Дисклеймер: История выдумана, все совпадения соучайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

Суббота, 4 июля. Утро. Кухня

Утро субботы выдалось тихим и солнечным. За окном щебетали птицы, лёгкий ветерок шевелил занавески. Александр, как обычно, встал раньше всех и уже колдовал над завтраком — пёк оладьи с черникой. Ольга заваривала чай, Алиса сонно клевала носом над своей кружкой. Диана и Инга спустились последними — обе ещё немного сонные, но счастливые. Инга села рядом с Дианой и под столом нашла её руку. Никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Завтрак прошёл почти как обычно. Оладьи, смех над историей, которую рассказал Александр — что-то про нового поставщика, который перепутал килограммы с фунтами. Алиса, позёвывая, отобрала у отца самую поджаристую оладью. Инга украдкой подкладывала Диане ягоды со своей тарелки. Все были расслаблены и довольны. Только Диана казалась немного напряжённой — слишком прямо держала спину и почти не смеялась.

Когда тарелки опустели, Александр откинулся на стуле с кружкой кофе, а Ольга начала собирать посуду.

— Мам, — сказала Диана. Голос её прозвучал ровно, но те, кто знал её хорошо, уловили в нём дрожь. — Можно с тобой поговорить?

Ольга замерла с тарелкой в руке. Поставила её. Посмотрела на дочь — и что-то в глазах Дианы подсказало ей, что разговор будет серьёзным. Таким, какие не случаются за завтраком.

— Конечно, — сказала она. — Идём на кухню.

Александр, Алиса и Инга остались в гостиной. Алиса тут же уткнулась в телефон. Инга бросила на удаляющуюся спину Дианы долгий, тревожный взгляд. Она знала, о чём пойдёт речь. Диана предупредила её: «Я хочу им сказать. О нас. О том что я... Чтобы мы больше не прятались. Я должна это сделать — для тебя, для нас». Инга тогда пыталась отговорить её — ей было страшно за Диану, страшно, что её выгонят из дома, страшно, что их разлучат. Но Диана была непреклонна. «Я хочу доказать тебе, что мои намерения серьёзны. Что ты для меня — не тайна, не стыд. Я люблю тебя и хочу, чтобы мои родители это знали».

И вот теперь этот момент настал. Инга сидела, сжимая под столом собственные пальцы, и прислушивалась к голосам из кухни.

— --

Кухня. Разговор

Диана долго стояла у окна, глядя в сад. Ольга терпеливо ждала, облокотившись о стойку. Наконец дочь повернулась, глубоко вдохнула и сказала:

— Мам... Я лесбиянка.

Ольга на секунду замерла. Потом прижала руку ко лбу, откинула голову и трагическим голосом, каким читают монологи в провинциальном театре, простонала:

— О Боже! Нет!! Не может быть!! Моя дочь — лесбиянка?! Как такое возможно?! Кошмар! Ужас!! Позор!!

Она прижала другую руку к сердцу и, картинно покачнувшись, закричала в сторону гостиной:

— Дорогой! Ты слышал?! Наша дочь — лесбиянка! Позор всей нашей семье! Плесени мне мышьяку!

Диана открыла рот, не понимая, что происходит. Она ожидала чего угодно — слёз, криков, ледяного молчания, — но не этого.

Александр зашёл на кухню с совершенно невозмутимым лицом. Он мгновенно оценил ситуацию — драматическую позу жены, ошарашенное лицо дочери — и, ни слова не говоря, достал из шкафчика бутылку пятнадцатилетнего коньяка. Плеснул в рюмку и подал Ольге.

— Не держу в доме мышьяк вот те, милая, коньяк! — сказал он.

Ольга приняла рюмку двумя пальцами, понюхала, одним глотком опрокинула. Зажмурилась и выдохнула:

— Хорошая отрава. Пятнадцатилетняя.

В дверях кухни появилась Инга. Она слышала крики и не могла больше сидеть в гостиной. Её лицо выражало сложную смесь страха, растерянности и непонимания. Алиса выглядывала из-за её плеча, но в кухню заходить не стала — прислонилась к косяку и наблюдала.

Ольга заметила Ингу и тут же указала на неё пальцем.

— Это она тебя совратила? Ах она шалава! — Ольга снова прижала руку ко лбу и повернулась к Инге, понизив голос до шёпота, но так, чтобы слышали все: — Ингочка, прости, для образа надо!

Инга моргнула, всё ещё не понимая, что вообще происходит. Ольга уже снова вошла в роль.

— Мою невинную кровиночку сократила, развратила, извратила! Ах ты... — она повернулась к мужу. — Дорогой, как называется женщина, которая втёрлась в доверие, а потом сделала подлость?

Александр, который уже понял, что от него требуется, налил жене вторую рюмку и спокойно ответил:

— Змея подколодная.

— О! Точно! Змея подколодная!

Диана наконец обрела дар речи.

— Мама, вообще-то это я её...

— Молчи! — Ольга взмахнула рукой, едва не расплескав коньяк. — Моя дочь не могла сама сбиться с пути истинного! Её обязательно совратили! — Она выпила вторую рюмку и тут же протянула мужу пустую: — А лимончик к мышьяку мне кто-нибудь даст?

И вот тут она наконец-то улыбнулась. Не театрально, а по-настоящему — тепло, ласково, с той особенной материнской нежностью, которая вдруг смягчила всё её лицо.

— Иди ко мне, милая.

Она раскрыла объятия, и Диана шагнула в них. Ольга обняла её и поцеловала в макушку. Несколько секунд они стояли молча.

— В нашей стране такие отношения осуждаются, — сказала Ольга тихо, уже без всякого театра, — но только не в этом доме. Если ты считаешь, что она та, кто сделает тебя счастливой, — то мы с папой поддержим твой выбор. Я, конечно, хочу когда-нибудь внуков, но ты девочка умная — придумаешь что-нибудь.

— Мам... — голос Дианы сорвался. — Пап... Вы правда... правда не против? И... меня не выгонят из дома?

— Выгонят! — снова вошла в роль Ольга. — Обязательно выгонят! Прямо сейчас выметайтесь обе! Дорогой, дай им денег, чтобы они сходили на свидание!

Александр достал из кармана несколько купюр и протянул Диане. Инга всё ещё стояла в дверях, переводя взгляд с Ольги на Александра и обратно. Она явно не могла понять, шутка это или нет. Её пальцы вцепились в край футболки так, что костяшки побелели.

— А почему ты решила, что моя избранница — Инга? — спросила Диана, когда смогла говорить.

— Ну, во-первых, а кто ещё? — Ольга пожала плечами. — А во-вторых... — она сделала паузу, — в нашем доме не такие толстые стены. И если ты думала, что вас не слышно, — подумай ещё раз.

