Глава 6.

Я проснулся от того, что не мог дышать.

Что-то тяжёлое лежало на моей груди, придавливало, не давало вздохнуть. Я открыл глаза — и увидел Аню. Она спала на мне, животом на моём, разметавшись во сне. Её голова покоилась на моём левом бедре, а правая нога была согнута и откинута в сторону — в полусне она раздвинулась, и я видел всё. Её розовую киску, влажную, припухшую. Маленькие половые губы, чуть разомкнутые, с блестящими каплями внутри. Тёмный треугольник волос на лобке, аккуратный, мягкий, блестящий от вчерашних соков. А чуть выше — круглая попка, расслабленная, раздвинутая позой, и между её половинок виднелся крошечный, нежно-розовый анус, сжатый, но доступный.

И мой член — у неё во рту.

Я замер, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на неё — сверху вниз, потому что она лежала на мне, и её киска находилась прямо напротив моего лица. В нескольких сантиметрах. Я чувствовал запах. Тот самый — сладкий, острый, женственный, который ударил мне в ноздри, когда она нависала надо мной ночью. Сейчас он был сильнее. Насыщеннее. Будто её тело продолжало работать даже во сне, выделяя соки, пахнущие возбуждением.

Я хотел впиться губами в её пирожочек. Прямо сейчас. Уткнуться носом в её киску, вдохнуть поглубже, засунуть язык между её половых губ, собрать эти сладкие капли. А потом — выше. К попке. К этому маленькому розовому колечку. Запихнуть язык внутрь, почувствовать, как она сожмётся, дёрнется во сне, но не проснётся.

Мой член дёрнулся у неё во рту. Она чмокнула, автоматически проводя языком по головке.

Я лежал, смотрел на её киску, нюхал её запах — и ненавидел себя за то, что хочу её так, как не должен хотеть сестру. И одновременно понимал, что не остановлюсь. Что сегодня ночью я попробую грибы сам. И сделаю с ней всё, что захочу. Липкими губами. Жадным языком.

Я лежал и не дышал.

Первая мысль была — паника. Бабушка. Если она зайдёт — всё. Конец. Она закричит или вызовет полицию, или просто выгонит меня, или… я не знал, что будет, но знал — нельзя, чтобы она увидела.

Вторая мысль — Аня. Если она проснётся сейчас, с моим членом во рту — она закричит. Она ничего не помнит, это я знал точно — грибы стирают память. Но если она откроет глаза и увидит…

Я начал осторожно вытаскивать член. Миллиметр за миллиметром. Головка выскользнула с тихим влажным звуком. Я замер. Аня зачмокала во сне, нахмурилась, но не проснулась.

Я перевёл дыхание.

Надо было убрать всё. Быстро. Пока она не проснулась, пока бабушка не встала.

Но вместо этого я замер и посмотрел на неё. На её киску — влажную, розовую, нежную как молодой персик. На её губы — припухшие, с засохшей белой коркой в уголке. На её новую грудь, которая вздымалась при дыхании. Я подумал о том, как она сосала мне ночью. Как глотала, не просыпаясь. Как её язык автоматически обводил головку.

И член, который только начал обмякать, снова начал твердеть утыкаясь ей в губы. Я смотрел на него — красный, набухающий, поднимающийся — и не верил своим глазам. После всего, что было ночью, после трёх часов её рта, после того, как она высосала меня досуха — он снова стоял.

Аня почувствовала это. Даже во сне. Её губы инстинктивно сомкнулись вокруг головки, не двигая головой — только губами. Они сжались, обхватили, посасывающими движениями втянули член обратно в рот. Она делала это автоматически, будто её тело знало, что делать. Будто рот жил своей собственной жизнью.

Я не мог вытащить. Не потому, что боялся разбудить. А потому, что не хотел. Было слишком хорошо. Тепло, влажно, посасывающие движения губ — нежные, ритмичные, гипнотические.

— Да, — прошептал я сам себе. — Используй её рот. Она твоя сестра, а ты спускаешь в неё.

Я начал двигать бёдрами — едва заметно, плавно, чтобы не разбудить. Член скользил между её губ, упирался в нёбо, возвращался назад. Она посасывала, не просыпаясь, и от этого влажного тёплого ритма у меня темнело в глазах.

Я думал о том, как она глотает. Как её горло сжимается, пропуская сперму. Как она делает это даже во сне.

