Глава 18. Последний день

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в шею.

Тёплый, влажный воздух касался кожи, и по спине бежали мурашки. Я не открывал глаза — хотел продлить это мгновение, запомнить его. Пальцы Ани гладили мою грудь — легко, почти невесомо. Она водила ими по ключицам, спускалась к животу, поднималась обратно.

— Саш, — прошептала она. — Просыпайся. Солнце уже встало.

Я открыл глаза.

Свет пробивался сквозь щель в занавеске — золотистый, мягкий, какой бывает только ранним утром, когда ещё не жарко, и каждая пылинка в воздухе видна. Он падал на её волосы, и они горели рыжим. На её плечи, на руки, на лицо — сонное, ещё не умытое, но уже улыбающееся.

Она прижалась ко мне всем телом. Не просто прижалась — вжалась, будто хотела стать частью меня. Её грудь — тяжёлая, упругая — придавила мою грудную клетку, и я почувствовал, как соски твердеют, упираются мне в рёбра. Её нога скользнула между моих, бедро прижалось к моему члену — он уже давно был твёрдым, пульсировал.

Она поцеловала меня в шею — нежно, влажно, оставляя дорожку из поцелуев от уха до ключицы. Потом в уголок губ. Потом в губы. Не жадно, не торопливо — так, как целуют, когда хочется запомнить вкус, тепло, ощущение. Её язык скользнул мне в рот, и я принял его, втянул в себя, начал сосать. Она застонала — тихо, почти беззвучно, но я почувствовал этот стон у себя во рту.

Мы лежали, обнявшись, переплетённые, и смотрели в потолок. На старые трещины, которые я раньше не замечал. На облупившуюся краску вокруг лампы. На пятно в углу, похожее на карту неизвестной страны. Где-то там, в этой карте, был наш лес, наша полянка, наша тайна.

— Я впервые заметила, какой он красивый, — прошептала Аня, и её пальцы продолжали гладить мою грудь, спускаясь ниже, к животу, к пупку, задерживаясь на каждом сантиметре.

— Потолок? — спросил я, хотя знал, что она не о нём.

— Нет, — она улыбнулась, и улыбка была грустной, почти прозрачной. — Всё. Комната. Кровати. Этот скрипучий пол, который мы ненавидели, потому что он нас выдавал. Даже запах — старый дом, пыль, что-то сладкое от бабушкиных пирогов. Раньше я не обращала внимания. А теперь…

Она замолчала. Закусила губу, и я увидел, как её глаза заблестели. Не от слёз — от нахлынувшего чувства. Я знал, что она хотела сказать. Такими, как сейчас, мы больше никогда не будем. Это лето не повторится. Даже если мы приедем снова — это будет другое лето, другие мы.

Её рука скользнула ниже, сжала член — твёрдый, пульсирующий, уже мокрый от выступившей смазки. Она провела большим пальцем по головке, собирая каплю, поднесла палец к губам, облизала. Не сводя с меня глаз.

— Я буду скучать по этому дому, — прошептала она. — Но по тебе — больше.

Я ничего не ответил. Только притянул её к себе, поцеловал в макушку, в волосы — они пахли нашим мылом, лесом, чем-то ещё, что было только её, Аниным.

Мы встали не сразу. Лежали, слушая, как за окном просыпаются птицы, как где-то далеко лает собака, как бабушка гремит посудой на кухне. Обычные звуки, которые раньше мы не замечали. А теперь — запоминали.

Аня накинула мою футболку — растянутую, серую, которая доходила ей до середины бедра. Ткань обтянула грудь, соски проступили сквозь неё, и я смотрел, не в силах отвести взгляд. Она поймала мой взгляд, усмехнулась, но не прикрылась.

— Идём, — сказала она. — Нас бабушка заждалась.

Я надел штаны. Мы вышли на крыльцо, босиком, и замерли.

Лес стоял напротив — тёмный, настороженный. Он словно знал, что наше время здесь истекает. Не пускал нас в свои глубины уже несколько дней, но сейчас, в этом утреннем свете, он казался не чужим, а грустным. Прощающимся. Каждая сосна, каждый куст, каждая травинка — всё это было свидетелем наших тайн. И всё это оставалось здесь. А мы — уезжали.

Аня взяла меня за руку. Её пальцы дрожали — не от холода, от того, что она чувствовала то же, что и я.

— Пойдём умываться, — сказала она.

Мы пошли к колодцу. Вода была холодной, обжигающей. Я смотрел, как Аня наклоняется над ведром, как волосы падают на лицо, как вода стекает по шее, по груди, скрываясь под тканью футболки. Футболка промокла, прилипла к телу, и я видел каждую линию, каждый изгиб.

Она выпрямилась, откинула волосы назад, вытерла лицо. Поймала мой взгляд, усмехнулась.

— Будешь скучать?

— Буду, — сказал я.

— По чему?

— По всему. По колодцу. По этой воде. По тому, как ты наклоняешься. По тому, как футболка прилипает к тебе.

Она покраснела — не от смущения, от того, что я говорил вслух то, что она чувствовала сама.

Она вытерлась, подошла, взяла меня за руку. Её пальцы переплелись с моими.

— Пойдём завтракать, — сказала она.

Мы пошли на кухню. Я знал, что это утро останется со мной навсегда. Не потому, что оно «последнее», а потому, что оно — настоящее. Настоящее до боли.

———

Бабушка уже хлопотала у плиты. На ней был её любимый синий халат в мелкий цветочек, седые волосы собраны в пучок, руки в муке — она пекла блины. Пахло топлёным молоком, маслом и чем-то сладким, домашним, что не спутаешь ни с чем.

— А, проснулись голуби, — сказала она, оборачиваясь и улыбаясь. — Садитесь, сейчас блины поспеют.

Мы сели за стол. На нём уже стояла тарелка с деревенской сметаной, маслёнка с жёлтым, как солнце, маслом, вазочка с земляничным вареньем. Аня разлила чай — из большого заварного чайника, который бабушка грела на печи.

Бабушка поставила перед нами стопку блинов — тонких, кружевных, с золотистыми краями. Я смотрел на них и понимал, что это один из тех запахов, которые остаются с тобой на всю жизнь. Потом, в городе, я буду открывать банку с бабушкиным вареньем и на секунду возвращаться сюда.

— Кушайте, кушайте, — сказала бабушка, садясь напротив. — Последний раз я вас кормлю.

— Не последний, бабушка, — поправила её Аня. — Мы приедем ещё. На осенние каникулы, может. Или на Новый год.

— Приезжайте, — кивнула старуха. — Я всегда рада.

Мы ели. Аня намазывала блин сметаной, сворачивала трубочкой, откусывала маленькими кусочками. Я — щедро поливал вареньем, почти не чувствуя вкуса, потому что мысли были где-то далеко.

— Бабушка, — сказала Аня, — это лето было… особенное. Мы никогда так хорошо не отдыхали.