Диана залилась краской до корней рыжих волос. Инга, стоявшая в дверях, стала такого же цвета, как оладьи с черникой — только не золотистого, а пунцового. Ей казалось, что она сейчас провалится сквозь пол. Алиса за её спиной тихо фыркнула и скрылась, кажется, чтобы не расхохотаться в голос.

— Так, — Александр мягко взял обеих девушек за плечи и направил к выходу, — идите гулять. Свидание. Мороженое. Кино. Что там у вас принято. Вечером ждём.

Диана, всё ещё красная, приняла деньги и потянула Ингу за руку. Инга наконец-то выдохнула. Они вышли в прихожую и закрыли за собой входную дверь, и только тогда до Инги дошло, что только что произошло. Её не выгнали. Её приняли. Шутили, конечно, странно, но — приняли.

Ольга проводила их взглядом, вздохнула и налила себе третью рюмку.

— Одни извращенцы в доме! — сказала она и опрокинула коньяк.

Александр забрал у неё пустую рюмку и улыбнулся:

— Зато счастливые. И нам не скучно.

Ольга посмотрела на него и вдруг рассмеялась — легко, свободно.

— Ты прав. Совсем не скучно.

— --

Суббота, 4 июля. Свидание

Девочки вышли из дома и остановились на крыльце, всё ещё не веря в происходящее. Солнце заливало улицу, птицы орали в кронах лип, где-то гудела газонокосилка — обычный субботний день. Но для них обеих мир только что перевернулся.

Диана держала в руке несколько смятых купюр, которые ей сунул отец, и смотрела на них так, будто это была не валюта, а билет в новую жизнь. Инга стояла рядом, всё ещё бледная после сцены на кухне, и пыталась выровнять дыхание.

— Они... — начала Инга и запнулась. — Твои родители... они правда...

— Да, — Диана сунула деньги в карман джинсов и взяла Ингу за обе руки. — Они правда не против. Они нас приняли. Нас обеих. Ты это слышала? Мама сказала: «Если ты считаешь, что она та, кто сделает тебя счастливой, — мы с папой поддержим твой выбор». Мой выбор — это ты, Инга. Ты.

Инга открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она пыталась переварить последние полчаса. Ольга, картинно падающая в обморок. Александр с коньяком. «Змея подколодная» и «лимончик к мышьяку». Вместо серьезного разговора — какой-то комедийный фарс. В её семье это был бы серьезный скандал с серьёзными последствиями! Ей бы в голову прилетела тарелка! Или кастрюля с супом! А не поцелуй в макушку и денег на свидание. Что это вообще было?!

— Я думала... — голос Инги дрогнул, — я думала, что меня выгонят. Что скажут «это ты её совратила, убирайся». У меня в голове до сих пор звенит. А твоя мама...

— Моя мама — актриса погорелого театра, — Диана усмехнулась. — Но она всё сказала правильно. По-своему, но правильно.

— «В нашем стране такие отношения осуждаются, но только не в этом доме», — процитировала Инга. — Она правда так сказала.

— Ага. И ещё кое-что, — Диана притянула её ближе, так что их носы почти соприкасались. — Она сказала, что хочет внуков. Ты слышала? Она уже планирует будущее, в котором мы вместе.

Инга рассмеялась — нервно, срывающимся смехом, который был на грани слёз.

— Внуков. От нас. Господи, как она себе это представляет?

— Не знаю. Но она верит, что мы «что-нибудь придумаем». Это же... — Диана задохнулась от нахлынувших чувств, — это значит, что она видит нас вместе. Не на месяц. Не на год. Навсегда.

Они пошли по улице, держась за руки. Не украдкой, не оглядываясь. Просто шли, и пальцы их были переплетены, плечи соприкасались. Солнце грело макушки. Инга чувствовала, как внутри что-то расцветает — какой-то яркий тёплый цветок, который вытесняет груз что она носила в груди с самого первого поцелуя с Дианой. Страх, что их раскроют. Страх, что Диану выгонят из-за неё. Страх, что она станет причиной разлада в семье, которая стала ей родной. Этот страх был с ней всё это время, даже когда она улыбалась за завтраком, даже когда смеялась с Алисой, даже когда рисовала свои картины. Теперь он уходил — медленно, как отступающая вода.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Диана, когда они свернули на набережную.

— Понимаю, — Инга сжала её ладонь. — Я теперь официально твоя девушка. И твои родители это знают. И не осуждают. И... — она вдруг остановилась, и глаза её снова расширились. — Диана... твоя мама сказала про стены.

— Ага.

— Они слышали нас. Слышали, как мы... — Инга покраснела.

— Они слышали, как мы занимаемся сексом, — спокойно подтвердила Диана. — По крайней мере слышалт, достаточно, чтобы делать такие предположения. И они всё равно нас приняли.

Инга закрыла лицо ладонями и издала сдавленный стон.

— Я не смогу смотреть им в глаза. Никогда.

— Сможешь. Привыкнешь. Мы семья.

— Я никогда не привыкну к тому, что у меня есть такая семья.

Диана остановилась и повернулась к ней. В зелёных глазах Инга увидела ту решительную уверенность, что была ей необходима.

— Есть! И теперь официально, ты — моя девушка, Инга. Перед моими родителями. Перед Алисой. Перед всем миром, если захочешь. И когда-нибудь — перед твоими.

Инга опустила руки и посмотрела на Диану. Солнце светило ей в спину, и рыжие волосы горели, как осенний лес. Она была так красива, что у Инги перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — сказала Инга. — Официально.

— Это звучит как документ.

— Ну, раз у нас теперь есть официальное разрешение родителей. Можно и документ составить.

Диана засмеялась и поцеловала её — прямо посреди набережной, под взглядами случайных прохожих. И ей было плевать на то, что кто-то скажет.

— --

Они гуляли несколько часов. Зашли в какую-то кофейню. Заказали по молочному коктейлю самыми необычными вкусами. Инга пила через трубочку и думала о том, как странно повернулась её жизнь. Полгода назад она сидела в обшарпанной кухне, ела холодные макароны и слушала, как отец орёт на мать и думала о своем одиночестве. А теперь она — официальная девушка Дианы, признанная и принятая. У неё есть работа, заказы, деньги. И семья. Настоящая.

— О чём ты думаешь? — спросила Диана.

— О том, что я счастлива. И мне страшно. Потому что я не привыкла.

— Привыкай. Я тебя уверяю, это надолго.

— Диан... — Инга помолчала. — Я хочу ещё кое-что сказать. Там, сегодня ночью, на кухне...

— Ты не обязана отчитываться.

— Нет, я хочу. Мне нужно. — Инга отставила стакан и посмотрела Диане прямо в глаза. — То, что было с Алисой... Это не было случайностью. Я этого хотела. Я мечтала об этом очень долго. Во снах видела... И это было... как закрыть гештальт. Как доделать что-то, что висело надо мной годами. Я люблю её. Ты знаешь. Но все изменилось. Все стало иначе. Моя любовь к ней не ушла, но... Изменилась. Я хочу сказать... Теперь ты в моем сердце. Теперь ты — мое сердце! Ты — ты моя жизнь. Ты та, с кем я хочу просыпаться. Ты та, ради кого я готова на всё. Ты та, кто сделал меня счастливой. Не она. Ты.