Я кончил быстро. Не вынимая. Чувствовал, как струя за струёй бьёт ей в горло, как она сглатывает — автоматически, без остановки. Я смотрел на свой член, пульсирующий у неё во рту, и на её лицо — спокойное, безмятежное, с приоткрытыми губами.

Когда я кончил, член начал опадать. Аня всё ещё сосала — медленнее, слабее, но не отпускала. Я видел, как её горло двигается, проглатывая последние капли.

Член выскользнул сам, когда обмяк окончательно. Из её губ вытекла тонкая нитка слюны, смешанной со спермой. Я вытер её уголком простыни.

Она спала. Не проснулась. Даже не поморщилась.

Я лежал и смотрел на неё, чувствуя, как пульсирует пустой член, и думал: «Что я за тварь такая?»

Я оглядел комнату. Вещи Ани — футболка, джинсы, которые она скинула с себя ночью, — валялись на полу. Я поднял их, аккуратно сложил и положил на её кровать, будто она сама их перед сном оставила. Мои штаны натянул на себя — грязные, в пятнах, но других не было. Простыню на своей кровати скомкал и закинул в угол. Потом подумал и накрыл её целым одеялом — чтобы бабушка, если зайдёт, не увидела голую внучку на моей кровати.

Бабушка ещё не встала — на кухне было тихо.

Я вышел в коридор, прикрыл дверь, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Красные глаза, взлохмаченные волосы. И улыбка. Глупая, довольная.

«Я это сделал», — подумал я. «И сделаю снова.»

Глава 7.

Аня проснулась ближе к обеду. Я слышал, как она возится в комнате, потом её шаги в коридоре, потом плеск воды в ванной. Когда она вышла на кухню, я уже сидел за столом, пил чай и делал вид, что читаю книгу.

— О, ты тут, — она улыбнулась, потянулась, и я заметил, как её новая грудь натягивает футболку. — Выспалась наконец. Что-то я вчера рано вырубилась.

— Угу, — буркнул я, не поднимая глаз.

Она подошла к окну, повернулась боком, оглядела себя в отражении стекла. Провела руками по бёдрам, по попе, чуть задержалась на груди.

— Саш, ты заметил? — спросила она, не оборачиваясь. — Я будто выросла за ночь. Грудь... ну, она есть теперь. Не как у девчонок из универа, но уже что-то.

Я поднял голову. Она стояла в лучах солнца, светящаяся, смущённо улыбающаяся. Футболка обтягивала её новую грудь, джинсы натянулись на округлившейся попе.

— Заметил, — сказал я. — Тебе идёт.

Она покраснела, подошла ко мне и вдруг обняла. Просто так, без повода. Прижалась щекой к моему плечу, замерла на секунду, потом втянула носом воздух.

— А ты вкусно пахнешь, — сказала она тихо. — Я раньше не замечала.

Она не отпускала меня несколько секунд. Я чувствовал тепло её тела, её грудь, прижатую к моему боку. Потом она отстранилась, но не сразу — будто не хотела.

— Ладно, пойду бабушке помогу, — сказала она и вышла.

День тянулся медленно. Аня помогала бабушке по хозяйству — стирала, вытирала пыль, поливала огород. Я торчал во дворе, чинил старый забор, но больше следил за ней.

Она то и дело подходила ко мне. То спросить, как забить гвоздь. То показать, какую большую клубнику нашла в огороде. То просто так — положить руку на плечо, задержаться на секунду, вдохнуть.

— Саш, ты какой-то задумчивый, — сказала она, игриво ударив меня по плечу. — О чём думаешь?

— О разном, — ответил я, отводя взгляд.

Она засмеялась и убежала. Я смотрел на её попу, которая игриво виляла под тонкими джинсами, и думал о том, что сегодня вечером я буду внутри неё. По-настоящему. Не во сне.

Ближе к вечеру Аня нашла в бабушкином шкафу старое платье. Сказала, что это мамино, из молодости — ситцевое, в мелкий цветочек, короткое, свободное. Она сняла футболку и джинсы прямо во дворе — я замер, увидев её в одних трусах, а она ни капли не смутилась. Натянула платье через голову, покрутилась.

— Ну как? — спросила она.

Платье было коротким — при малейшем наклоне я видел край трусов. Лёгкая ткань обтекала её новую грудь, подчеркивала талию, развевалась на бёдрах.

— Красиво, — сказал я. Голос дрогнул. Она услышала, но только улыбнулась.