— Правда? — бабушка прищурилась, но без подозрений — тепло, по-бабушкиному.

— Правда, — подтвердил я. — Лес, речка, твои пироги. И тишина. В городе такой нет.

— Лес — это хорошо, — сказала бабушка, помешивая чай. — Я сама в молодости любила в лес ходить. С вашим дедом. Он всегда знал, где грибы искать, или ягоду, всегда с полными ведрами обратно выходили.

Она замолчала, будто ушла куда-то далеко, в свои воспоминания. Я смотрел на неё и думал: знала бы она, что мы делали в этом лесу. Но лицо её оставалось спокойным, без тени намёка.

— Бабушка, — сказал я, — а ты не будешь скучать? Когда мы уедем?

Старуха усмехнулась.

— Буду, конечно. Пусто станет. Но вы не пропадайте, звоните. Я и телефон освоила, не думайте.

Аня встала, подошла к бабушке, обняла её со спины, прижалась щекой к её плечу.

— Мы будем скучать, — сказала она. — По тебе. По дому. По этим блинам.

— Вот по блинам не скучайте, — бабушка погладила её по руке. — Я вас научу, сами себе напечёте.

— Не так, — покачала головой Аня. — У тебя они другие.

Она вернулась на своё место. Я смотрел на неё — на её раскрасневшиеся щёки, на то, как она облизывает варенье с ложки, на её руки, которые ещё недавно сжимали меня, а сейчас так нежно держат кружку с чаем. И думал о том, что бабушка, наверное, знает нас меньше, чем мы сами. И это правильно.

— Спасибо, бабушка, — сказал я. — За всё.

— За что, внук? — спросила она, и в её голосе не было ни иронии, ни подозрений — только искренний вопрос.

— За то, что мы здесь были. За то, что ты нас пустила на всё лето.

— Вы мои внуки, — ответила она просто. — Куда ж я вас дену.

Бабушка допила чай, отставила кружку.

— Ну, давайте, собирайтесь. Мама скоро приедет, а вы ещё к Оле хотели зайти.

Мы с Аней переглянулись.

— Да, — сказала она. — Мы ненадолго.

Бабушка кивнула, начала убирать со стола. Мы помогли ей, вытерли посуду, поставили её в шкаф. Я выходил из кухни и на секунду задержался, вдохнул этот запах — масла, сметаны, старого дерева. Зачем-то запоминал. На всякий случай.

Аня взяла меня за руку.

— Пойдём к Оле, — сказала она.

Я кивнул.

— Пойдём.

Мы вышли на крыльцо. Бабушка осталась на кухне — слышно было, как она напевает что-то себе под нос. Какую-то старую песню, которую я слышал от неё ещё в детстве.

Я оглянулся. Она стояла у окна, вытирала чашку полотенцем. Увидела, что я смотрю, улыбнулась и помахала рукой.

Я помахал в ответ.

Аня потянула меня за руку.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли по тропинке к дому Оли.

———

Мы свернули к дому Оли. Старый сруб, покосившийся забор, двор, заросший травой — всё как обычно. Но что-то изменилось. Я не сразу понял что. А потом увидел: калитка была открыта, папины старые кроссовки аккуратно стояли на крыльце, а на окне висели новые занавески — белые, с вышивкой. Раньше Оля не заморачивалась такими мелочами.

— Она стала другая, — тихо сказала Аня, будто прочитав мои мысли.

Оля сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу. Ждала нас. На ней была та самая папина футболка — огромная, серая, с закатанными рукавами, которая доходила ей почти до колен. Волосы распущены, блестят на солнце, ноги загорелые, босиком. На лице — ни тени стеснения.

Она встала, увидев нас, улыбнулась — широко, открыто, без привычной забитости. Подошла к калитке.

— Привет, — сказала она. — А я ждала. Думала, уедете, даже не попрощаетесь.

— Мы без тебя не уедем, — ответила Аня, обнимая её.

Оля обняла её в ответ — крепко, по-настоящему. Потом повернулась ко мне, шагнула ближе. Я думал, она просто пожмёт руку, но она обняла и меня. Прижалась щекой к моей груди, замерла на секунду.

— Спасибо, Саш, — прошептала она. Я почувствовал её дыхание через тонкую ткань футболки.

— Не за что, — ответил я.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. Её взгляд изменился. Не было в нём ни страха, ни желания спрятаться. Только спокойная, ровная уверенность.

— Пойдёмте, — сказала она. — Посидим на крыльце.

Мы сели рядом. Оля между нами — так, чтобы видеть обоих. Она не сутулилась, не прятала лицо за волосами. Сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на дорогу, на лес, на небо — будто видела всё это впервые.

— Как ты? — спросила Аня.

Оля посмотрела на неё, улыбнулась.

— Хорошо. Правда.

Она замолчала, провела рукой по своим волосам — медленно, с каким-то новым, женственным жестом.

— Раньше я не могла смотреть на себя в зеркало. А теперь — нравлюсь себе. Даже когда без макияжа, даже когда только проснулась. Я себе нравлюсь.

Она подняла край футболки, показала живот — гладкий, подтянутый, без той складки, которая раньше была.

— И тело изменилось. Я не знаю, как это работает, но… я стала другой. И папа это заметил.

— И как он? — спросил я.

Оля опустила футболку, провела ладонью по груди.

— Он стал… ласковым. Раньше он пил, злился, кричал. А теперь — не пьёт. Утром приносит мне кофе в постель. Целует в лоб. Спрашивает, как я спала. Я такого никогда не видела.

Она помолчала, будто подбирая слова.

— И ночью… он приходит ко мне. Или я к нему. Мы разговариваем. Долго. А потом…

Она снова замолчала, но не отвела взгляд.

— Потом мы просто любим друг друга. Не как отец и дочь. Как мужчина и женщина. Я знаю, это неправильно. Мне всё равно.

Аня положила руку на её плечо.

— Если тебе хорошо, значит, правильно, — сказала она.

Оля кивнула.

В этот момент дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышел отец Оли. Крупный мужчина, лет пятидесяти, в старых джинсах и майке с закатанными рукавами. Волосы коротко стрижены, лицо тяжёлое, но глаза — спокойные, даже мягкие.

— Оль, ты бы гостей в дом позвала, — сказал он. — На улице дует.

— Они сейчас уходят, пап, — ответила Оля, и в её голосе не было ни страха, ни напряжения. — Мы прощаемся.

Он кивнул, посмотрел на нас — приветливо, без лишнего любопытства.

— Приезжайте ещё, — сказал он. — Оля по вам скучать будет.

— Обязательно, — ответила Аня.

Он повернулся, ушёл в дом, притворив за собой дверь. Всё. Ни взгляда, ни намёка, ни подозрения. Он вёл себя как обычный отец, который рад, что у дочери есть друзья.

— Он не знает, что вы знаете, — тихо сказала Оля. — И не узнает. Это наше с вами.