Диана долго молчала. Потом взяла её руку и поднесла к губам.

— Я знаю. Я верю! — Она прижала её ладонь к своей щеке. — Спасибо, что сказала это.

— Тебе было больно? Когда я сказала про ночь?

— Немного. Но это... не имеет значения. Потому что ты сейчас здесь. Со мной. И говоришь мне эти слова. И я верю им.

— Правда веришь?

— Правда. — Диана поцеловала её пальцы. — Ты не дрянь, Инга. Ты не изменщица, не предательница и не змея подколодная, кем бы там себя не считала. Ты человек, который любит. Которого любили так мало, что теперь, когда любви стало много, ты не знаешь, куда её девать. А я знаю. Девать её нужно в меня! Я приму всю. До последней капли.

Инга всхлипнула — один раз, судорожно, прижимая ладонь ко рту. Слёзы наконец потекли — те самые, которые она сдерживала весь день.

— За что мне такое счастье? — прошептала она.

— За всё, — просто ответила Диана и обняла её через столик, прямо над недопитыми коктейлями.

— --

Вечером они вернулись домой. Ольга и Александр смотрели какой-то старый фильм в гостиной. Когда девушки вошли, Ольга, не поворачивая головы, сказала:

— Ну что, развратные девицы, нагулялись? Ужин на плите. Кстати, Инга, — она зевнула, — надеюсь, ты понимаешь, что если обидишь мою дочь, я тебя мышьяком напою. Настоящим.

Инга вздрогнула, но по тону поняла: это шутка. Ещё одно признание, замаскированное под угрозу. Она улыбнулась:

— Не обижу. Обещаю.

— Вот и славно, — Ольга махнула рукой и снова уткнулась в экран.

Диана и Инга поднялись наверх. На лестнице Диана остановилась и прошептала:

— Ты теперь официально моя. Перед всеми. И я хочу, чтобы ты знала: я никогда тебя не отпущу.

Инга поцеловала её — легко, нежно.

— Я и не хочу, чтобы ты отпускала.

Они зашли в комнату Дианы и закрыли дверь. Не потому что прятались. Просто хотели побыть вдвоём. Как пара. Как любовницы. Как две девушки, у которых теперь было всё.

— --

Поздний вечер субботы, 4 июля. Спальня Александра и Ольги

Дом затих. Девочки разошлись по комнатам, Инга осталась у Дианы. Александр закрыл дверь спальни и повернулся к жене. Ольга уже лежала на кровати, скинув халат, и смотрела на него, дразня своим обнажённым телом.

— Ну и денёк, — сказала она.

— Не то слово.

Он разделся и лёг рядом. Их тела сразу притянулись друг к другу — привычно, но с новым, острым привкусом. Слишком много всего случилось за последние сутки, и теперь это требовало выхода.

— Ты знал? — спросила Ольга, когда он начал целовать её шею. — Про Диану?

— Догадывался. А ты?

— Тоже. — Она чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза. — И ты правда не против?

— Оль, — он провёл ладонью по её груди, задерживаясь на соске, — после всего, что мы с тобой делаем, после того, что я тебе разрешил, а ты разрешила мне, — какое право я имею осуждать дочь? За то, что она любит. За то, что счастлива.

— Я тоже так подумала. — Она прижалась к нему теснее и запустила руку вниз, обхватывая его уже твердеющий член. — Но знаешь, о чём я ещё подумала?

— О чём?

— О них. О Диане и Инге. Когда я сказала про стены... — она чуть двинула ладонью вверх-вниз, и Александр застонал, — я не шутила. Я правда их слышала. Не специально. Но слышала. И...

— И?

— И это меня завело. — Она сжала его член крепче. — Представлять, что они делают. Как они... друг с другом.

Александр перевернул её на спину и навис сверху. Его пальцы скользнули между её ног — она была уже мокрой.

— Ты представляла это? — спросил он низким голосом.

— Да. А ты?

— Тоже. — Он вошёл в неё — резко, глубоко, — и она вскрикнула. — Я видел кое-что. В подсобке. Инга рисовала Диану. Обнажённую.

— И как? — выдохнула Ольга, обхватывая его ногами.

— Красивая. Очень. Инга нарисовала её на грани оргазма. Я не должен был смотреть, но...

— Но ты смотрел.

— Да. И представил их. Как они вместе. Как Инга касается её. Как они... — он вошёл глубже, и слова превратились в стон.

Ольга задвигалась под ним, подстраивая ритм.

— Я тоже представляла. Их тела. Диана такая сильная, спортивная. Инга — хрупкая, нежная. Как они целуются. Как трогают друг друга. Это красиво.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Меня это заводит. Две девушки. Наша дочь и её возлюбленная. Это... почему-то это не кажется мне извращением.

Александр вдруг замер. Ольга почувствовала это и открыла глаза.

— Что?

— Извращение, — повторил он. — Мы никогда не говорили об этом прямо. Но мы оба знаем.

— О чём ты?

— Об Алисе. О том, что я... — он не мог произнести это вслух. Но Ольга поняла.

— Ты хочешь её, — сказала она спокойно. — Я знаю. Я видела, как ты смотришь на неё. Я слышала, как ты шептал её имя — тогда, ночью. Ты думал, я сплю, но я не спала.

Александр замер. Кровь отхлынула от лица. Но Ольга не отстранилась. Её глаза смотрели на него без осуждения — с тем же пониманием, которое она проявила сегодня утром к Диане.

— Я чудовище, — прошептал он.

— Ты человек. И я... — она помолчала. — Я тоже думала о ней. Не так, как ты. Но...

— Но что?

— Когда ты рассказал, что видел её голой в ванной, меня это завело. Представлять, как она стоит перед тобой. Как ты смотришь на неё. И я думала: что, если ты не просто смотришь? Что, если...

— Ты этого хочешь? — он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Чтобы я и Алиса...

— Я не знаю, — честно ответила Ольга. — Но мысль об этом меня возбуждает. Сильно. А что насчёт тебя? Что, если бы я и Алёшка?

— Ты фантазируешь о нём? — он спросил это без гнева, почти с любопытством.

— Иногда. — Она опустила глаза. — Когда он звонит, и я говорю с ним, а сама... — она не договорила, но он понял. — Я знаю, что это неправильно. Но не могу перестать.

Александр взял её лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Мы ненормальные, — сказал он. — Ты понимаешь это?

— Понимаю, — прошептала она. — Но мы хотя бы говорим об этом. Мы не делаем того, что разрушило бы семью. Мы только фантазируем.

