Глава 17

Я проснулся от того, что кто-то трогал меня. Мягко, медленно, с какой-то рассеянной нежностью. Пальцы скользили по стволу, сжимали, отпускали, водили по головке. Я не сразу понял, где нахожусь — сознание выползало из густой, тёплой темноты, как из смолы.

Открыл глаза.

Аня сидела рядом на коленях, склонившись надо мной. Её волосы рассыпались по плечам, падали на лицо, мешали, но она не убирала их — только сдувала пряди, когда они лезли в глаза. Она рассматривала мой член, как что-то удивительное, незнакомое. Вытягивала его за головку, отпускала, смотрела, как он медленно опадает, но не до конца — остаётся крупным, тяжёлым. Сжимала пальцами ствол, проводила от основания до головки, собирая капельки влаги, которая выступила во сне.

— Какой он у тебя стал… — прошептала она, не поднимая глаз. — Я помню, каким был в первые дни. Огромным он не был, но ты его стеснялся. Я слышала, как твои однокурсники шутили про твой… — она запнулась, подбирая слово, — чрезвычайно малый размер.

Я усмехнулся. Память услужливо подкинула картинку: раздевалка после физры, смешки за спиной, взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. «Эй, Саша, ты там ничего не потерял? С таким-то инструментом даже в баню ходить страшно — утонешь в мочалке». Я тогда сделал вид, что не слышу. Делал так всегда.

Я опустил взгляд на свой член. Он лежал на животе, расслабленный, но уже не тот жалкий огрызок, который я прятал в трусах. Увеличенный. Тяжёлый. Как у крупного мужчины. Крупного — я почти поверил в это слово, когда смотрел на себя.

Грибы, — подумал я. — Они изменили меня. Не только член — всё тело. Другая кровь течёт в венах, горячее, гуще. Сердце бьётся так, что я слышу его через грудную клетку. Каждый удар. Я положил ладонь на грудь — да, вот оно, тук-тук-тук, ровно, сильно. Изменили не только меня. Аню — тоже.

Я посмотрел на неё. Она сидела надо мной, голая, в одном лифчике — белом, кружевном, который на удивление сидел идеально, Аня нашла его в шкафу, бабушка говорила что это мамин. Я вспомнил, как она выглядела в первые дни в деревне. Маленькая, худая, с плоской грудью, почти не отличить от мальчишки. Попа — два плоских полукруга, на которых мешковато висели джинсы. Грудь — просто соски на ровной грудной клетке, прятать нечего.

Сейчас передо мной сидела совсем другая девушка. Всё такая же миниатюрная — невысокая, тонкая в кости, с узкими плечами и тонкими запястьями. Но грудь — крупная для её тела, третий размер, стоит торчком, налита, тяжела. Я знал, какой она была мягкой и податливой, и одновременно упругой. Попка тоже изменилась — увеличилась в размерах, округлилась, стала упругой, и бёдра расширились, создавая тот самый женский силуэт, которого раньше не было. Пацанская фигура сошла полностью на нет.

И кожа. Я провёл рукой по её плечу, спустился к локтю. Бархатная. Мягкая. Будто светлее, чем была, или мне просто казалось.

— Ты изменилась, Ань, — сказал я тихо. — Я смотрю на тебя и не узнаю. В хорошем смысле.

Она подняла глаза. Улыбнулась.

— Это ты меня сделал такой, братик.

Аня заметила, что я проснулся. Её пальцы сжались на члене чуть сильнее, приветственно.

— Доброе утро, — прошептала она, склонилась, поцеловала головку — нежно, одними губами.

— Доброе, — ответил я хрипло.

Она не убирала руку. Продолжала гладить, сжимать, иногда останавливаясь, чтобы провести большим пальцем по влажной головке, собирая выступившую каплю. Я чувствовал, как член твердеет, набухает, поднимается.

— Спасибо тебе за это лето, Саш, — сказала она серьёзно, глядя мне в глаза. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Я была никем. Неуверенной, забитой, с плоской фигурой, которая меня бесила. А теперь… теперь я нравлюсь себе. Впервые в жизни.

Я хотел ответить, но она перебила.

— Тебе интересно, что с Олей? После вчерашнего, — она улыбнулась хитро. — Я до сих пор не могу поверить, что мы это видели. Как он её трахал… как она кричала… как они оба кончали.