— Мама обрадуется, — сказала она. — Я ей вчера звонила, сказала, что у меня грудь выросла. Она не поверила. Говорит, приснилось. А вот и нет.

Она отвернулась и пошла помогать бабушке накрывать на стол.

Вечером, когда стемнело, бабушка ушла к себе. Я сказал, что мы с Аней ещё посидим на кухне, попьём чай. Она кивнула, пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью.

Я заварил чай — обычный, чёрный, с мятой. Пока Аня мыла посуду, я достал грибную пыльцу, разделил на две части. Себе чуть больше — я хотел почувствовать уверенность. Ей — поменьше, чтобы не вырубилась, чтобы помнила.

Размешал в кружках. Пыльца растворилась, оставив на поверхности только тонкую мятную пенку — незаметно.

Аня вернулась, села напротив, поджала под себя ноги. Она была в том самом коротком цветочном платье, которое нашла днём. Волосы растрепались, щёки ещё не горели, но в глазах уже появился какой-то странный блеск.

— За то, чтобы лето не кончалось, — сказала она и подняла кружку.

— За лето, — ответил я.

Мы пили молча. Я чувствовал, как чай обжигает горло, а через пару минут — как тепло разливается по животу, спускается ниже, собирается в паху. Аня болтала о всякой ерунде: о подружках из универа, о том, как соскучилась по городу, о том, что бабушка странно на неё смотрит в последнее время.

Потом она замолчала. Щёки её начали розоветь. Она облизала губы и отодвинула кружку.

— Жарко, — сказала она, проведя рукой по шее. — Тебе не жарко?

— Есть немного, — ответил я.

Она встала, подошла к окну, приоткрыла его. Лунный свет упал на её ноги — голые, длинные, чуть блестящие от пота. Платье задралось, и я заметил, что под ним уже ничего нет. Трусиков не было. Она сняла их — когда, я не заметил. Может, на кухне, пока я размешивал чай. Может, чуть раньше, когда ходила в туалет.

Она не стеснялась. Поворачивалась ко мне то одним боком, то другим, и подол платья взлетал, открывая то край ягодицы, то тёмный треугольник волос на лобке.

Она села. Не напротив — рядом. Придвинула свой стул вплотную, почти касаясь бедром моего бедра.

— Слушай, — прошептала она. — А ты не боишься, что бабушка услышит?

— Услышит что? — спросил я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

— Не знаю, — она улыбнулась. — Разговор наш.

Она положила голову мне на плечо, вдохнула. Замерла. Потом снова вдохнула, глубже.

— Твой запах, — прошептала она. — Он везде. Я его во сне чувствую. И когда ты рядом... он становится сильнее.

Я молчал. Член под штанами твердел, набухал, горел — сильнее, чем когда-либо. Я чувствовал, как пульсирует головка, как смазка пропитывает ткань трусов.

Аня подняла голову, посмотрела мне в глаза. Щёки её пылали, зрачки расширились, губы приоткрылись. Она дышала часто, поверхностно, и её дыхание было горячим.

— Саш, — прошептала она. — Мне снятся сны. Каждую ночь. Про тебя.

— Какие сны? — спросил я, хотя знал ответ.

Она не ответила. Вместо этого взяла мою правую руку — ту, что лежала на столе — и медленно, не отрывая взгляда от моих глаз, направила её себе между ног.

Подол платья легко поднялся. Мои пальцы коснулись голой кожи — горячей, влажной, гладкой. Она уже была мокрой. Смазка выступила на половых губах, потекла по бедру.

— Такие сны, — прошептала она мне в ухо, почти касаясь губами мочки. — Мне снится, что ты трогаешь меня там. И я хочу, чтобы это был не сон.

Она двигала моей рукой, водила моими пальцами по своей киске — сначала по половым губам, потом выше, к клитору, потом обратно. Сама. Не отпуская моей руки.

Я чувствовал, как она пульсирует под пальцами. Как сжимается, когда я касаюсь самого чувствительного места. Как её дыхание сбивается, становится громче.

— Тише, — прошептал я, боясь, что бабушка услышит.

— Я тихо, — ответила она и прижалась губами к моей шее.

Она целовала шею — жадно, открытым ртом, втягивая кожу, всасывая. Потом уткнулась носом в ямку между шеей и плечом и вдохнула — глубоко, со стоном.

— Твой запах, — прошептала она. — Я хочу его пить.