— Только фантазируем, — повторил он. — А с Игорем?

— Игорь — другое. Он не наш сын. Не наша кровь. — Она помолчала. — Но если ты хочешь... если ты хочешь Алису... я не стану тебя останавливать. Только... будь осторожен. Она всё ещё юна. И если ты сделаешь ей больно...

— Я никогда не сделаю ей больно.

— Я знаю.

Она поцеловала его — медленно, глубоко. Он снова начал двигаться, и теперь в его ритме было что-то новое — нежность пополам с тёмным, запретным желанием, которое они только что сказали вслух. Их тела сплетались, дыхание смешивалось, а в головах у каждого крутились образы: Диана и Инга; Алиса в ванной, голая, с капельками воды на коже; Игорь на коленях перед Ольгой; маленький Алёшка, который смотрит...

Они кончили почти одновременно — Ольга с громким криком, Александр с низким, гортанным стоном. Потом лежали, обнявшись, и молчали.

— Завтра воскресенье, — прошептала Ольга. — Может, никуда не поедем?

— Может, и не поедем.

— Хорошо.

Она закрыла глаза и прижалась к нему крепче. А в голове её всё ещё крутились образы — и она знала, что в его голове тоже. Но теперь они хотя бы не были одиноки.

— --

В то же время, в комнате Дианы

В комнате горел ночник, разгоняя тьму и создавая теплую уютную атмосферу. За окном стрекотали сверчки. Диана сидела на кровати, привалившись к спинке и обняв подушку. Инга устроилась рядом, скрестив ноги, и нервно теребила край футболки. Алиса сидела напротив, на полу, обхватив колени руками.

— Играем в «Правду или действие»! Правила простые, — объявила Алиса, и в её голосе звенел азарт. — Выбираешь правду или действие. Если правду — отвечаешь честно. Если действие — делаешь, что скажут. Без вранья. Без отказов. Отказ — проигрыш! Карается позором и лишением десерта на неделю.

— Это ты сейчас придумала? — уточнила Диана.

— Только что. Но правило железное. Инга, ты первая. Правда или действие?

Инга замялась. Она всё ещё была под впечатлением сегодняшнего утра — эмоции переполнявшие её требовали выхода. Ей хотелось сделать что-то безумное, опасное. И эта игра обещала быть интересной.

— Правда, — выбрала она.

— Трусиха, — констатировала Алиса. — Тогда вопрос: где самое необычное место, в котором ты мастурбировала?

Инга поперхнулась. Диана тихо рассмеялась.

— В подсобке кондитерской, — сказала Инга, глядя в пол. — Когда думала о...

— О ком? — тут же подхватила Алиса.

— Это второй вопрос, — вмешалась Диана. — Инга, твоя очередь.

Инга выдохнула с облегчением и повернулась к Алисе:

— Правда или действие?

— Действие! — выпалила Алиса.

— Сними футболку и оставайся так до конца игры.

Алиса присвистнула, но спорить не стала. Футболка полетела в угол. Она осталась в лёгком кружевном лифчике — розовом, в тон волосам. Инга отвела глаза, но слишком медленно. Диана заметила это и чуть улыбнулась.

— Алиса, — сказала она, — правда или действие?

— Снова действие!

— Тогда сними и лифчик.

Алиса округлила глаза, но спорить не стала. Лифчик отправился следом за футболкой. Она сидела на полу по-турецки, обнажённая по пояс, и в тусклом свете ночника её кожа казалась почти светящейся. Небольшая грудь, розовые соски, узкая талия. Инга заставила себя смотреть в глаза, а не ниже.

— Теперь моя очередь! — Алиса явно вошла во вкус. — Диана, правда или действие?

— Действие.

— Поцелуй Ингу. В шею. Так, чтобы у неё мурашки пошли.

Диана повернулась к Инге и наклонилась. Её губы коснулись шеи — там, где бился пульс. Медленно, нежно, с лёгким прикусыванием. Инга зажмурилась и застонала. По коже действительно побежали мурашки. Алиса наблюдала за ними, и что-то в её груди сжималось — что-то, чему она пока не находила названия.

— Хватит, — выдохнула Инга, хотя ей совсем не хотелось, чтобы это прекращалось.

Диана отстранилась с довольной улыбкой.

— Инга, правда или действие?

— Правда.

— Когда ты впервые поняла, что влюблена в Алису?

Инга замерла. Алиса перестала дышать. Тишина затянулась на несколько секунд.

— На школьном концерте в честь 8 марта, через несколько месяцев после нашего знакомства, — тихо сказала Инга. — Ты играла на пианино. «Coultergeist» Фила Коултера, я потом специально искала что за музыка. Я смотрела как твои пальцы порхают по клавишам и думала: «Этого не может быть. Она не может быть настоящей». И в тот момент я поняла, что пропала.

Алиса отвела глаза. Ей вдруг стало очень жарко, несмотря на отсутствие одежды.

— А теперь ты, — Инга повернулась к ней. — Правда или действие?

— Действие.

— Разденься до конца.

Алиса усмехнулась. Поднялась, скинула шорты, потом трусики. Осталась голой — полностью. Инга смотрела на неё, уже не отводя глаз. Она видела это тело раньше — во время того обеда, когда все трое сидели обнажёнными за столом и прошлой ночью. Но тогда она старалась не пялиться. Теперь — смотрела открыто. И Алиса не возражала.

— Моя очередь, — голос Алисы стал ниже. — Диана, правда или действие?

— Правда.

— Ты когда-нибудь ревновала Ингу ко мне?

— Да, — ответила Диана сразу. — Очень. До сих пор иногда ревную.

— Прямо сейчас?

— Сейчас меньше. Потому что вижу, что она смотрит на тебя — и всё равно возвращается ко мне.

Алиса кивнула. Что-то в её лице изменилось — стало мягче, серьёзнее.

— Диана, — сказала Инга, — правда или действие?

— Действие.

— Сделай Алисе массаж плеч. Только чувственно.

Диана пересела на пол, опустилась за спиной сестры и начала разминать ей плечи. Медленно, с нажимом, скользя ладонями по коже. Алиса закрыла глаза и откинула голову. Её дыхание стало глубже. Инга смотрела на них — на двух обнажённых сестёр, — и внутри неё всё пульсировало.

— Алиса, — сказала Диана, не прекращая массажа, — правда или действие?

— Действие, — выдохнула Алиса.

Диана убрала руки. Посмотрела на сестру серьёзно, без тени насмешки.

— Поцелуй Ингу. В губы. По-настоящему.

Алиса вздрогнула. Посмотрела на Диану. Потом на Ингу. Инга замерла, её пальцы вцепились в край одеяла, костяшки побелели. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на первом этаже тикают часы.