Я кивнул.

— Интересно. Надо будет зайти сегодня, проведать.

— Обязательно, — она на секунду замолчала, потом спросила: — А что ты думаешь делать дальше? С грибами? С нами? С Олей?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Грибы кончились, — сказал я. — Надо искать новое место в лесу. То, где нашёл в первый раз, может, ещё не всё съели. А если нет… будем думать.

— А можно их ещё раздобыть? — спросила она, и её пальцы снова сжались на моём члене, будто для убедительности.

— Можно, — ответил я. — Поищем сегодня.

Она кивнула, удовлетворённая, и снова опустила взгляд на мой член — тот уже стоял полностью, твёрдый, пульсирующий, с каплей предэкулята на самом кончике.

— Какой вкусный, — прошептала она, наклонилась и втянула головку в рот.

Я замер, чувствуя, как её язык обводит головку по кругу, как губы плотно обхватывают её, создавая вакуум. Она посасывала, иногда отрываясь, чтобы перевести дыхание, и снова брала в рот. Между этими ласками мы говорили.

— Ты знаешь, — сказала она, проведя языком по стволу, — я никогда не думала, что у меня может быть такая близость с мужчиной. А тем более с тобой.

— Со мной? — переспросил я.

— С братом, — ответила она просто. — Это странно. Неправильно. Но мне всё равно. Мне хорошо.

Она снова взяла головку в рот, втянула глубоко, до горла, замерла на секунду, потом выпустила.

— Я люблю тебя, Саш.

— Я тебя тоже, — ответил я.

Мы целовались между словами, её губы то возвращались к моим, то спускались к члену, к животу, к груди. Её рука не останавливалась — надрачивала ствол, сжимала, гладила.

— Братик, — прошептала она минут через тридцать, когда член уже был мокрым от её слюны, а моё дыхание сбилось. — Напрягись. Я очень хочу получить свой белковый десерт перед завтраком. Пока бабушка не позвала.

Уговаривать меня не пришлось. Я был на пределе — всё тело горело, член пульсировал так, что казалось, ещё чуть-чуть, и он взорвётся сам, без её помощи. Я напряг мышцы, сжал ягодицы, выгнул бёдра навстречу.

Аня ускорилась. Её пальцы задвигались быстрее, сжимая головку, надрачивая её ритмично, отрывисто. Она направила член к своему рту, обхватила отверстие пухлыми губами, сжала их в колечко, и через какое-то время я кончил.

Прямо ей в рот.

Первая струя ударила сильно, горячо, я почувствовал, как её горло содрогнулось, приняв всё. Потом вторая, третья — я потерял счёт. Аня сглатывала, не отрываясь, иногда выдыхая через нос, иногда всхлипывая.

Когда последняя пульсация затихла, она подняла голову. На языке у неё ещё блестела капля — белая, густая. Она смаковала её, прикрыв глаза, провела языком по нёбу, по губам.

— Без ума от вкуса твоей спермы, — прошептала она, потом наклонилась и поцеловала член — в знак благодарности, нежно, одними губами. — Спасибо, братик.

Я выдохнул, расслабляясь, чувствуя, как тело отпускает напряжение. Аня встала, потянулась, поправила лифчик.

— Пойдём завтракать.

— --

Мы завтракали втроём — бабушка во главе стола, мы с Аней напротив друг друга. Старуха была в хорошем настроении, говорила о погоде, о том, что яблоки в этом году уродились на славу, о том, что дров на зиму накололи достаточно.

— Хорошее лето выдалось, — сказала она, разливая чай. — Я рада, что вы приехали. Со старухой побыли, отдохнули.

— Спасибо, бабушка, — сказала Аня, улыбаясь. — Нам тоже очень понравилось. Это было лучшее лето.

Я кивнул, соглашаясь.

— Мама звонила утром, — продолжала бабушка. — Сказала, что приедет послезавтра. Так что собирайтесь потихоньку.

— Соберёмся, — ответил я.

Мы говорили о школе, об универе, о планах на осень. Бабушка интересовалась, не переживаем ли мы перед учёбой, не боимся ли экзаменов. Аня сказала, что не боится. Я промолчал — мои мысли были далеко.

Никаких намёков, никаких подозрительных взглядов. При бабушке мы были обычными братом и сестрой — сидели напротив друг друга, не касались, не переглядывались дольше положенного. Аня держала руки на столе, я — на коленях. Спокойно, чинно, почти скучно.