— Мы никому не скажем, — сказал я.

Она кивнула, встала.

— Ладно, идите. А то мама ваша приедет, будет вас искать.

Она обняла Аню, потом меня. Крепко, по-родственному.

— Спасибо вам, — прошептала она мне на ухо. — За то, что подтолкнули. Я бы не решилась.

— Это ты сама, — ответил я. — Мы просто были рядом.

Она отстранилась, улыбнулась. Её глаза блестели, но не от слёз. От счастья.

Мы пошли к калитке. Я оглянулся. Оля стояла на крыльце, опершись на перила, и смотрела нам вслед. Ветер шевелил её волосы, футболка облегала тело, и она не пряталась. Не сутулилась. Просто стояла и улыбалась.

Совсем другая девушка. Не та забитая толстушка, которая стеснялась себя. А та, которой она всегда хотела быть.

Я взял Аню за руку.

— Пойдём в лес, — сказал я. — В последний раз.

Она сжала мои пальцы.

— Пойдём.

Лес ждал.

———

Мы свернули с тропинки в чащу. Лес встретил нас тишиной — ни ветра, ни птиц, только наши шаги по мягкому мху и шорох листьев под ногами. Сосны стояли высокие, смолянистые, их стволы нагрелись за день и отдавали тепло. Где-то далеко стучал дятел — ровно, успокаивающе, будто отмерял время, которое у нас оставалось.

Мы бродили недолго. Заглядывали под каждый куст, обходили каждую сосну, всматривались в траву. Пусто.

— Нет их, — сказала Аня, выпрямляясь и отряхивая колени. — И не будет.

Я не ответил. Смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на волосы, выбившиеся из хвостика, на то, как футболка прилипла к груди.

— Идём, — сказала она, взяла меня за руку.

Мы нашли знакомую полянку. Ту самую, где я в прошлый раз нашел грибницу. Старая сосна с вывороченными корнями, мох, нагретый за день, и полоска солнца, пробившаяся сквозь кроны.

Аня села на мох, я рядом. Она откинулась назад, оперлась на локти, закрыла глаза.

— Я хочу запомнить этот лес, — сказала она. — Каждое дерево. Каждый запах. Даже этот мох — какой он мягкий. И сосны. И небо над головой.

— Запомним, — ответил я.

Она открыла глаза, посмотрела на меня.

— Саш, а ты веришь, что это не закончится?

— Что именно?

— Всё. Мы. То, что между нами. Когда уедем.

Я задумался. Смотрел на её руки — тонкие пальцы перебирали мох, выдёргивали травинки, бросали их в сторону.

— Не знаю, — сказал я честно. — В городе будет сложнее. Мама, соседи, стены тонкие. Но я постараюсь.

— Постараешься? — она приподнялась на локтях. — Это звучит не очень уверенно.

— А что я должен сказать? Что клянусь? — я усмехнулся. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я здесь. С тобой.

Она улыбнулась — невесело, но тепло.

— Достаточно.

Она поднялась, встала на колени напротив меня. Её руки легли мне на плечи, пальцы зарылись в волосы, сжали пряди у корней — не больно, но требовательно. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было то, что я видел впервые. Не страсть. Не желание. Не просьбу. А что-то другое. Глубокое, тёплое, почти спокойное. И от этого спокойствия у меня перехватило дыхание.

— Останься здесь, — прошептала она. — Не в лесу. Со мной.

— Я никуда не ухожу, — ответил я.

Она наклонилась, поцеловала меня — не в губы, в лоб. Как маленького. Потом отстранилась, снова посмотрела в глаза.

— Тогда докажи.

Я обхватил её за талию, притянул к себе. Она упала на мох, я навис над ней. Мох был мягким, пружинил под её спиной. Её грудь вздымалась, соски проступали сквозь тонкую ткань футболки, твёрдые, набухшие. Я провёл рукой по её животу — он вздрагивал под моими пальцами, горячий, гладкий. Выше, к рёбрам, к груди. Медленно, не торопясь. Она не торопила. Лежала, смотрела на меня, иногда облизывала губы — медленно, кончиком языка.

— Ты знаешь, — прошептала она, — я никогда не думала, что буду просить брата об этом. Но сейчас…

— Что? — спросил я, зарываясь пальцами в её волосы, откидывая их с лица.

— Не останавливайся. Не жалей. Просто будь здесь. Не где-то в своих мыслях. А здесь. Со мной.

Я раздвинул её ноги — они легко поддались, обхватили меня с боков, икры скользнули по моим бёдрам. Приподнял край футболки, оголяя живот, пупок, ложбинку между ног. Она уже была влажной — я чувствовал это по запаху, сладковатому, терпкому, по тому, как мой член прижался к её бедру и скользнул по влажной коже.

Она сама направила меня. Пальцами взяла головку, приставила ко входу.

— Давай, — прошептала она. — Медленно. Я хочу чувствовать каждую секунду.

Я вошёл. Не спеша, дюйм за дюймом. Она приняла меня — вся, до конца. Выгнулась, прикусила губу, застонала — тихо, почти беззвучно, но я почувствовал этот стон у себя внутри, как вибрацию, которая прошла от паха до грудной клетки.

— Хорошо? — спросил я, замирая на секунду, давая ей привыкнуть.

— Очень, — выдохнула она. — Не останавливайся.

Я начал двигаться. Не быстро, не жёстко — плавно, почти нежно. Мох шуршал под нами, где-то в ветках стучал дятел. Я смотрел на неё сверху — на её закрытые глаза, на распущенные волосы, на то, как она кусает нижнюю губу, когда я вхожу особенно глубоко.

— Саш, — прошептала она, не открывая глаз.

— Ммм?

— А помнишь, как мы на речке? Ну, когда Оля нас увидела.

— Помню, — сказал я, ускоряясь совсем чуть-чуть.

— Ты тогда кончил в меня от страха и стыда. Думал, я не заметила, что ты испугался? Заметила.

Она улыбнулась, провела рукой по моей спине, оставляя дорожку из царапин.

— Но мне понравилось. Даже больше, чем когда мы просто… делали это. Был в тебе какой-то зверь в тот момент. Дикий. Настоящий.

— А сейчас? — спросил я, замедляясь, входя глубже.

— А сейчас ты переживаешь. Я чувствую. Ты думаешь о том, что это кончается. Что завтра всё будет по-другому. Не думай. Просто трахай меня.

Она открыла глаза, посмотрела на меня. В её взгляде не было безумия, которое я видел раньше — только тихая, ровная нежность, смешанная с чем-то твёрдым, почти требовательным.

— И чтобы я запомнил? — спросил я, наклоняясь к её губам.

— Чтоб ты не боялся. Никогда. Даже когда нас видят. Даже когда мама в соседней комнате. Даже когда мы в городе. Ты мой, братик. И я твоя. И точка.