Алиса медленно поднялась с пола и села на кровать рядом с Ингой. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Инга не дышала. Алиса видела её губы — чуть приоткрытые, мягкие. Видела её глаза — тёмные, расширенные, испуганные и одновременно полные того самого обожания, с которым она смотрела на неё годами. И что-то внутри Алисы — та стена, которую она строила между собой и этой любовью долгие месяцы, — треснуло.

Она наклонилась и прикоснулась к её губам. Сначала — легко, почти невесомо. Простое касание. Но тут же почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Губы Инги были мягкими, тёплыми. От них пахло мятной зубной пастой и чем-то ещё — может, тем самым чаем, который они пили за ужином. Алиса чуть усилила нажим. Инга тихо выдохнула ей в губы, и этот выдох был полон такого облегчения, такой благодарности, что у Алисы защемило в груди.

Она провела языком по её нижней губе — неуверенно, пробуя, как пробуют незнакомое блюдо. Инга ответила. Их языки встретились — сначала робко, потом всё смелее. Алиса запустила пальцы в короткие тёмные волосы, притягивая Ингу ближе. Поцелуй стал глубже, влажнее, дольше, чем она планировала.

Она чувствовала вкус чужих губ — непохожий ни на что. Не сладкий, не солёный — просто другой. Живой. Настоящий. И это было... приятно. Совсем не так, как она представляла себе «лесбийские поцелуи», когда думала о них раньше. Никакого отвращения. Никакого «противоестественно». Только тепло. Только нежность. Только странное, новое, но совершенно реальное желание, чтобы этот момент длился ещё и ещё.

Она отстранилась. Губы горели. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на Ингу — та сидела с закрытыми глазами, приоткрытыми губами, всё ещё влажными после поцелуя. Потом на Диану. Та смотрела на них спокойно, но в зелёных глазах горели искорки ревности и какого-то восторга. Как будто она только что стала свидетелем чего-то важного и долгожданного.

— Ну как? — спросила Диана. Голос её был мягким.

— Я... — Алиса посмотрела на свои пальцы, потом на Ингу, потом на сестру. — Это было... странно. Но не противно. Совсем не противно. — Она замолчала, подбирая слова. — Это как... как попробовать что-то новое. Что-то, что ты всегда считал несъедобным. А оно оказывается вкусным.

Инга открыла глаза и прижала кончики пальцев к губам, будто пыталась сохранить ощущение поцелуя. Диана посмотрела на неё:

— А ты как?

— Я... я мечтала об этом очень долго, — прошептала Инга. — И это было... как в мечтах. Даже лучше.

— Не больно? — спросила Диана у Алисы. — В смысле, для тебя. Ты всегда говорила, что лесбийские поцелуи тебе противны.

— Я ошибалась, — сказала Алиса, и её голос прозвучал удивлённо, будто она сама не ожидала от себя таких слов. — Наверное, дело не в поле. Дело в человеке.

Эти слова повисли в воздухе. Диана смотрела на сестру, и в её взгляде не было ревности. Только понимание. И что-то ещё — может быть, принятие. Может быть, даже облегчение.

Алиса медленно оделась — не потому что стало холодно, а потому что ей нужно было чем-то занять руки. Натянула футболку, шорты. Инга всё ещё сидела на кровати, прижимая пальцы к губам.

— Это ничего не меняет, — сказала вдруг Алиса. — Я не отнимаю её у тебя. Это просто... игра.

— Я знаю, — ответила Диана.

— Но мне понравилось.

— Я видела.

Алиса подошла к двери и замерла, не оборачиваясь.

— Ты лучшая сестра, — сказала она тихо. — И ты, Инга, — лучшая. Обе лучшие. Спокойной ночи.

Она вышла, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене в коридоре. Губы всё ещё горели. Сердце всё ещё колотилось. Она поднесла пальцы к лицу — те, что запутывала в волосах Инги, — и едва заметно улыбнулась. Где-то внутри, под слоями старой уверенности и новых сомнений, прорастало что-то новое. Что-то, чему она пока не находила названия. Или находила, но боялась сказать это даже себе.

— --

Воскресенье, 5 июля. Раннее утро

Инга проснулась первой. За окном занимался серый рассвет, птицы ещё не начали свою ежедневную перекличку. Она лежала на боку, прижимаясь спиной к Диане, и чувствовала, как та дышит во сне — ровно, глубоко, спокойно. Обычно это успокаивало. Но сегодня — нет.

Сегодня внутри неё всё дрожало.

Суббота была слишком хорошей. Слишком правильной. Родители Дианы приняли её. Не просто как «подругу дочери», а как её девушку. Как пару. Ольга сказала: «Добро пожаловать в семью». Александр дал денег на свидание и выпроводил их гулять, будто это было в порядке вещей. А потом был вечер, игра, поцелуй с Алисой — тот самый, о котором она мечтала годами. И Диана не рассердилась. Диана смотрела на них с любовью.

Слишком хорошо. Так не бывает. Не с ней.

Инга осторожно, стараясь не разбудить Диану, села на кровати. Обхватила колени руками и уставилась в окно. В голове крутились старые, как заезженная пластинка, мысли: «Когда что-то хорошее случается — жди беды. Всегда так было. Всегда».

Вот мать впервые за много лет сказала «спасибо» — и что? А ничего. Просто тишина. Может, и здесь так же? Может, Ольга и Александр сегодня проснутся и передумают? Может, Ольга скажет: «Я пошутила, это всё был спектакль, на самом деле мы не одобряем»? Может, Александр отведёт Диану в сторону и скажет: «Ты должна найти нормального парня»?

Она сжала колени крепче. Она не привыкла к хорошему. Хорошее всегда было прелюдией к боли. И чем дольше длилось это «хорошо», тем страшнее ей становилось. Страшно было поверить. Страшно было расслабиться. Потому что если она поверит — удар будет больнее.

— Ты чего не спишь? — сонный голос Дианы раздался за спиной.

— Не могу. Мысли.

Диана приподнялась на локте и заглянула ей в лицо. Потом, ничего не спрашивая, обняла её за плечи и притянула к себе.

— Расскажи.

— Я боюсь, — прошептала Инга. — Что всё это... сон. Что вчерашнего дня не было. Или что сегодня твои родители проснутся и передумают.

— Не передумают.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я их знаю. Мама не бросается такими словами. Она назвала тебя частью семьи — она это серьёзно. А папа... папа вообще консерватор, но он дал нам деньги на свидание. Это его способ сказать «я принимаю». Они не отыгрывают назад.

Инга молчала. Диана гладила её по плечу.

— Ты привыкнешь, — сказала она. — Я знаю, что тебе страшно. Но ты привыкнешь к тому, что тебя любят. Это как... как учиться плавать. Сначала страшно, вода холодная, кажется, что утонешь. А потом привыкаешь. И уже не можешь без этого.

— Я не умею плавать, — тихо сказала Инга.

— Я тебя научу. Во всём.

Они ещё немного полежали, обнявшись. Потом Диана заснула снова — она всегда засыпала быстро, с чистой совестью спортсменки. Инга тихо выскользнула из кровати и спустилась на кухню.