Бабушка ничего не знала. Или делала вид.

После завтрака она ушла в огород поливать грядки, а мы остались мыть посуду. Аня подошла ко мне сзади, обняла за талию, прижалась грудью к спине.

— Сегодня к Оле, — прошептала она. — И в лес за грибами.

Я кивнул.

— Сегодня.

Она поцеловала меня в плечо и отошла.

Солнце поднималось выше, обещая жаркий день.

———

Мы помогали бабушке до самого обеда. Я колол дрова, Аня полола грядки и стирала бельё. Бабушка носилась по двору с тяпкой и ведром, покрикивала на куриц, которые забрели на её клумбы.

Только после того как старуха ушла отдыхать в свою комнату, мы переглянулись.

— К Оле? — спросила Аня.

— К Оле, — ответил я.

Мы вышли за калитку и свернули к её дому. Солнце уже клонилось к закату, жара спала, но воздух всё ещё был тёплым и влажным. Пахло лесом, нагретой хвоей и пылью с дороги.

Мы шли медленно, не торопясь. Наши пальцы переплелись, и мы раскачивали руками в такт шагам, как дети.

— Оля, конечно, молодец, — сказала Аня задумчиво. — Я и представить не могла, что она такая… развратная.

Я усмехнулся.

— А я мог. Ты видела её взгляд, когда она смотрела на отца? Она хотела этого давно. Долго. Просто боялась себе признаться.

— Грибы убрали страх, — кивнула Аня. — Как и у меня. Как и у тебя.

Я задумался.

— Интересно, а они и раньше? Ну, до грибов. Была у них какая-то… тяга? Может, он замечал её взгляды? Может, специально ходил перед ней в одних трусах или спал без майки?

Аня пожала плечами.

— Не знаю. Но уверена, что подсознательно они оба этого хотели. Иначе бы не бросились друг на друга так… остервенело. Ты видел, как он кончал? Как она кричала? Это не могло быть первым разом. Или могло, но грибы сделали его… бесконечным.

Мы замолчали, переваривая увиденное. Тропинка вывела нас к дому Оли.

Она лежала на полотенце во дворе, прямо у крыльца. Загорала. Солнце уже не пекло, но его лучи всё ещё приятно грели.

На ней были самые обычные трусики и бюстгальтер — такие, какие носят все девушки. Но она явно поработала над ними ножницами. По краям ткани топорщились неровные срезы, кое-где торчали нитки. Она вырезала лишнее, чтобы больше загара легло на кожу, чтобы на теле остались причудливые полосы — белые, нетронутые нитки, которые будут напоминать о том, как она менялась этим летом.

Трусики стали похожи на стринги — узкая полоска ткани спереди, едва прикрывающая самое важное, и тонкая нить сзади, теряющаяся между ягодиц. Бюстгальтер превратился в две маленькие чашечки, которые держались на одних бретельках и закрывали лишь ореолы груди, оставляя почти всё открытым.

Она стала смелее. Это было заметно сразу — и по этой самодельной одежде, и по тому, как лежала: раскинувшись, не стесняясь, не пытаясь прикрыться или свернуться калачиком. Одна рука была заброшена за голову, другая лежала на животе, пальцы лениво гладили кожу ниже пупка.

Аня и я заметили изменения в её теле сразу.

Ноги Оли стали гладкими, ровными. Целлюлит, который раньше был заметен даже издалека — бугристая, рыхлая кожа на бёдрах и ягодицах — пропал. Остались лишь тонкие и мелкие паутинки растянутой кожи, едва заметные в лучах солнца.

Грудь и так была большой, но сейчас она выглядела по-другому. Налитой. Стояла, почти не обвисая, и острые соски, которые раньше прятались в пышных ореолах, теперь выпячивали вперёд, проступали сквозь тонкую ткань бюстгальтера.

На лице — блаженная улыбка. Расслабленная, счастливая. Глаза полузакрыты, ресницы трепещут под солнечными лучами.

Из-под импровизированных трусиков торчали аккуратные волосы — тёмные, вьющиеся, ухоженные. Она больше их не прятала, не брила наголо, не стеснялась. Просто позволила себе быть собой.

Я сглотнул. Член дёрнулся в штанах.