Она притянула меня за шею, впилась в губы — жаднее, чем раньше, с языком, с покусыванием, со слюной, которая потекла по подбородку. Я ответил, входя в неё глубже, чувствуя, как её ноги сжимают мои бёдра, притягивая ближе.

— Ты мой зверь, — прошептала она мне в губы. — Будь им всегда. Даже когда мы будем пить чай на кухне с мамой. Даже когда ты будешь завтракать перед универом. Даже когда мы поссоримся. Ты мой.

Я наклонился, поцеловал её в шею, в ключицу, в грудь, туда, где ткань футболки сбилась, оголяя сосок. Взял его в рот, посасывая, покусывая. Она выгнулась, вцепилась в мои волосы, застонала — громче, чем раньше.

— Да… не останавливайся…

Я двигался в ней, чувствуя, как её тело принимает меня, как сжимается вокруг, как пульсирует. Мох шуршал, сосны покачивались, где-то далеко крикнула птица.

И вдруг — звук.

Далёкий, но знакомый. Рёв мотора.

Аня открыла глаза, расширилась.

— Мама, — выдохнула она.

Я замер. Член пульсировал внутри, она сжималась вокруг, не отпуская.

— Точно? — спросил я.

Она прислушалась.

— Точно. Машина. Её машина.

Мы оторвались друг от друга. Я вытащил член — он вышел с влажным звуком, весь в её соке, пульсирующий. Она одёрнула футболку, поправила волосы. Я застегнул штаны, пальцы не слушались.

— Бежим? — спросила она, уже вставая.

— Бежим.

Она побежала первой, я за ней. Лес свистел в ушах, ветки хлестали по лицу. Мы бежали, перепрыгивая через корни, сбивая дыхание.

Мы успели. Выскочили на опушку, когда машина уже въезжала во двор. Мама.

Аня тяжело дышала, упираясь руками в колени. Я смотрел на неё — раскрасневшуюся, возбуждённую, счастливую.

— Успели, — выдохнула она, поднимая голову.

— Успели, — ответил я.

Она взяла меня за руку. Пальцы дрожали.

— Пойдём встречать.

Мы пошли к дому. Лес шумел за спиной. Прощался.

———

Дверь машины хлопнула, и на дорожку вышла мама.

Она была невысокой — чуть ниже Ани, с тёмными волосами, собранными в небрежный, растрепавшийся в дороге пучок на затылке. Несколько прядей выбились и прилипли к вискам. На ней были старые, но удобные джинсы, растянутый свитер, который она носила ещё со студенчества, и поношенные кроссовки — видно, что ехала долго и переодеваться уже не было ни сил, ни желания.

Лицо уставшее — под глазами залегли тени, в уголках губ застыла дорожная сухость. Но когда она увидела нас, оно преобразилось. Глаза засветились, улыбка расплылась — тёплая, родная, та самая, которую я помнил с детства.

Она всегда следила за собой. Знала толк в кремах, стриглась у хорошего мастера, покупала вещи, которые сидели идеально. Но сейчас, после командировки и долгой дороги, от её обычной ухоженности не осталось и следа. И это делало её ещё более настоящей.

— Дети! — она раскрыла руки, и мы шагнули в объятия.

Аня бросилась к ней первой, повисла на шее, уткнулась лицом в мамино плечо. Мама обняла её одной рукой, прижала к себе, погладила по спине. Я подошёл следом, обнял их обеих, чувствуя, как пахнет от мамы — бензином, дорогой, и чем-то своим, домашним, что не спутаешь ни с чем. Тёплым. Родным.

— Выросли какие, — сказала она, отстраняясь, но не отпуская нас. Взяла Аню за плечи, отодвинула на вытянутые руки, оглядела с головы до ног. Взгляд её скользнул по лицу, задержался на груди, спустился к бёдрам.

— Аня… ты что, выросла? — спросила она с недоумением, прищурившись. — Серьёзно? Грудь… бёдра… За одно лето?

Аня покраснела, отвела глаза, но мама не дала ей отвернуться — взяла за подбородок, повернула к себе.

— Дай посмотреть. Ну-ка, повернись.

Аня послушно повернулась. Мама провела ладонями по её плечам, спустилась к талии, потом к бёдрам — будто проверяла, не обманывают ли её глаза.

— Точно, не показалось, — выдохнула она. — Талия узкая, а бёдра… И грудь… — она осторожно, как-то по-матерински, коснулась края футболки, заглянула вырез. — Господи, Аня. Ты за одно лето стала женщиной. Я тебя не узнаю.

— Мам, прекрати, — Аня смущённо отодвинулась, но улыбалась — ей было приятно.

— Что прекрати? Я радуюсь! — мама обняла её снова, поцеловала в макушку. — Ты у меня красавица, дочка. Всегда была. Но сейчас… сейчас ты расцвела.

Она перевела взгляд на меня. Посмотрела пристально, изучающе. Подошла ближе, взяла за плечи — так же, как Аню.

— А ты, Саша… — она провела рукой по моему плечу, сжала — там, где чувствовались мышцы, которых раньше не было. — Возмужал. Серьёзно. Плечи стали шире. Взгляд другой. Твёрже. Раньше ты всегда отводил глаза, когда я на тебя смотрела. А сейчас… смотришь прямо. Как взрослый мужчина.

— Спал много, — ответил я с усмешкой.

— Да ну? — она улыбнулась, погладила меня по щеке. — Или может, ты нашёл себе тут кого-то? — она посмотрела на меня хитро, с прищуром. — А, Саша?

Я почувствовал, как краснею. Она засмеялась.

— Ладно, не буду допытываться. Ваши тайны — ваши тайны. Но я рада за вас. Обоих.

Она обняла меня, прижала к себе — крепко, по-матерински. Я чувствовал, как она устала, как её тело обмякло в объятиях.

— Соскучилась я по вам, — сказала она тихо мне в грудь. — Очень.

— Мы по тебе тоже, мам, — ответил я.

Она отстранилась, вытерла глаза — незаметно, быстрым движением. Потом повернулась к бабушке, которая стояла на крыльце, кутаясь в платок, и улыбалась.

— Мама, здравствуй! — мама шагнула к ней, обняла.

— Здравствуй, дочка, — бабушка погладила её по спине. — Устала, вижу.

— Устала, — призналась мама. — Дорога вымотала. И командировка эта…

— Проходите, ужин на столе, — бабушка взяла её за руку, повела в дом.

Мама оглянулась на нас.

— Ну, чего стоите? Идите, расскажете, как тут без меня жили.

Аня взяла меня за руку — быстро, незаметно. Мама уже смотрела вперёд, на бабушку, и не видела.

— Идём, — прошептала Аня.

— Идём, — ответил я.

Мы зашли в дом. Мама оглядела кухню, потянула носом воздух.

— Как вкусно пахнет. Твои пироги? Я соскучилась.

— Мои, мои, — бабушка довольно кивнула. — Садитесь, ешьте.