— --

Кухня. Инга и Ольга

На кухне было тихо и солнечно. Инга думала, что все ещё спят, но Ольга уже сидела за столом с кружкой кофе. В лёгком халате, волосы распущены, на лице — ни грамма косметики. Домашняя. Настоящая.

— О, Инга! — она улыбнулась. — Ты рано. Кофе будешь?

— Да, спасибо.

Инга села напротив, обхватив кружку обеими ладонями. Молчание затянулось. Она не знала, как начать. Но Ольга, кажется, всё понимала без слов.

— Ты хочешь о чём-то спросить, — сказала она. — Спрашивай.

Инга подняла глаза. Голубые глаза Ольги смотрели на неё с тем же теплом, что и вчера, но без театральной дурашливости. Серьёзно.

— Вы правда не против? — спросила Инга тихо. — Что мы с Дианой...

— Правда.

— Но почему? — это вырвалось само, почти с отчаянием. — Вы же... вы же обычные люди. Нормальные. У вас семья, работа, вы не какие-нибудь... А я... я из ниоткуда. У меня ничего нет. Я даже не...

— Инга, — Ольга перебила её мягко, но твёрдо. — Посмотри на меня.

Инга подняла глаза.

— Вчера я много шутила. Это мой способ справляться с серьёзными вещами. Но сейчас я говорю серьёзно. Ты — лучшая девушка, которую Диана могла выбрать. Я видела её разной: грустной, уставшей, замкнутой. А с тобой она сияет. С тобой она стала... Более открытой. Счастливой. И за это я тебе благодарна. По-настоящему.

Инга пыталась не расплакаться. У неё не получалось. Слёзы текли по щекам, и она не успевала их вытирать.

— Я не привыкла... — прошептала она. — Ко всему этому. К тому, что меня... что кто-то рад мне. Что меня не прогоняют. Что я не лишняя. Мне всё время кажется, что это закончится. Что завтра вы проснётесь и скажете: «Всё, хватит, уходи». Так всегда было. Всегда.

Ольга слушала, не перебивая. Потом встала, подошла и села рядом. Обняла Ингу за плечи.

— Я не знаю, что было в твоей жизни раньше. Но здесь — по-другому. Здесь тебя никто не прогонит. Ты часть этой семьи теперь. Со всеми твоими картинами, с твоей стеснительностью, с твоей смешной манерой краснеть, по любому поводу. Ты наша, Инга. И мы своих не бросаем.

Инга уткнулась ей в плечо и разревелась — беззвучно, вздрагивая всем телом. Ольга гладила её по спине и молчала. В этом молчании было больше слов, чем в любых речах.

Когда Инга наконец успокоилась и вытерла лицо, Ольга налила ей ещё кофе и сказала:

— Кстати, пока ты здесь. Расскажи мне про свою маму.

— Что про неё?

— Какая она. Что любит. Может, нам стоит познакомиться? Сходить куда-нибудь вместе? Я понимаю, что у вас сложные отношения, но... если ты не против, я бы хотела.

Инга замерла. Потом покачала головой.

— Она не такая, как вы. Она... — Инга запнулась. — Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Хорошо. Когда будешь готова.

Инга посмотрела на Ольгу — на её простое лицо, добрые глаза, растрёпанный пучок — и вдруг подумала: «Вот так должна выглядеть мама. Не моя. Но мама». И от этой мысли ей стало одновременно больно и тепло.

— --

Комната Дианы. Алиса и Диана

Алиса постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Она была в пижаме, волосы торчали в разные стороны — явно только что проснулась. Диана сидела на кровати, ещё сонная, и пыталась собрать волосы в хвост.

— Инги нет? — спросила Алиса.

— Она ушла на кухню. Кажется, за кофе.

— Хорошо. — Алиса прикрыла дверь и села на край кровати. — Я хотела поговорить. Без неё. О вчерашнем.

Диана отложила расчёску и повернулась к сестре.

— Я слушаю.

Алиса глубоко вдохнула и выпалила:

— То, что было в игре... я не жалею. Но мне нужно понять. Я целовала её — и мне понравилось. Не так, как целуют подругу на спор. По-настоящему. И теперь я не знаю, что с этим делать. Я не хочу ранить тебя. Я не хочу вставать между вами. Может мне вообще уехать куда-нибудь на месяц, чтобы не...

— Алис, — перебила Диана, — стоп.

Алиса замолчала. Диана взяла её за руку.

— Ты имеешь право разбираться в себе. Вчера я сама попросила тебя поцеловать её. Я видела твоё лицо. Я знала, что это не будет просто игрой. И я пошла на это.

— Но почему?

— Потому что это надо было ей. И тебе. Потому что я доверяю Инге. Она возвращается ко мне. Всегда. Что бы ни было между вами — она вернется ко мне. А если нет... Ну она хотя бы будет счастлива! — Диана сжала её ладонь, — Со мной, с тобой, не важно. Её счастье для меня на первом месте! Остальное не важно.

Алиса опустила глаза. Её пальцы, всё ещё сжимавшие ладонь сестры, чуть дрожали.

— Я запуталась, Дин. Я всегда думала, что лесбийские штуки — не для меня. Что парни — это моё. А теперь... теперь я даже не знаю, кто я.

— Ты Алиса. Ты моя сестра. Ты человек, который любит. И это всё, что имеет значение. Остальное — детали, которые ты разберёшь со временем. И я буду рядом, пока ты разбираешься.

— Даже если я... даже если я вдруг пойму, что тоже её хочу?

— Даже тогда. — Диана посмотрела ей прямо в глаза. — Мы разберёмся.

Алиса долго молчала. Потом вдруг обняла сестру — крепко, порывисто, по-детски.

— Ты лучшая сестра на свете. Я не заслуживаю тебя.

— Заслуживаешь. И её заслуживаешь. И вообще всё хорошее заслуживаешь. Просто не загоняйся глупостями.

Они сидели обнявшись, и за окном пели птицы. Где-то внизу на кухне тихо смеялись Ольга и Инга.

— --

Кондитерская. Инга и Александр

Ближе к полудню Александр засобирался в кондитерскую — ему нужно было проверить тесто на завтра и принять поставку шоколада. Инга, немного поколебавшись, попросилась с ним. Она сказала, что хочет поработать над картинами, но на самом деле ей просто нужно было побыть в знакомом, безопасном месте. В кондитерской всё было просто: мука, сахар, масло, рецепты. Никаких сложных чувств. Никаких страхов, что тебя прогонят.

Они работали молча — Александр занимался тестом, Инга сидела в своём углу с акварелью. Прошло полчаса, потом час. Александр заварил себе чай и, проходя мимо, спросил:

— Как картины?

— Две полностью готовы. Третья где-то наполовину. Потом ещё две — и можно везти на согласование.