Она продолжала двигать моей рукой, насаживаясь на мои пальцы, тряся бёдрами. Платье задралось до талии, и я видел всё — её киску, розовую, влажную, с раздвинутыми половыми губами, её клитор, твёрдый, выступающий.

Она застонала — громче, чем стоило. Я прижал её голову к своему плечу, чтобы заглушить звук.

— Бабушка услышит, — прошептал я.

— Не услышит, — выдохнула она. — Она спит. А я хочу. Хочу, чтобы ты.

Она не договорила. Вместо этого приподнялась на стуле, села на мои колени, обхватила ногами мои бёдра. Платье окончательно задралось, оголив всё, и я почувствовал, как её мокрая киска прижимается к моим штанам, к тому месту, где член пульсирует, упираясь в ткань.

— Почувствуй меня, — прошептала она. — Почувствуй, как я хочу тебя.

Она начала двигаться — вперёд-назад, натирая свою промежность о мой стояк, оставляя влажные следы на моих штанах. Губы её были приоткрыты, дыхание — горячим и громким. Она то впивалась мне в шею, утыкаясь носом и вдыхая, то откидывала голову назад, закрывая глаза.

— Саша, — прошептала она. — Я больше не могу. Пойдём в комнату.

Я подхватил её под попу — руками почувствовал, какая она стала упругая, круглая. Она обхватила меня ногами за талию, вцепилась пальцами в мои плечи.

Я нёс её в комнату, чувствуя, как её киска вибрирует от возбуждения, как она трётся об меня на каждом шагу.

Дверь прикрылась за нами.

Я нёс её в комнату и не чувствовал никакой тяжести. Будто грибы сделали меня сильнее. Мои руки держали её под попу, упругую, тёплую, родную, но я не уставал. Каждый шаг отдавался пульсацией в паху.

Член стал твёрже, чем когда-либо. Он стоял колом, упирался в её киску через ткань моих штанов, и я чувствовал, какая она мокрая, горячая, пульсирующая. Аня ёрзала на моих руках, не в силах усидеть спокойно. Её дыхание было громким, прерывистым, она смотрела мне прямо в глаза — и в её взгляде было что-то дикое, голодное. Она не отводила глаз. Она хотела, чтобы я видел, как ей хорошо.

Её лицо пылало. Щёки ярко-розовые, глаза блестят, зрачки расширены. Рот приоткрыт, губы влажные, нижняя губа чуть подрагивает. Она дышала часто, поверхностно, и иногда издавала тихие, сдавленные стоны.

Она впивалась в мои губы — резко, жадно. Целовала открытым ртом, проводила языком по моему языку, облизывала, втягивала в себя. Потом отрывалась, смотрела на меня секунду, выдыхала мне в лицо горячий воздух — и снова впивалась.

И одновременно с этим — двигалась. Ёрзала на моих руках, вжималась своей попкой в мой член, стараясь насадиться на него через штаны. Она тёрлась, надавливала, пыталась протолкнуть его внутрь, хоть через ткань, хоть так. Её киска была мокрой настолько, что штаны промокали насквозь.

Я держал её. Мои пальцы сжимали её попку — раздвигали ягодицы, погружались в ложбинку. Я чувствовал кончиками пальцев её анальное кольцо — маленькое, горячее, пульсирующее. Оно сжималось под моими пальцами, но под тяжестью её тела постепенно раздвигалось. Я не давил. Я просто держал, и вес Ани делал всё сам.

Средний палец вошёл — сначала кончик, потом целая фаланга. Внутри было горячо, туго, влажно. Она не сопротивлялась. Наоборот — выгнулась, прижалась сильнее, застонала мне в губы.

Я уселся на кровать, не выпуская её из рук. Она осталась у меня на коленях, верхом, лицом к лицу. Её руки обвили мою шею, грудью прижалась к моей груди. Член под штанами стоял так, что я чувствовал каждую пульсацию.

Он стал больше. Длиннее. Толще. Я чувствовал это — не видел, но чувствовал. Он был твёрдым, как кость, и не сгибался, когда она на него надавливала. Головка упиралась в её киску и под тяжестью её тела начала проходить внутрь — через штаны, через ткань, которые промокли насквозь и стали скользкими.

Головка вошла. Да, через штаны — но сквозь мокрую ткань я чувствовал, как она раскрывается, принимая меня. Только головка — но уже внутри.

