Мылась долго, методично, как будто смывала не только сперму, но и эту ночь, этих мужчин, эти взгляды.

Я простояла под душем почти пятнадцать минут. Вода стала горячей, пар затянул зеркала. Я выключила её, вытерлась. В чистом полотенце, в тишине, я почувствовала, как тело начинает возвращаться ко мне. Болит. Но моё.

Я вышла из душа, подошла к зеркалу. Расчесала мокрые волосы, собрала их в пучок. Подвела глаза — стрелки, как я любила — но руки дрожали, стрелки поплыли. Я вытерла их, не стала переделывать. Нанесла тональный крем на покрасневшую кожу, блеск для губ на потрескавшиеся губы. В зеркало на меня смотрела уставшая, но чистая девушка. Уже почти я.

Я села на диван рядом с Анжелой. Она уже привела себя в порядок — короткие волосы высохли, лицо чистое, только глаза красные, будто она плакала. Но она не плакала. Анжела не плакала никогда.

— Так всегда? — спросила я тихо.

Она посмотрела на меня, чуть усмехнулась.

— Бывает и круче, — сказала она. — Но не часто. И за такие деньги... — она развела руками. — Знаешь, сколько нам заплатят? Триста тысяч. За ночь. За это. За нас.

Я молчала. Триста тысяч. Я думала об этом весь вечер, но сейчас цифра потеряла смысл. Неважно. Важно было только то, что я жива, что я чистая, что я могу дышать полной грудью, не вдыхая запах чужой спермы.

Дверь открылась, и вошла Королева. Всё в том же белом балахоне, белой маске. В руках у неё была стопка конвертов — плотных, белых, одинаковых. Она обошла всех, раздавая каждому. Когда очередь дошла до меня, она протянула конверт, и я взяла его дрожащими пальцами. Конверт был тяжёлым, пухлым.

— Хорошо поработали, — сказала Королева. — Все молодцы. Через месяц — новый вечер. Жду вас.

Она кивнула и вышла, не прощаясь.

Я смотрела на конверт в своих руках. Потом на Анжелу. Потом на Жанну, которая сидела в углу, закутанная в полотенце, и смотрела в одну точку.

— Через месяц, — повторила я.

Анжела пожала плечами.

— Через месяц, — сказала она. — Если доживём.

Я не знала, шутит она или нет. Но конверт в руках был тёплым, тяжёлым, настоящим. И это был мой первый шаг к тому, чтобы понять — я смогу. Я выдержу. Ещё раз. И ещё. Ради этих конвертов. Ради себя. Ради чего-то, что я пока не могла назвать.

Я засунула конверт в сумку, застегнула молнию. Встала, поправила джинсы, свитер. Надела куртку — ту самую, в которой пришла сюда несколько часов назад. Другая жизнь. Другая я.

Достала телефон, заказала такси. Машина через семь минут. Я попрощалась с девушками — кто-то кивнул, кто-то не поднял головы. Жанна всё сидела на диване, закутанная в полотенце, и смотрела в одну точку. Я коснулась её плеча.

— Всё хорошо, — сказала я. — Мы справились.

Она не ответила. Может, не слышала.

Я вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, чистый. Никакого запаха спермы, геля, пота. Я вдохнула глубоко, почти до боли в лёгких.

Села в такси на заднее сиденье. Водитель — молчаливый мужчина лет сорока — даже не обернулся. Назвал адрес, кивнул. В машине играло радио — попса, что-то лёгкое, беззаботное. Я хотела попросить сделать потише — но не стала. Пусть играет. Пусть этот нормальный, человеческий звук заполняет тишину.

Я откинулась на сиденье, закрыла глаза. Сумку с конвертом держала на коленях, обхватив руками. Боялась, что исчезнет. Или что это был сон.

Машина ехала по ночной Москве. Фонари мелькали за окном, свет и тени скользили по моему лицу. Я смотрела на них и не узнавала город. Такой же чужой, как я сама.

Дома я заперла дверь, сбросила куртку на пол. Достала конверт из сумки, положила на стол. Пухлый, белый, запечатанный. Не стала открывать. Не сейчас.

Я прошла в ванную, встала под душ — снова. Смывала то, что уже смыла. Горячая вода, гель, полотенце. Бесконечно. Потом легла в кровать, не одеваясь. Смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит Москва.

Конверт лежала на столе. Внутри — триста тысяч. За одну ночь.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Эпилог

Учёба продолжилась. Алексей Петрович, как ни в чём не бывало, учил, растягивал, поправлял осанку. Иногда задерживал после уроков — «поработать над техникой». Я не отказывалась. Тело привыкло. Стыд притупился. Осталась только работа. Как у станка. Как на сцене. Как на коленях в балетном классе, на паркете, под его руками, без лишних слов.

Я уже не вздрагивала, когда он подходил сзади. Не задерживала дыхание, когда его пальцы скользили ниже спины. Я просто делала то, что нужно. Открывала рот, раздвигала ноги, закрывала глаза. Где-то там, в параллельной реальности, была другая Галя — та, которая мечтала о «Лебедином озере» и Большом театре. Но здесь, в этой жизни, я была просто телом. Тренированным, гибким, удобным.

Пятница, суббота — развозка по клубам. Чёрная Тойота, Дима за рулём, чулки, прозрачный пеньюар, только шпильки и танец, и приваты с минетом. Раз в месяц — конусы. Деньги накапливались в моём тайном мини‑сейфе. Ещё немного — и я позволю себе мечтать о своей квартире...

Я как-то подумала: секса — много. Больше, чем у любой из моих знакомых. Разного. С разными. За деньги, за оценку, за привычку. Но почему-то у меня никогда не было нормальных отношений. Как у Нади, например — встретились, влюбились, вместе в кино, вместе чай пить, вместе молчать. Просто. Тепло. Без условий. Без оплаты.

И захотелось. Не сильно, не остро — так, ноющей нотой где-то в груди, от которой хотелось плакать. Вдруг? Вдруг и я так смогу?

Но я понимала: сначала надо дотанцевать. Стать балериной. Закончить академию. Получить диплом. Выйти на большую сцену. Хотя бы раз. Не ради денег. Ради себя. Ради той восьмилетней девочки, которая впервые увидела балет по телевизору и заплакала от красоты.

Потом — заработать на свою квартиру. Не снимать, а свою. Чтобы никто не мог выгнать, чтобы не было этого вечного страха «а что, если завтра не хватит». Чтобы мама могла приехать и не ночевать на раскладушке.

И только потом — искать нормального парня. Не клиента, не учителя, не мальчика по вызову из элитного борделя. А просто парня. С которым можно молчать. С которым можно не играть роль. С которым можно не бояться, что он увидит твоё прошлое в твоих глазах.

Или я уже так не смогу?

Потому что каждая моя клетка помнит: член Алексея Петровича, пальцы клиентов, сперму на лице, взгляды из зала. Потому что моё тело привыкло к деньгам, к власти, к тому, что секс — это работа. А работать — не любовью. А любовью — не работают. Моя психика сломалась? Или, наоборот, закалилась? Я не знала.

Я смотрела в окно Тойоты, на ночную Москву, и чувствовала, как в горле застревает комок. Мимо пролетали огни — жёлтые, белые, красные. Чужие жизни. Чужие окна. Где-то там, за одним из них, возможно, жил мой ненайденный нормальный парень. Или его не существовало вовсе.

Может быть, когда-нибудь.

А может быть, уже никогда.

Но я всё равно буду танцевать. Потому что танец — это единственное, что осталось по-настоящему моим. Потому что я – Балерина!

Конец

Александр Пронин

2026