Аня толкнула меня локтем.

— Не пялься так, — прошептала она, но в голосе не было осуждения. Только лёгкая усмешка.

Оля заметила нас. Открыла глаза, улыбнулась, медленно села, не спеша — будто не хотела прерывать своё удовольствие. Обернулась полотенцем, прикрыла грудь и живот, встала.

Когда она подошла ближе, я разглядел её лицо. Губы — припухшие, красные, с маленькой трещинкой посередине, будто она слишком усердно работала ими этой ночью. Нижняя губа была чуть вывернута наружу, опухшая.

Она улыбалась, но улыбка была мягкой, почти стеснительной — не той хищной, что вчера в окне. В глазах — счастье. Настоящее, глубокое, почти детское.

— Привет, — сказала она тихо. — А я вас ждала.

Она шла к нам медленно, чуть покачиваясь, аккуратно переставляя ноги — будто в промежности что-то ныло, будто каждое движение отдавалось там, глубоко, куда вчера входил отец. Она старалась не делать резких шагов, не разводить бёдра слишком широко, но при этом не хромала, не жаловалась. Просто была осторожной.

Это было заметно — если знать, куда смотреть. Я знал.

Мы поздоровались.

— Выглядишь отлично, — сказала Аня.

Оля смущённо опустила глаза, но улыбка не сошла с её лица. Она провела рукой по своим самодельным трусикам, поправила край, который задрался, обнажая ещё больше.

— Это всё вы, — ответила она. — Спасибо вам. За возможность… воссоединиться с отцом.

Она помолчала, потом подняла глаза.

— Трусики и лифчик сама перешила. Ночью, когда не спалось. Думала, что надо больше загара, чтобы следы остались… ниточки белые на коже. Красиво же, правда?

Аня кивнула.

— Очень красиво.

Оля снова улыбнулась, и я заметил, как её язык медленно провёл по трещинке на губе — будто пробовал привкус, который там остался.

Аня и я переглянулись.

— Ты помнишь? — спросил я.

Оля покачала головой.

— Не всё. Многое — как в тумане. Но проснулась я на груди у отца. Он обнимал меня, гладил по голове. Я чувствовала себя… заполненной. Внутри было тепло, приятно, будто что-то правильное случилось.

Она замолчала, провела рукой по животу, по груди — там, где ткань бюстгальтера почти ничего не скрывала.

— Он изменился. Папа стал ласковым. Нежным. Любящим. Он никогда таким не был. А теперь… он приносит мне кофе в постель. Спрашивает, как я спала. Целует в лоб. Я не знаю, что вы мне дали, но это… это настоящее чудо.

Она посмотрела на меня. В её глазах была надежда, почти мольба.

— Саш, у тебя есть ещё те грибы? Я знаю, это наглость просить, но я бы очень хотела… повторить. Хотя бы ещё раз.

Я покачал головой.

— Нет, Оля. Всё кончилось. Остатки я тебе отдал вчера.

Она вздохнула, но кивнула, принимая.

— Тогда, если вы снова найдёте… вы мне дадите?

Я посмотрел на Аню. Она едва заметно кивнула.

— Дадим, — сказал я. — Мы идём в лес сегодня вечером. Искать ту поляну. Если повезёт и звери не съели грибы — наберём.

Оля просияла.

— Спасибо. Я буду ждать.

Мы поговорили ещё немного — ни о чём, о погоде, о том, когда кончатся каникулы, о том, что Оля, наверное, скоро уедет в город учиться или работать. Она говорила легко, свободно, не прятала глаза, не зажималась. Совсем не та забитая девчонка, которую мы встретили в первый раз.

Потом мы попрощались.

— Удачи вам в лесу, — сказала Оля. — Я верю, вы найдёте.

Она махнула нам рукой и пошла обратно на полотенце. Шла всё так же аккуратно, чуть широко расставляя ноги, чтобы не тереть то, что внутри ещё болело. Но на лице была улыбка — счастливая, довольная, обещающая.

Мы с Аней пошли к лесу. Солнце уже почти село, но светлело ещё достаточно, чтобы видеть тропинку.

— Как думаешь, найдём? — спросила Аня.

— Надо найти, — ответил я. — Без грибов наша жизнь станет пресной.

Она взяла меня за руку.

— Мы найдём, Саш. Я чувствую.