Мы сели за стол. Мама напротив Ани, я рядом с бабушкой. На столе дымилась картошка с мясом, солёные огурцы, маринованные грибы — бабушка открыла банку, припасённую для отъезда.

— Ну, рассказывайте, как лето прошло? — спросила мама, накладывая себе картошки.

— Хорошо, — сказала Аня. — Очень. Мы в лес ходили, на речку купались.

— На речку? — мама улыбнулась. — Я в детстве тоже любила на речку. Там вода холодная, дно илистое, но как же хорошо…

Она замолчала, будто ушла в свои воспоминания.

— Мам, — спросила Аня, — а ты как? Устала с дороги?

— Ой, не говори, — мама отмахнулась. — С работы прямо, не заезжая домой. Хотела пораньше выехать, но начальник задержал. Геологи, знаете, вечно с этими образцами возня.

Я посмотрел на её руки — тонкие, жилистые, с обкусанными ногтями. Геолог. Она всегда им была. Вечно в экспедициях, вечно с образцами грунта, с картами и приборами. Мы привыкли. Но сейчас, глядя на неё уставшую, но всё ещё улыбающуюся, я почувствовал что-то вроде вины. За то, что она не знает. За то, что мы не такие, какими она нас помнит.

— Может, останетесь до утра? — спросила бабушка. — Отдохнёте, с дороги.

Мама помотала головой.

— Нет, мам, надо сегодня. Завтра на работу, к восьми. Не успею, если утром выеду. И вещи в машине — оборудование, образцы. Боюсь, украдут, если оставлю.

— Ну как знаешь, — бабушка не стала спорить.

Мы ели молча. Я смотрел на маму, на её руки, на лицо, и думал о том, что она совсем не знает нас. Настоящих. Не знает, что происходит в этом доме по ночам. Не знает, кем мы стали. Может, и к лучшему.

После ужина мама ушла в комнату — переодеться, собраться. Аня и я помогали бабушке мыть посуду.

— Скоро поедете, — сказала бабушка, вытирая тарелки. — Жалко, но что поделать. Взрослая жизнь.

Она посмотрела на нас — долгим, изучающим взглядом. Я на секунду испугался, что она догадывается. Но бабушка просто улыбнулась и погладила Аню по голове.

— Хорошие вы у меня. Я горжусь вами.

Аня покраснела.

— Спасибо, бабушка.

Мы закончили. Бабушка ушла к себе, а мы — в комнату, собирать вещи.

Я складывал свои вещи в рюкзак, Аня — свои в маленькую спортивную сумку. Она двигалась по комнате плавно, будто танцевала, и я не мог оторвать от неё взгляд. Иногда она наклонялась, и шорты натягивались, обрисовывая округлости. Член снова начал твердеть. Я отвернулся, чтобы она не заметила.

Она заметила. Улыбнулась, но ничего не сказала.

Мы собрались, вынесли вещи к машине. Мама уже сидела за рулём, прогревала двигатель. Бабушка стояла на крыльце, кутаясь в платок.

— Ну что, прощайтесь, — сказала мама.

Мы обнялись с бабушкой. Крепко, по-настоящему.

— Приезжайте, внуки, — прошептала она. — Я буду ждать.

— Приедем, — ответил я.

Она отстранилась, заглянула мне в глаза, потом перевела взгляд на Аню. Улыбнулась. И сунула мне в руки пакет — плотный, завязанный узлом.

— Пирожки тут, с картошкой. И травы для чая. Сама собирала, сушила. Будешь заваривать — лес вспомнишь.

— Спасибо, бабушка, — сказал я, принимая пакет.

Она кивнула, погладила меня по щеке.

— Ну, с богом.

Мы сели в машину. Аня на заднее сиденье, я рядом. Машина была старенькой, маминой рабочей лошадкой — всюду возила оборудование, образцы грунта, какие-то ящики с приборами. Переднее сиденье было сложено и завалено вещами, заднее — тоже почти всё заложено коробками и сумками. Оставалось крошечное пространство — как раз на двоих. Впритык.

Мама тронулась.

Дом поплыл назад, потом лес, потом знакомые повороты. Я смотрел в окно, пока деревня не скрылась из виду. Бабушка стояла на крыльце, маленькая, в синем платке, и махала нам рукой. Я махнул в ответ.

Машина выбралась на трассу. Сначала шоссе было ровным, но чем дальше от деревни, тем хуже становилась дорога — заплатки, волны, ямы. Мама вела уверенно, одной рукой, иногда поправляя зеркало заднего вида, чтобы взглянуть на нас.

— Ну, рассказывайте, — сказала мама, глядя в зеркало заднего вида. — Чем вы тут занимались всё лето? Только без этих «нормально, мам», «хорошо, мам». Подробности хочу. Я соскучилась по вам, хочу знать, как вы жили.

— Мам, мы уже взрослые, — ответила Аня с лёгкой усмешкой. — Какие подробности? Ну, ходили в лес, купались на речке, бабушке помогали.

— Это я и по телефону слышала, — улыбнулась мама. — А что вы там делали? Кого видели? Может, влюбились в кого?

— Мам! — Аня засмеялась. — Ну какие в деревне влюблённости? Только Оля и есть, ну и бабушка.

— Оля? — переспросила мама. — Та, что с отцом живёт? Как она?

— Хорошо, — сказала Аня. — Очень изменилась за лето. Похорошела, увереннее стала.

— Вот видишь, и у людей изменения, и у вас, — мама перевела взгляд на дорогу, потом снова на нас. — А ты, Саша, чего молчишь? Рассказывай.

— Всё хорошо, мам, — ответил я. — Отдохнули, набрались сил.

— Набрались сил, это я вижу, — она улыбнулась. — Выглядите оба отлично. Аня, ты прямо расцвела. Я когда в деревню приезжала, ты была ещё совсем девочка, а сейчас…

— Мам, прекрати, — Аня смутилась, но было видно, что ей приятно.

— Ладно, ладно, — мама засмеялась.

Дорога стала хуже. Машина свернула на второстепенную трассу, и тут же начало трясти — ямы, заплатки, колдобины. В салоне загремели коробки, которые стояли на заднем сиденье рядом с Аней.

— Ох, чёрт, — сказала мама, пытаясь удержать руль. — Оборудование. Аня, придержи, чтобы не упало, а то там пробирки.

Аня потянулась к коробке, но машину тряхнуло, и коробка накренилась прямо на неё. Аня охнула, прижатая к дверце.

— Ой, тяжелая какая! — крикнула она. — Мам, останови!

— Не могу, дорога узкая, — ответила мама, вглядываясь в темноту. — Потерпи, сейчас ровнее будет. Саша, помоги ей!

Я потянулся к коробке, упёрся в неё плечом, пытаясь сдвинуть. Она была действительно тяжёлой — мамины образцы грунта, приборы. Я надавил, но коробка даже не шелохнулась.

— Не получается, — сказал я, напрягаясь.