Аня замерла на секунду, приоткрыла рот, не дыша. Потом продолжила двигаться — медленно, насаживаясь на головку, сжимая её мышцами, потом поднимаясь, почти выпуская, и снова насаживаясь.

Пятно на моих штанах росло. В паху было мокро, горячо, липко. Средний палец в её попке зашёл глубже — теперь на две фаланги. Она сжималась вокруг него в такт движениям.

И внутри члена — внутри меня — появилось что-то странное. Не боль. Не жжение. Что-то новое. Будто член начал жить своей жизнью. Он пульсировал не так, как раньше. Сильнее. Глубже. Будто каждый удар сердца отдавался от основания к головке, и обратно.

Я чувствовал, как она сжимает меня — и снаружи, пальцем в попке, и внутри, киской через ткань. Я чувствовал её пульс. Её жар. Её желание.

— Саша, — прошептала она, уткнувшись мне в шею. — Я хочу чувствовать тебя. Без ткани. Пожалуйста.

Я не ответил. Просто сжал её крепче.

Но она не ждала ответа.

Аня упёрлась руками в мои бёдра, приподнялась на коленях и начала двигаться сама. Быстро. Резко. Она насаживалась на головку моего члена через штаны — снова и снова, вбивая её в себя, надрачивая мой ствол своей упругой киской. Её мышцы сжимали головку с нечеловеческой силой — казалось, в ней проснулось что-то новое, животное, что умело ласкать член даже через ткань.

Попка ходила ходуном. Она удерживала себя руками, откинулась чуть назад, чтобы видеть моё лицо — и смотрела. Смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. Губы её были приоткрыты, дыхание — громкое, прерывистое.

— Братик, — прошептала она, и в этом слове было что-то грязное, запретное, от чего у меня перехватило дыхание. — Что это со мной? Мне так хорошо... Кажется, будто мы это уже делали.

Она подалась вперёд, впилась в мои губы, провела языком по моим зубам, по нёбу. Целовала жадно, глубоко, не давая мне ответить.

— Братик, — снова прошептала она мне в рот, — у тебя такой большой... я чувствую... я помню его вкус...

Я не выдержал.

Мои руки схватились за край её платья — того самого, цветочного, маминого — и рванули в стороны. Ткань затрещала, поддалась, и платье упало на пол двумя клочками. Она осталась голой — вся, целиком. Её грудь, которую я видел ночью, но не осознавал, теперь была передо мной. Упругая, круглая, почти второго размера, с тёмными сосками, которые стояли торчком, набухшие, будто их только что дергали и тянули.

Я впился в неё ртом. Жадно, без нежности. Сжал губами сосок, втянул, облизал, прикусил. Она вскрикнула — не от боли, от удовольствия — и вцепилась пальцами в мои волосы, прижимая меня к груди.

— Да, братик, — прошептала она. — Кушай меня. Кушай свою сестру.

Я чувствовал, как грибы меняют меня. Член стал больше — я знал это, чувствовал каждым нервом. Он был твёрдым, как камень, и горячим, как уголь. Под тканью штанов он пульсировал, упираясь в неё, и каждое её движение отдавалось внутри меня дикой, нечеловеческой волной наслаждения.

Но я помнил. Я помнил, как она сосала мне ночью. Как её язык обводил головку. Как она глотала, не просыпаясь.

Я оторвался от её груди. Провёл языком по её шее, по ключице, по подбородку. Поцеловал уголок губ, потом — самый центр, туда, где прошлой ночью засыхала моя сперма.

— Я люблю твои губы, — прошептал я. — Они сводили меня с ума. Как ты облизывала их после того, как я кончил. Как ты вытирала их пальцем и обсасывала его.

Она застонала, услышав это. Не отстранилась. Наоборот — прижалась сильнее.

— А я люблю, как ты пахнешь, братик, — прошептала она. — Твой запах... он у меня в голове... я его вспоминаю, когда тебя нет рядом.

Мои руки шарили по её попке — упругой, круглой, налитой. Я больше не стеснялся. Мои пальцы раздвигали ягодицы, погружались в ложбинку, нащупывали анальное кольцо. Оно было горячим, сжатым, но когда я надавил — поддалось. Палец вошёл внутрь — сначала кончик, потом целая фаланга. Без преграды. Без сопротивления.

Она хотела этого. Её тело хотело этого.

— Братик, — прошептала она, уткнувшись мне в шею и снова вдыхая мой запах. — Делай что хочешь. Я хочу, чтобы ты делал всё.