———

Лес встретил нас прохладой и запахом сырой земли. Мы шли по знакомой тропинке, но чем дальше, тем меньше она походила на ту, по которой я брёл в первый раз. Тогда я шёл наугад, ведомый каким-то внутренним чутьём, а сейчас — всматривался в каждый куст, каждое дерево, каждую кочку.

— Помнишь, где это было? — спросила Аня, идя чуть позади.

— Примерно, — ответил я. — Там была полянка, старая сосна, вокруг — высокая трава.

Мы углубились в чащу. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Аня шла за мной, иногда поравнивалась, брала меня за руку. Я чувствовал её пальцы — тёплые, уверенные.

— Саш, — сказала она через некоторое время. — А если не найдём?

— Найдём, — ответил я, но голос прозвучал неуверенно.

Мы брели по лесу, сворачивали то в одну сторону, то в другую. Я вспоминал ту полянку — как пахло мхом, как лучи солнца пробивались сквозь кроны, как птицы кричали над головой. Но сейчас всё было по-другому. Лес будто спрятал своё сокровище.

— Даже если не найдём, — сказала Аня спокойно, — ничего страшного. Я всё равно буду любить своего брата.

Я остановился, повернулся к ней. Она стояла в луче заходящего солнца, волосы горели рыжим, глаза блестели.

— Знаю, — ответил я. — Но я хочу найти. Не только ради нас. Мне… мне понравилось. Экспериментировать. Смотреть, как меняются люди. Ты. Оля. Я хочу ещё.

Аня улыбнулась.

— Я знаю. Ты у нас экспериментатор.

Мы пошли дальше.

Солнце садилось быстро. Темнота наступала неумолимо. Мы включили фонарики на телефонах — бледные пятна света запрыгали по стволам деревьев, по мху, по опавшей листве. Мы бродили до тех пор, пока не стало ясно — сегодня уже ничего не найти.

— Пора возвращаться, — сказала Аня. — Заблудимся ещё.

Я кивнул. Мы развернулись и пошли к выходу из леса. Сердце ныло от разочарования, но Аня держала меня за руку, и это успокаивало.

———

Следующие два дня мы почти не вылезали из леса.

Я приходил туда один — утром, пока бабушка ещё спала, днём, когда Аня помогала по дому, вечером, перед самым закатом. Искал. Шарил глазами по земле, заглядывал под каждый куст, обходил каждую сосну. Ничего.

Аня иногда ходила со мной. Мы бродили вместе, разговаривали, смеялись. Я злился на себя, на лес, на удачу, которая отвернулась. Аня успокаивала.

— Не переживай, братик. Может, в другой раз найдём. Или не найдём — не страшно.

Но я знал, что ей тоже хочется найти. Я видел это по её глазам — жадным, блестящим, когда я доставал пакетик с остатками грибов и смотрел на пустоту внутри.

В один из вечеров мы снова вернулись ни с чем. Я стоял на опушке, сжимал кулаки, смотрел в темнеющее небо.

— Чёрт! — выругался я. — Где они? Я точно помню, что здесь была полянка! Вон та сосна, вон те кусты… но грибов нет. Словно их никогда и не было.

Аня подошла ко мне сзади. Обняла, прижалась грудью к спине.

— Саш, успокойся.

— Я не могу успокоиться. Они были нужны. Ещё так много всего хотелось попробовать…

Она развернула меня к себе, заглянула в глаза.

— Тогда давай я тебя успокою.

Она прижала меня к ближайшему дереву — шершавому, старому, с глубокими морщинами коры. Я упёрся в него спиной, и в ту же секунду её руки уже расстёгивали пуговицу на моих штанах.

— Ань, мы же в лесу… — начал я, но она перебила.

— В лесу. Никого нет. А ты мне нужен. Тут.

Она стянула штаны вместе с трусами, и мой член выскочил наружу — уже полувставший, наливающийся кровью. Аня опустилась на колени прямо на мягкий мох. Лес вокруг жил своей жизнью — где-то стучал дятел, стрекотали кузнечики, пахло хвоей и прелой листвой. Солнце уже село, но воздух был ещё тёплым, почти душным.

Аня не стала ждать. Она взяла член в рот — нежно, осторожно, будто пробовала что-то новое. Её язык обвёл головку по кругу, потом спустился по стволу, потом вернулся обратно. Она брала его неглубоко, но очень ритмично, создавая мягкий вакуум.