— Давай вдвоём, — Аня упёрлась руками в коробку, я — с другой стороны. Ни с места.

Машину снова подбросило, коробка накренилась ещё сильнее, придавив Аню к дверце. Она вскрикнула.

— Саш, убери её, мне больно!

Я дёрнул коробку, но она только покачнулась.

— Мам, она застряла, — сказал я. — Мы её не сдвинем.

— Тогда Аня, перебирайся на другую сторону, — скомандовала мама, не оборачиваясь. — К Саше на колени. Всё равно тесно, а так хоть не придавит.

Аня посмотрела на меня. В темноте её глаза блестели.

— Давай, — сказал я.

Она приподнялась, перешагивая через коробки, и села ко мне на колени — спиной ко мне, лицом к маминому креслу. Я обхватил её за талию, чтобы она не упала. Платье задралось, её бёдра оголились, но в темноте и тесноте никто не заметил.

— Так лучше? — спросила мама.

— Лучше, — ответила Аня, поправляя платье. — Спасибо.

— Ну и отлично, — мама сосредоточилась на дороге. — Теперь рассказывайте дальше. А то мы отвлеклись.

Аня откинулась на меня, привалилась спиной к моей груди. Её попка устроилась прямо у меня на паху. Она делала вид, что не замечает. Я — тем более.

— А мы с Олей подружились, — продолжила она. — Часто гуляли вместе. Она много рассказывала про отца, про то, как они живут…

— Бедная девочка, — вздохнула мама. — Одному отцу с дочкой тяжело. Хорошо, что вы с ней подружились.

— Да, — сказала Аня. — Она изменилась. Стала счастливее, что ли.

— Это главное, — мама улыбнулась. — Счастье — оно важнее всего.

Она замолчала, глядя на дорогу. Аня сидела на мне, тёплая, живая. Я чувствовал её дыхание, её пульс, её запах.

И старался не думать о том, что происходит у меня в штанах.

Но думал.

И член, конечно, вставал.

Мы ехали дальше. За окном темнело — лес уступал место полям, поля — редким деревенькам с одинокими огнями в окнах. До дома оставалось ещё часа два, может, чуть больше. Мама разговаривала, рассказывала про свою командировку, про геологов, которые вечно теряют образцы, про начальника, который не вылезает из палатки. Аня слушала, иногда переспрашивала, смеялась.

Она сидела на мне, привалившись спиной к моей груди. Одной рукой обняла спинку маминого сиденья — так удобнее было разговаривать, ближе к маме. Другую руку она опустила вниз, нашла мою ладонь, переплела пальцы. Её пальцы были горячими, чуть влажными.

Сначала она сидела аккуратно — на краю моих коленей, почти не касаясь. Но дорога трясла, и её попка съезжала всё ближе, пока не упёрлась прямо в мой пах. Я чувствовал её тепло через тонкую ткань платья, через свои штаны. Член давно уже стоял — с того момента, как она уселась. Я не мог это контролировать. Надеялся, что она не заметит.

Она заметила.

Я почувствовал, как она напряглась — на секунду, на две. Потом её попка чуть приподнялась, выдвинулась назад, прижалась сильнее. Спина выгнулась — так, чтобы и разговаривать с мамой, удобно прижавшись грудью к спинке сиденья, и чтобы попка плотно сидела на мне. Она сделала это плавно, почти незаметно. Я бы не понял, если бы не чувствовал.

— Мам, а ты в этой экспедиции одна была? — спросила Аня.

— Нет, с напарником, — ответила мама. — Молодой парень, только после института. Весь в приборах, ничего вокруг не видит. Хороший, но растерянный.

Аня засмеялась. Её смех отдавался вибрацией в моей груди, в паху, в члене, который упирался в её попку через ткань.

Я смотрел на маму в зеркало. Она не видела. Темнота, теснота, она сосредоточена на дороге. Я перевёл взгляд на Анин затылок, на её волосы, рассыпанные по плечам. Она дышала ровно, спокойно.

А я не успел сбросить напряжение в лесу. Мы убежали, не закончив. Член ныл, пульсировал, требовал выхода. Я старался дышать глубже, думать о чём-то другом — о маме, о дороге, о коробках, которые гремели сзади. Ничего не помогало.

Я осторожно отодвинул край её трусиков. Ткань легко поддалась — кружево скользнуло в сторону. Я развёл пальцами её попку, почувствовал влажную, горячую кожу. В темноте ничего не было видно, но пальцы говорили сами за себя. Её киска текла. Смазка выступила, пропитала бельё, скользнула по моим пальцам. Она была готова. Даже больше чем готова.

Я замер. Мама что-то рассказывала про образцы грунта, про то, как их маркировать. Аня слушала, кивала, переспрашивала.

Я расстегнул ширинку. Медленно, почти беззвучно. Вытащил член. Он выскочил наружу — твёрдый, горячий, пульсирующий. Я прижал его к её попке, к голой коже. Она вздрогнула — чуть-чуть, но я почувствовал. Её пальцы сжали мою ладонь сильнее.

— Мам, а ты устала? — спросила Аня.

— Очень, — призналась мама. — Но дотерплю. Вы главное рассказывайте, я слушаю.

Аня чуть приподнялась, чуть опустилась. Её попка терлась о мой член, скользила по головке, сжимала. Она делала это незаметно, будто устраиваясь поудобнее. Я смотрел на маму. Она не видела.

Я направил член рукой. Нашёл вход, приставил головку. Она была скользкой, влажной. Я чуть надавил. Головка вошла — на кончик, только на кончик.

И тут машина наехала на кочку.

Аня опустилась всем весом. Головка вошла резко, глубоко, до половины. Анус. Я понял это сразу — по сухости, по тому, как туго, по тому, как она сжалась. Не киска. Анус.

Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Её ногти впились в мою ладонь, пальцы сжались так, что я почувствовал боль. Всё её тело напряглось, спина выгнулась, она замерла — ни вздоха, ни движения. Только частое, прерывистое дыхание.

— Ты чего? — спросила мама, глядя в зеркало.

— Всё нормально, — выдохнула Аня. Её голос звучал ровно, спокойно. — Колея. Подбросило сильно.

— Дороги, — вздохнула мама. — Вечно с ними проблемы.

Аня медленно, очень медленно расслабилась. Сначала разжала пальцы — моя ладонь заныла, но я терпел. Потом отпустила плечи. Потом — мышцы таза. Я чувствовал, как её анус понемногу расширяется, принимая меня. С каждым вздохом — чуть-чуть, чуть-чуть. Смазки почти не было, только её влага, которая выступила от напряжения.

— А вы в лес часто ходили? — спросила мама.

— Почти каждый день, — ответила Аня. Голос её стал глубже, спокойнее. — Саша всё грибы искал, но почти ничего не нашёл.

— Не повезло, — мама пожала плечами.