— Отлично. — Он помолчал. — Инга, можно тебя на минуту?

Она отложила кисть и повернулась. Александр сел на соседний стул — не напротив, а рядом, чтобы не давить.

— Я хотел сказать тебе кое-что. Ты теперь часть этой семьи. Я знаю, что твои родители... не такие, как хотелось бы. И я хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь понадобится — ты можешь остаться у нас. Не «переночевать». Жить. Диана будет счастлива. Ольга — тоже. Я — тоже.

Инга открыла рот, но не смогла ничего сказать. Александр продолжил:

— Я не тороплю тебя. Я знаю, что у тебя там что-то меняется. Ты говорила, что стало тише. Это хорошо. Но если станет громче — ты знаешь, куда идти.

— Дядь Саш... — голос Инги сорвался. — Я... я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Просто знай.

Она кивнула. Александр встал и пошёл обратно к столу. Инга сидела, глядя на недорисованную глазурь, и чувствовала, как внутри все бурлит. Какой-то коктейль из страха, стыда и благодарности. А теперь к нему добавили уверенность. Уверенность в том, что у неё есть дом. Место где её примут. Любой. Без вопрос и каких либо условий. Просто примут. И страх отступал. Пока ещё медленно, осторожно. Она всё ещё боялась и наверное, этот страх никогда не уйдёт до конца — он въелся слишком глубоко, как ржавчина в металл. Но теперь рядом с ним появилось что-то ещё.

Надежда.

Что, может быть, в этот раз хорошее не кончится. Что, может быть, она действительно имеет право на всё это — на любовь, на семью, на дом. Что, может быть, мир не всегда отбирает подарки обратно.

— --

Вечер. Дом

Когда они вернулись, дом встретил их запахом ужина. Ольга приготовила запечённую курицу с картофелем, Диана накрыла на стол, Алиса резала салат и, кажется, украдкой таскала помидоры. Инга замерла на пороге кухни, глядя на них. На эту семью. Её семью.

— Чего стоишь? — Алиса обернулась. — Иди помогай. Ты у нас главная по кулинарии теперь.

Инга улыбнулась и взяла нож.

Вечер прошёл тихо. За ужином вспоминали смешные моменты из прошлой недели, обсуждали планы на новую. Потом разошлись по комнатам — уставшие, но спокойные.

Диана и Инга легли вместе. Диана положила голову ей на плечо и закрыла глаза.

— Сегодня хороший день, — прошептала она.

— Очень, — ответила Инга.

— Ты всё ещё боишься?

Инга помолчала.

— Да. Но меньше. Намного меньше.

Диана улыбнулась, не открывая глаз. Инга прижалась к ней и закрыла глаза. За окном засыпал город. В доме было тихо. И никто никого не прогонял.

— --

Понедельник, 6 июля

Утро понедельника встретило город пасмурным небом и мелким, нудным дождём. После ярких, солнечных выходных это казалось почти личным оскорблением, но у каждого из домочадцев были свои дела, и погода не могла им помешать.

— --

Инга. Кондитерская

Инга приехала в кондитерскую рано, ещё до открытия. Александр уже возился с тестом для круассанов, Катя раскладывала эклеры по коробкам для утренней доставки. Инга повесила рюкзак на крючок в подсобке, завязала фартук и села за свой столик у окна. Перед ней лежали три почти готовые картины и две чистые загрунтованные доски. До конца июля оставалось чуть больше трёх недель — времени хватало, но расслабляться было нельзя.

Она работала сосредоточенно, почти не отвлекаясь. Третья картина — шоколадная сфера с горячим соусом — давалась особенно трудно. Нужно было передать глянцевый блеск, момент, когда соус касается шоколада и тот начинает таять. Инга уже знала этот десерт наизусть — она пробовала его четыре раза в «Фазане», фотографировала с разных ракурсов, делала наброски по памяти. Но перенести всё это на бумагу, сохранив ощущение тепла и движения, оказалось сложнее, чем она думала.

К полудню она отложила кисть и потянулась. Спина затекла, пальцы сводило. Она вышла в кухню, где Александр как раз заваривал чай.

— Как продвигается? — спросил он.

— Медленно. Третья упрямится.

— Упрямые — самые ценные. Значит, есть над чем работать.

Инга улыбнулась и взяла кружку. Она уже знала: Александр всегда найдёт нужные слова.

Вечером, когда рабочий день закончился, она собрала вещи и поехала домой. Не к Диане — к себе. Пятница, суббота и воскресенье прошли в гостях, и теперь нужно было возвращаться. Она не боялась — после того, что случилось за эти выходные, после слов Ольги и Александра, после тихого «спасибо» матери, страх отступил. Но всё равно было немного грустно.

Дома было тихо. Отец спал перед телевизором. Мать возилась со стиркой, как всегда злая, но не на окружающий мир, как обычно, а на старую машинку. Инга поздоровалась, прошла в свою комнату, оставила рюкзак, обняла плюшевого медведя — просто так, по привычке, — и вернулась на кухню.

— Я приготовлю ужин, — сказала она. — Том-ям.

Мать подняла бровь, но спорить не стала. Инга уже привыкла к этому молчаливому принятию.

Она сварила бульон из креветочных голов и панцирей, добавила лемонграсс, галангал, листья каффир-лайма — всё, что купила заранее в азиатской лавке по совету шеф-повара «Фазана». Запах стоял одуряющий: острый, пряный, с цитрусовой ноткой. Мать несколько раз заглядывала через плечо, но ничего не говорила. Инга добавила креветки, грибы, помидоры черри, ложку рыбного соуса — и попробовала. Остро. Кисло. Солёно. Идеально.

За ужином отец, как обычно, проворчал что-то про «заморскую бурду», но съел две тарелки. Мать ела молча, а когда закончила, сказала:

— Вкусно. Остро только очень.

— Это том-ям, — ответила Инга. — Он должен быть острым.

— Я запомню, — сказала мать. И это «я запомню» прозвучало почти как «я горжусь тобой».

Инга мыла посуду и думала о том, что дом действительно изменился. Не она — дом. Родители всё ещё ворчали, но как-то иначе. Без злобы. Без криков. Без битья посуды. Может быть, то, что она начала зарабатывать, что-то сдвинуло в их отношении к ней. Может быть, те два пирожных и правда были волшебными пилюлями. А может быть — и это было самым обнадёживающим, — они просто устали от этой ругани. Ведь тогда все действительно изменится навсегда!

— --

Диана. Университет

Диана в понедельник с головой ушла в учёбу. Летняя сессия подходила к концу, оставался последний экзамен — гражданское право. Она сидела в библиотеке с утра до позднего вечера, переписывала конспекты, зубрила статьи. Хорошо. Учёба отвлекала.

После выходных, полных эмоций — после признания родителям, после свидания с Ингой, после того, как она своими глазами видела поцелуй Алисы и Инги, — ей нужно было перезагрузиться. И библиотека с её тишиной и запахом старых книг подходила для этого идеально.