Я прислонился затылком к дереву и закрыл глаза. Чувствовал только её рот — тёплый, влажный, умелый.

Она работала иначе, чем раньше. Не торопилась. Играла с головкой — втягивала, выпускала, снова втягивала, посасывала, кружила языком. Иногда останавливалась, проводила губами по стволу сверху вниз, собирая слюну, которая стекала по моему члену, и возвращалась к головке.

— Я учусь, — прошептала она, отрываясь на секунду и глядя на меня снизу вверх. — Нравится?

— Очень, — выдохнул я.

Она улыбнулась и снова взялась за дело. Её пальцы сжимали мои яйца — нежно, массируя, гладя большим пальцем основание члена. Я чувствовал, как напряжение, накопившееся за эти дни бесплодных поисков, понемногу отпускает.

Она ускорилась. Её голова двигалась быстрее, волосы хлестали по бёдрам, она иногда всхлипывала, когда брала слишком глубоко, но не останавливалась.

Я смотрел на неё сверху. На её глаза — закрытые, с трепещущими ресницами. На её щёки, которые ходили ходуном. На слюну, которая стекала по подбородку и капала на мох.

Лес шумел. Где-то прокричала ночная птица.

Аня взяла член в рот на всю глубину, замерла на несколько секунд, потом медленно вытащила, облизывая ствол.

— Кончай, братик, — прошептала она. — Кончай мне в ротик.

Она снова втянула головку, задвигалась быстрее, пальцами сжимая ствол у основания. Я не мог сдерживаться дольше — кончил. Горячими, густыми струями. Аня принимала всё, не отрываясь, сглатывала, иногда выдыхая через нос. Её горло работало, вбирая каждую каплю.

Когда я затих, она ещё немного пососала член, вылизывая остатки, потом поднялась на ноги, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Лучше? — спросила она.

— Гораздо, — ответил я.

Она поцеловала меня — в губы, и я почувствовал на её языке вкус собственной спермы.

— Пойдём домой, — сказала она. — Завтра снова поищем.

Я натянул штаны. Мы вышли из леса, когда уже совсем стемнело. Луны не было, но звёзды освещали дорогу. Мы шли молча, держась за руки.

— Саш, — сказала Аня, когда впереди показались огни бабушкиного дома. — Завтра уже мама приезжает. Если мы не найдём грибы до её приезда… мы уедем в город. Без них.

Я остановился.

— Знаю.

— А в городе их не будет. Леса там нет. Только парки с вечно выстриженными газонами.

— Знаю, — повторил я.

Аня взяла моё лицо в ладони.

— Тогда завтра — последний день. Мы идём с утра, как только рассветёт. И будем искать до тех пор, пока не стемнеет. Хоть весь день.

— А бабушка? А мама? Она же приедет…

— Приедет. Но мы успеем встретить её и к ужину. А если нет — скажем, что гуляли, прощались с летом. Не в первый раз.

Я посмотрел на неё. В её глазах горел тот же огонь, что и в моих. Жадный, отчаянный, не желающий сдаваться.

— Завтра — последний день, — сказал я.

— Последний, — кивнула она.

Мы вошли в дом. Бабушка уже спала, в коридоре было темно. Мы разулись, прошли в комнату, легли на свои кровати.

Я лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как Аня ворочается на своей кровати. Она тоже не спала.

— Саш, — прошептала она в темноте.

— М?

— Мы найдём их. Я чувствую.

Я не ответил. Только сжал в кармане пустой пакетик из-под грибов и закрыл глаза. Сон не шёл.

Я слышал её дыхание. Оно было ровным, но не тем, спокойным, каким бывает перед сном. Она не спала — это было понятно. Иногда она вздыхала, переворачивалась на другой бок, поправляла простыню.

— Ань, — позвал я тихо.

— Что?

— Не могу уснуть.

Я услышал, как она приподнялась на локте. В темноте комнаты я различал только силуэт — её плечи, распущенные волосы, руку, которая опиралась на подушку.

— Я тоже.

Пауза.

— Иди ко мне, — сказал я.

Она не заставила себя ждать. Соскользнула со своей кровати, бесшумно ступая босыми ногами по полу, и забралась ко мне под одеяло. Её тело было горячим — ночь была тёплой, но от неё исходил жар, будто она лежала у печки.