Аня расслабилась окончательно. Села всем весом на мои ноги. Член вошёл до конца — весь, до яиц. Я чувствовал, как её анус пульсирует вокруг ствола, как сжимается и разжимается в такт сердцу.

Она не двигалась. Сидела ровно, прижавшись грудью к спинке маминого сиденья, и разговаривала с мамой как ни в чём не бывало.

— А мы на речку ходили, — говорила она. — Вода там холодная, но мы привыкли.

Дорога делала всё сама. Кочки, ямы, волны — каждый толчок загонял член глубже, каждый ухаб заставлял её анус сжиматься. Я не двигался. Она не двигалась. Машина двигалась.

— А рыба там есть? — спросила мама.

— Есть, — ответила Аня. — Мелкая, но мы не ловили.

Она чуть повернулась, её попка провернулась на члене — я замер, боясь кончить. Она снова выпрямилась, снова замерла.

— А ты, Саша, — мама глянула на меня в зеркало, — чего молчишь? Уснул?

— Нет, — ответил я хрипло. — Слушаю.

— Слушай, слушай, — улыбнулась мама. — А то я скоро рассказывать закончу, вы всё пропустите.

Я смотрел на затылок Ани, на её волосы, на плечи. Она сидела на мне, тёплая, живая. И внутри неё — я. Весь. До конца.

Дорога трясла. Аня говорила с мамой. Мама слушала. Темнота скрывала всё остальное.

Я закрыл глаза и позволил машине везти нас домой.

Мы продолжали ехать. Дорога стала ровнее — не те убитые просёлки, а нормальное шоссе, с плавными волнами и редкими ямами. Машина шла спокойно, мерно, и каждое движение подвески отдавалось в моём паху. Не резко, как раньше, а мягко, тягуче — член медленно входил в Аню и так же медленно выходил. В такт дороге. В такт её дыханию.

Я не двигался. Она — тоже. Только сидела на мне, разговаривая с мамой, и её тело жило своей жизнью. Каждый ухаб, каждая неровность асфальта вгоняли меня в неё сантиметр за сантиметром. Я чувствовал её анус — тугим кольцом он обхватывал ствол, пульсировал, расслаблялся, сжимался снова. Она уже привыкла. Теперь было не больно. Только горячо, тесно и невероятно приятно.

Её попка была упругой, круглой, с ямочками по бокам — я знал их на ощупь, знал каждую линию. Она сидела на мне всей тяжестью, и её ягодицы расплющивались, облегая мои бёдра. Я смотрел на них сверху — в полутьме машины они казались бледными, гладкими, с едва заметной складочкой между ними. Там, где сейчас прятался я.

Периодически она сжимала мою ладонь — то сильнее, то слабее. Пальцы переплетались, потея. Иногда она отпускала мою руку и тянулась назад, к своей попке, обхватывала её половинку, придавливала — будто хотела почувствовать меня глубже, будто хотела, чтобы я вошёл ещё хоть на миллиметр. Потом снова возвращала руку, и её пальцы снова искали мои.

— Мам, а ты помнишь, как мы в детстве на море ездили? — спросила Аня, чуть повернув голову к маминому креслу.

— Конечно, помню, — мама улыбнулась. — Ты тогда боялась волн. А Саша, наоборот, всё время в воду лез.

— Я и сейчас не боюсь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А я всё ещё боюсь, — засмеялась Аня.

Её смех отдался в моём члене — мышцы сжались, пульсируя.

— Вы бы ещё раз съездили, — сказала мама. — Следующим летом. Я смену возьму, поедем вместе.

— Правда? — Аня оживилась, и её попка чуть приподнялась, снова опустилась. Член вошёл глубже. — Это было бы здорово.

Мы подъезжали к городу. В салоне стало светлее — уличные фонари загорались по обочинам, их свет проникал в окна, делая темноту не такой плотной. Я видел её волосы, её плечи, край её уха. И чувствовал, что приближаюсь.

Оргазм поднимался медленно, как вода в чайнике, который вот-вот закипит. Я не знал, сколько ещё смогу сдерживаться. Каждый толчок, каждая яма — и член пульсировал внутри неё, требуя выхода.

Аня почувствовала. Она быстро повернула голову ко мне, мазнула взглядом по лицу, по губам. Её глаза блестели. Она сделала два коротких, почти незаметных движения попкой — вверх-вниз, вверх-вниз. Член скользнул в её анусе, мокрый, склизкий, готовый. Её глазки скосились от удовольствия, и она кивнула. Один раз. Быстро. И снова повернулась к маме, как ни в чём не бывало.

— Мам, а ты не уснёшь за рулём? — спросила она.

— Нет, дочка, — ответила мама. — Я кофе пила. И с вами разговаривать интересно.

— Мы тебя не отпускаем, — улыбнулась Аня. — Будем болтать, пока не доедем.

Я закрыл глаза. Оргазм накатывал волнами — не резко, а плавно, тягуче. Член пульсировал внутри неё, и я не двигался. Двигалась дорога. Каждый микро-толчок, каждая мелкая неровность — и я выстреливал в неё по чуть-чуть. Сперма вытекала, смазывала анус, делала его скользким, мокрым. Аня сжималась в такт пульсациям, помогая, вбирая.

Я хотел вжать её в себя. До боли, до хруста. Хотел схватить за бёдра, придавить, вогнать член до самых яиц и замереть. Я уже потянул руки к её талии, уже сжал пальцы, уже прижался лбом к её спине, чувствуя, как лоб становится мокрым от испарины.

Но я сдержался.

В последний момент я разжал пальцы, оставил их на её талии — просто держать, не давить. Я замер, закусил губу, почувствовал, как сперма заливает её изнутри. Оргазм был долгим, тягучим, почти болезненным. Член дёргался, пульсировал, успокаивался, снова дёргался.

Аня продолжала говорить с мамой. Её голос был ровным, спокойным. Она смеялась, отвечала на вопросы, рассказывала про Олю, про бабушкины пироги, про то, как мы ходили в лес.

Я успокаивался. Член всё ещё был внутри неё — мягкий, но не выпадал. Анус сжимался вокруг, уже мокрый, скользкий, совсем не такой, как в начале.

Машина свернула во двор. Мама припарковалась, выключила двигатель.

— Приехали, — сказала она, потягиваясь.

Я быстро убрал руку от её талии. Вытащил член — он вышел с тихим, почти неслышным звуком. Сразу же прижал пальцы к её анусу, чувствуя, как она сжимается, не давая сперме вытечь. Пальцы намокли. Я вытер их о внутренний край её платья — там, где не видно. Поправил её трусики, заправил подол платья под её попку.

— Выгружайтесь, — сказала мама, вылезая из машины.

Аня открыла глаза — я не заметил, когда она их закрыла. Посмотрела на меня, улыбнулась. Её лицо было расслабленным, счастливым, чуть влажным от пота.

— Успешно доехали? — спросила она шёпотом.

— Успешно, — ответил я.