Я смотрел на неё — на её грудь, облизанную мной, на её шею в засосах, на её лицо — раскрасневшееся, мокрое от слёз и пота, с блестящими глазами, в которых горел тот самый дикий огонь.

— Ты моя, — сказал я. — Сегодня. Навсегда.

Она не ответила. Только сильнее сжала меня ногами и застонала мне в губы.

Штаны были мокрыми насквозь. Головка члена выскальзывала из ткани при каждом её движении.

Так продолжалось минут тридцать. Я потерял счёт времени.

Она насаживалась на мою головку снова и снова — быстрыми, ритмичными движениями, не сбавляя темпа. Её попка ходила ходуном, бедра шлёпали по моим бёдрам, влажные штаны промокли насквозь, и в этом мокром, чавкающем ритме было что-то гипнотическое, животное.

Я чувствовал, как давление внутри растёт. Член пульсировал, наливаясь тяжестью, и я понял — ещё немного, и я не сдержусь.

Я схватил её за волосы — грубо, резко, не спрашивая. Сжал в кулаке тёмные пряди, оттянул назад, заставляя запрокинуть голову. Она вскрикнула — от неожиданности, от боли, от удовольствия — но не вырвалась. Только сильнее вцепилась пальцами в мои бёдра.

— Братик... — прошептала она, и в этом слове было что-то покорное, принимающее.

Я вдавил её в себя, вгоняя член глубже в неё — насколько позволяла ткань штанов. Головка прошла чуть дальше, чем раньше — почти половина члена скрылась в ней. Я чувствовал, как она сжимает меня через ткань, как её мышцы пульсируют вокруг головки.

Аня выгнула спину, прижалась грудью к моей груди — сосок к соску, кожа к коже. Её руки обхватили мои бёдра, притягивая меня к себе, вжимаясь своей мокрой киской в мой пах с такой силой, будто хотела проглотить меня целиком.

Она будто почувствовала что-то знакомое.

— Да, братик, — прошептала она мне в ухо, горячим влажным шёпотом. — Кончай в меня. Я помню этот вкус.

Это добило меня.

Я кончил.

Прямо в штаны. Прямо в неё, через ткань. Всё, что накопилось за день — за ночь — за тридцать минут её неустанных движений — вырвалось наружу одной долгой, мощной пульсацией.

Спермы было много — гораздо больше, чем обычно. Я чувствовал, как она горячей волной выплёскивается из меня, пропитывает трусы, штаны, стекает по моим ногам к коленям, к голеням, к полу. Она выстреливала сильнее, чем когда-либо — резкими, сильными толчками, каждый раз заставляя меня сжимать пальцы в её волосах и вжиматься в неё с новой силой.

Аня чувствовала это. Через ткань, через штаны — она чувствовала, как я кончаю. Как пульсирует член у неё внутри, как горячая жидкость заливает её киску даже сквозь преграду.

— Да, — прошептала она, прижимаясь губами к моему уху. — Да, братик... кончай... кончай в свою сестру...

Она не отстранялась. Наоборот — продолжала двигаться, медленнее, но не останавливаясь, вжималась, сжимала, будто хотела выдавить из меня всё до последней капли.

Я держал её за волосы, прижимал к себе, пытался вогнать член глубже — но ткань мешала. Головка упиралась в предел, пульсируя впустую, и я чувствовал, как сперма продолжает течь, заливая всё вокруг.

Когда последняя волна схлынула, я обмяк. Отпустил волосы. Она подняла голову, посмотрела на меня — и улыбнулась. Губы её были влажными, щёки пылали, глаза блестели.

— Братик, — прошептала она. — Это было только начало.

Сзади, из-за стены, донёсся скрип половицы — там, где спала бабушка. Мы замерли. Тишина. Потом снова ровный храп.

Аня прижалась ко мне и прошептала на ухо:

— Не вытаскивай. Останься во мне. Даже через штаны. Я чувствую тебя. И не хочу, чтобы это кончалось.

Я молчал. Только сжимал её в руках, чувствуя, как член понемногу оживает внутри неё, наливаясь новой силой.

Ночь только начиналась.

П.С от Автора

Привет ребятишки. Надеюсь вам нравится эта история, я стараюсь написать так как вижу это в своей голове, поверьте. Не всегда получается, приходится переписывать некоторые абзацы. Я постараюсь писать хотя бы по главе каждый день, так что подписывайтесь что бы не пропустить новые части!