— Завтра последний день, — прошептала она, уткнувшись носом мне в шею. — Если не найдём…

— Найдём, — перебил я.

— Хорошо. Найдём.

Её рука легла мне на грудь. Пальцы водили по ключицам, по животу, по рёбрам. Не ласкали — просто трогали, будто проверяли, что я здесь, что я рядом.

— Саш, — сказала она тихо, — а чего ты боишься больше? Что не найдём грибы? Или что уедем и всё это закончится?

— Второго, — ответил я честно. — Грибы — это инструмент. А ты… ты не инструмент.

Она молчала несколько секунд. Потом её губы коснулись моей шеи — сначала легко, почти невесомо, потом с нажимом, влажно. Она поцеловала, провела языком по коже, втянула маленький кусочек, посасывая.

— Я никуда от тебя не денусь, — прошептала она мне в кожу. — Даже без грибов. Даже в городе. Даже если мама будет в соседней комнате.

Я обнял её, прижал к себе. Её грудь — тяжёлая, упругая — придавила мою грудную клетку. Я чувствовал, как её соски твердеют, упираются мне в рёбра.

— Ань, — сказал я, — а помнишь, что мы вчера видели? В окне?

Она подняла голову. В темноте её глаза блестели.

— Помню. Как он её трахал. Как она сосала. Как он кончил ей в рот, а она глотала и не могла остановиться.

— А тебе понравилось? — спросил я.

Она улыбнулась. Я чувствовал эту улыбку — по тому, как её губы растянулись, прижавшись к моей шее.

— Очень. А тебе?

— Очень, — ответил я.

Её рука скользнула вниз. По животу, по шраму от аппендицита — старому, белому, почти невидимому. Замерла на резинке трусов.

— Я думала, как бы я себя чувствовала на её месте, — прошептала Аня. — Если бы я была Олей. А ты — моим отцом.

У меня перехватило дыхание.

— Что? — переспросил я хрипло.

— Представь, — сказала она, и её пальцы проникли под резинку, сжали член, который уже давно был твёрдым. — Представь, что ты не брат. А отец. Крупный, сильный, волосатый. Я выросла, я уже большая, но ты всё равно смотришь на меня как на девочку. А я хочу, чтобы ты посмотрел иначе.

Она говорила шёпотом, почти беззвучно, но каждое слово врезалось в темноту, как гвоздь в мягкое дерево.

— Я хожу перед тобой в коротких шортах. Я специально наклоняюсь, чтобы ты увидел край моих трусов. Я оставляю дверь в ванную приоткрытой. А ты… ты делаешь вид, что не замечаешь. Но я вижу, как ты смотришь. Как твои глаза скользят по моим ногам, по груди, по попе. Как твои руки сжимают подлокотники кресла, когда я прохожу мимо.

Её пальцы гладили член, водили по головке, собирали выступившую влагу. Она говорила и ласкала, говорила и сжимала.

— Однажды ночью я зашла к тебе в комнату. Ты спал. Без майки. Простыня сползла, и я увидела твой член. Большой, жилистый, полувставший. Я села на край кровати и смотрела. И трогала себя. А ты проснулся…

Её голос стал ниже, хриплее.

— И что бы ты сделал? — спросил я, сам не узнавая свой голос.

— Я бы сказала: «Папа, не прогоняй меня. Я хочу посмотреть. Я хочу потрогать. Я хочу попробовать на вкус». А ты бы не прогнал. Ты бы положил свою тяжёлую ладонь мне на затылок и притянул к своему члену. И сказал бы: «Давай, дочка. Покажи, как ты умеешь».

Аня наклонилась. Её губы коснулись головки — влажной, горячей. Она лизнула, как кошка, — раз, другой. Потом обхватила губами, втянула внутрь, посасывая, неглубоко.

Я чувствовал, как её язык кружит вокруг головки, как она водит им по самому краю, где кожа тоньше всего. Потом она выпустила член, провела по нему пальцем, собирая слюну, и снова зашептала.

— А потом я бы сказала: «Папа, я хочу тебя внутри. Хочу почувствовать, как твой большой член раздвигает меня. Хочу, чтобы ты трахнул свою дочку, как настоящий мужчина». И что бы ты ответил?