Она приподнялась, и я помог ей встать. Платье было сухим снаружи, и никто ничего не заметил. В темноте двора, под старыми фонарями, все пятна исчезали.

Мама выключила двигатель, потянулась, хрустнула шеей.

— Уф, ну и денёк, — сказала она. — Всё, я спать. Завтра разберётесь с вещами.

— Мам, давай поможем, — сказала Аня, выбираясь из машины. Она двигалась осторожно, чуть медленнее обычного, но мама не заметила — темно, устала, не до того.

Я вышел следом, поправил штаны. В паху было влажно, липко, но терпимо.

Мы втроём перетаскали коробки и сумки в прихожую. Аня взяла самую лёгкую, я — две потяжелее, мама — пакет с продуктами. В лифте молчали. Мама зевала, прислонившись к стене.

— Умаялась я, — сказала она, когда мы зашли в квартиру. — Всё, я в душ. А вы пока разберитесь тут.

— Иди, мам, — ответила Аня. — Мы сами.

Мама ушла в ванную. Щёлкнул замок, зашумела вода.

Аня опустилась на табуретку у кухонного стола, выдохнула. Я сел напротив.

— Ну как ты? — спросил я.

Она посмотрела на меня. В глазах — усталость, но и что-то ещё. Тёплое, довольное.

— Сначала было больно, — сказала она тихо. — Очень. Я чуть не вскрикнула, когда та кочка. Ты чувствовал, как я впилась в твою руку?

— Чувствовал, — я потёр ладонь — там ещё оставались следы от её ногтей.

— Но потом… — она улыбнулась, облизнула губы, — потом боль прошла. И стало очень хорошо. Правда. Я не ожидала, что анус может быть таким… чувствительным. Или это грибы так действуют? Не знаю. Но мне понравилось. Даже больше, чем обычно.

Она замолчала, прислушалась к шуму воды за стеной.

— Я жду, когда мама закончит, — прошептала она. — Хочу наконец расслабиться и выпустить всё. Твоя сперма там… я чувствую. Тяжесть. Тепло. И когда сжимаюсь — она пульсирует внутри. Как будто ты всё ещё там.

Она провела рукой по низу живота, по бедру, будто проверяя, всё ли на месте.

— Я уже хочу, чтобы это повторилось, — добавила она чуть слышно. — Но в следующий раз давай смазку. Или ты, или я — неважно. Чтобы не так больно было в начале.

Я кивнул.

— Договорились.

Вода за стеной стихла. Мама выключила душ.

Аня встала, подошла к холодильнику, открыла его, будто что-то искала. На всякий случай. Чтобы мама, если зайдёт, не заметила, что мы просто сидели и говорили о её попке.

Я взял бабушкин пакет. Развязал узел.

Пахнуло домом, детством, деревней — той смесью трав, муки и чего-то ещё, что невозможно подделать. Я выложил на стол пирожки — аккуратные треугольники, чуть подсохшие по краям, но всё ещё мягкие. Потом варенье — бабушка закатала его в маленькие баночки, перевязала бечёвкой, на каждой бумажка с надписью «малина», «клубника», «смородина».

— Будешь? — спросил я Аню, протягивая пирожок.

— Нет, — она покачала головой. — Потом. Сейчас не хочется.

Я сложил пирожки в хлебницу, варенье — в дверцу холодильника. Всё аккуратно, по-хозяйски.

На дне пакета что-то было. Маленький свёрток, замотанный в льняную тряпицу, перевязанный тонкой бечёвкой. Не похоже на пирожки. Не похоже на варенье.

Я развязал узел. Развернул ткань.

Внутри лежали грибы.

Фиолетовые шляпки с белыми крапинами — сухие, сморщенные, но до боли знакомые. Те самые. Я замер, не дыша. Пахло от них лесом, влажной землёй и той приторной сладостью, от которой у меня всегда вставал член.

На дне тряпицы лежала записка — сложенный вчетверо листок в клетку, вырванный из школьной тетради. Я развернул его.

Бабушкин почерк — мелкий, аккуратный, с нажимом:

«Саша, милый. Грибы открываются в лесу только по мере необходимости, и вы успели как раз в ту самую волну. Я сама искала потом — ничего не нашла. Но для своих внуков я отдаю свой запас, который собирала много лет. Засушивала, прятала. Думала, пригодятся. Теперь пригодились вам. Пользуйтесь, но не забывайте, что это не игрушка. А мы с вами увидимся, когда вы приедете в следующий раз. Я буду ждать. Бабушка».

Я сидел, сжимая в руке листок, и смотрел на грибы.

— Что там? — спросила Аня, подходя ближе. Она заглянула мне через плечо, увидела, прочитала.

— Бабушка знала, — выдохнула она. — Всё знала. И собирала эти грибы для нас. Годами.

— Знала, — сказал я. — И молчала. И не мешала.

Аня взяла один гриб, поднесла к носу, вдохнула.

— Пахнет лесом, — сказала она. — Тем самым. Нашим.

— Нашим, — повторил я.

За стеной хлопнула дверь. Мама вышла из ванной, прошлепала в свою комнату.

— Спокойной ночи, дети! — крикнула она.

— Спокойной ночи, мам! — ответили мы хором.

Я спрятал грибы в ящик стола, прикрыл полотенцем. Записку сунул в книгу — на память.

— Пойду в душ, — сказала Аня, потянулась. — Наконец-то.

Она улыбнулась, взглянула на меня, и в её глазах было что-то новое — не только нежность, не только желание. Благодарность.

— Спасибо тебе, братик, — прошептала она. — За всё.

— За что? — спросил я, хотя знал.

— За то, что ты есть, — ответила она. — За то, что не бросил. За то, что сделал меня той, кто я есть.

Она скрылась в ванной. Я остался один на кухне.

За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и погас. Я сидел, смотрел на закрытую дверь ванной, откуда слышался шум воды.

В ящике стола лежали грибы. В соседней комнате спала мама. А в душе Аня выпускала из себя мою сперму.

Лето не закончилось. Оно просто переехало в город.

Я улыбнулся в темноте.

—•—•—•—

от автора:

Спасибо за прочтение! Я заканчиваю цикл этой истории и хочу написать другие свои фантазии, а эти «грибы» я пожалуй уберу на полку, но не на самую дальнюю. Верю что в будущем я смогу получить больше фантазий и мы прочитаем продолжение Саши и Ани, возможно даже увидим плохие последствия от чрезмерного потребления или неправильного объема употребления. Никто не отменяет и тот факт, что эти грибы могут испортится, на них появится непривычная нам плесень, как тогда изменятся их свойства? Может тогда в маленьком городе в котором живет Саша, появятся секс зомби? Не знаю, не знаю… но пока, то что я хотел раскрыть — я раскрыл.

Спасибо моим подписчикам и читателям! За ваши комментарии, оценки, отзывы. Я буду стараться продолжать радовать вас новым чтивом.