— Что я бы сказал? — переспросил я, едва ворочая языком.

— Ты бы сказал: «Ложись, доча. Раздвинь ножки. Папа пришёл».

Она раздвинула бёдра, села на меня сверху. Её киска — мокрая, горячая — прижалась к головке. Она не вставляла, только тёрлась, водила им по своим половым губам, по клитору, по входу, дразня, не пуская внутрь.

— Ань… — выдохнул я.

— Зови меня дочкой, — прошептала она. — Хотя бы сейчас. Хотя бы так.

— Дочка, — прошептал я, и от этого слова у меня закружилась голова. — Дочка, сядь на мой член. Впусти меня.

Она опустилась. Плавно, медленно. Головка вошла, раздвигая влажные складки, и Аня застонала — негромко, приглушённо, боясь разбудить бабушку.

— О да, папочка… — выдохнула она. — Как же ты хорошо входишь. Какой ты большой. Я чувствую тебя каждым миллиметром.

Она начала двигаться — сначала медленно, едва заметно, только бёдрами. Потом быстрее. Её руки упёрлись мне в грудь, она откинула голову, волосы рассыпались по спине, по плечам.

Лес за окном шумел. Сверчки стрекотали. Мы были одни в целом мире.

— Рассказывай, — прошептал я. — Рассказывай, что делала Оля. Что делал её отец.

Аня улыбнулась — развратно, грязно.

— Оля стояла на коленях, — начала она, ускоряя ритм. — Отец держал её за волосы и трахал её рот. Она давилась, но не останавливалась. Слюни текли по её подбородку, падали на грудь. Она облизывала его ствол снизу доверху, брала в рот его яйца, посасывала, вылизывала.

— А потом? — спросил я, чувствуя, как напряжение растёт.

— Потом он лёг на неё сверху. Вошёл в её киску так глубоко, что она закричала. Но не от боли — от удовольствия. Она просила его сильнее. Глубже. Она говорила: «Папочка, растяни меня. Сделай меня своей. Наполни меня своей спермой».

Аня говорила и двигалась, двигалась и говорила. Её киска сжимала мой член, пульсировала, вбирала в себя. Я чувствовал каждое её слово, каждое движение, каждый вздох.

— А он? — выдохнул я.

— А он кончил в неё с рыком, как зверь. Спермы было так много, что она вытекала из неё, заливала его член, его яйца, простыню. Она не вытиралась. Она вылизывала его член после, собирая остатки. И шептала: «Спасибо, папочка. Спасибо, мой хороший».

Аня ускорилась. Её дыхание сбилось, она почти кричала, но сдерживалась, кусала губу. Из её рта вылетали слюни, капали мне на грудь.

— Кончай в меня, папочка, — прошептала она. — Залей свою дочку. Сделай так, чтобы я помнила тебя всю ночь.

Я кончил. Она кончила следом. Мы дрожали в объятиях, не в силах разомкнуться, не в силах выдохнуть.

Потом Аня сползла с меня, легла рядом. Её рука нашла мою, переплела пальцы.

— Сладких снов, братик, — прошептала она, уже засыпая.

— Сладких снов, дочка, — ответил я улыбнувшись.

Она улыбнулась в ответ. Я лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным.

Завтра — последний день. Но сейчас, в эту минуту, мне было всё равно.

Последний рассвет в этой комнате. Последний завтрак за этим столом. Последний вечер на крыльце, когда бабушка пьёт чай с мятой и говорит, что звёзды сегодня особенно яркие.

Завтра приедет мама. А послезавтра — город. Другие стены. Другая жизнь.

Аня что-то прошептала во сне. Я не разобрал. Только почувствовал, как её рука сжала мою крепче.

Скоро это закончится. Но не мы.

Не мы…

От автора:

Любимые мои подписчики, а так же просто читатели, сладкие мои. Спасибо вам за теплые слова и поддержку, спасибо что ждали продолжения. У меня недавно родился сын, и я выбился из привычного графика, нужно и жене помочь, и на работе — работу работать. Но я начинаю восстанавливаться, буду продолжать писать, буду стараться радовать вас продолжением этой истории и так же у меня еще есть новые фантазии которые я бы хотел написать.

Пожалуйста оставляйте комментарии, я каждый день читаю, вы не представляете какую мотивацию они мне дают. Спасибо вам за обратную связь и поддержку :)