Но иногда, перелистывая страницу, она ловила себя на том, что не читает. Что смотрит в одну точку и думает: «Инга и Алиса. Как странно всё складывается».

Она не жалела. Ни о чём. Даже о том, что сама предложила Алисе поцеловать Ингу. Это было правильно. Это было честно. И Инга вернулась к ней — как возвращалась всегда. И Алиса пришла утром и сказала: «Я не хочу вставать между вами». Они все трое держались друг за друга. Ценили друг друга! И это было самое важное.

— --

Ольга. Школа

Ольга сидела в своём кабинете, разложив перед собой учебные планы. Работы было много — нужно было составить программу на следующий год, расписать темы по четвертям, подобрать литературу. Но мысли её были далеко. Вернее — близко. Очень близко. В этом самом кабинете, где она завтра снова встретится с Игорем.

Она уже написала ему, что «консультация» состоится во вторник, в обычное время. И теперь, глядя на пустые графы учебного плана, она представляла, что будет завтра. Он придёт. Снова сядет за первую парту. Снова будет смотреть на неё сквозь свои дурацкие очки. А она...

Она задумалась. Что она хочет? В прошлый раз она взяла его в рот. Дважды. Это было хорошо — больше чем хорошо. Но теперь ей хотелось большего. Чтобы он тоже сделал что-то для неё. Не просто смотрел. Не просто трогал её грудь. А спустился ниже. Языком. Или пальцами. Или...

Она сжала бёдра и почувствовала знакомое тепло. Сегодня она пришла в школу в юбке и блузке — приличная, строгая. И, как всегда в последние недели, без трусиков. Мысль, что под юбкой ничего нет, пока она заполняет официальные документы, возбуждала сама по себе.

Телефон зазвонил.

Основной. Тот, что лежал на столе. Видеозвонок. «Алёшка».

Ольга замерла. Палец завис над экраном. Внутри всё сжалось — не от страха, а от чего-то другого. Тёмного. Запретного.

Она нажала «Принять».

— Мама! Привет! — Алёшка сиял на экране. Светлые волосы мокрые — наверное, только что с речки. За ним — бабушкина веранда, цветы в горшках. — Мам, смотри, кого бабуля купила!

Он поднял к камере клетку с морской свинкой — рыжей, лохматой.

— Красивая, — сказала Ольга. Голос звучал ровно. — Как назвали?

— Чупа! Потому что Chupa Chups! Мам, а ты когда приедешь? Ты обещала!

— Через месяц, зай. Мы же договаривались.

Её левая рука, которую не было видно на экране, уже скользнула под стол. Пальцы нашли край юбки, задрали её. Под юбкой, как она и помнила, ничего не было. Она коснулась себя — и замерла. Влажная. Очень влажная.

— Мам, а папа приедет?

— И папа. И девочки. Все приедут.

Она начала мастурбировать. Медленно, очень медленно, круговыми движениями. Алёшка что-то рассказывал про морскую свинку, про лягушек, про книгу про динозавров, которую ему купила бабушка. Его голос, такой родной, такой детский, звучал в трубке, пока её пальцы скользили по клитору.

«Я делаю это, — думала она. — Снова. Я говорю с сыном и трогаю себя. Это неправильно. Это нельзя. Но это так...»

Возбуждение нарастало. Она представила, что было бы, если бы он заметил. Если бы камера случайно сползла ниже. Если бы он спросил: «Мам, а почему ты там делаешь?» Она представила его лицо — невинное, детское, — и себя, сидящую перед ним с раздвинутыми ногами. И от этой картины стыд смешался с наслаждением в такой пропорции, что её чуть не выгнуло на стуле.

— Мам, а ты чего такая красная? Опять жарко?

— Да, зай, душно.

Она врала — на улице моросил дождь и было прохладно. Она врала своему сыну, чтобы мастурбировать разговаривая с ним. Извращенка! Она чувствовала себя такой дрянью. Блядью, идущей на поводу у своей похоти. Шлюхой, которая ради своего удовольствия, готова опуститься так низко. И этот возбуждало её ещё больше!

Она ввела палец внутрь — сначала один, потом второй. Алёшка продолжал щебетать что-то про то, как бабушка печёт пирожки, а Ольга трахала себя пальцами, глядя на его лицо на экране. Она была уже на грани. Ещё немного — и она кончит прямо перед ним, прямо в камеру.

— Ладно, мам, меня бабуля зовет! Мы в магазин идём! Я побегу! Пока!

— Пока, зай. Люблю тебя.

Экран погас.

Ольга закрыла глаза и позволила себе кончить. С громким, сдавленным стоном, который она не успела заглушить. Тело содрогалось, пальцы сжимались внутри, и перед глазами плыл образ Алёшки — его невинная улыбка, его мокрые волосы, его морская свинка в клетке.

Когда волны схлынули, она откинулась на стуле и долго сидела, глядя в потолок. Потом достала старый телефон и открыла чат с «Молчаливым».

«Завтра. В два. Не опаздывай».

Она не написала, что будет завтра. Она и сама ещё не решила. Но предвкушение уже разгоралось внутри — тёмное, сладкое, невыносимое.

Завтра. Завтра всё случится.

— --

Вторник, 7 июля

Инга

Утро вторника Инга встретила в подсобке кондитерской. Дождь, начавшийся в понедельник, всё ещё моросил, но здесь, в окружении знакомых запахов и тихого жужжания холодильников, было уютно и безопасно. Она работала над четвёртой картиной — шоколадная сфера наконец поддалась. Блик на глянцевой глазури лёг правильно, и капля соуса, застывшая на тарелке, выглядела почти живой.

Но мысли её были далеко от шоколада. Они крутились вокруг Дианы. Выходные изменили всё. Теперь Инга была не просто «девушкой Дианы» — она была её официальной партнёршей. Её родители знали. Не осуждали. Приняли. Это было невероятно, и именно эта невероятность пугала больше всего.

Инга отложила кисть и задумалась. Если её собственные родители узнают, что она лесбиянка, — что будет? Мать, которая только-только начала говорить «спасибо», снова отвернётся? Отец, который, кажется ничуть не изменился — выгонит из дома? Или просто изобьет её? Она представила, как говорит им: «У меня есть девушка. Её зовут Диана». И пустота, которая повисает в ответ. Или, хуже, презрение, скандал. Её точно выгонят из дома!

Она не готова. Пока не готова.

Потом мысли перескочили на Алису. Тот поцелуй. Она мечтала о нём с восьмого класса — и он случился. Настоящий. Глубокий. Сладкий. И теперь, вспоминая его, Инга чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Она всё ещё любила Алису — по-другому, но любила. И это чувство никуда не делось после того, как их с Дианой отношения вышли на новый уровень. Оно просто существовало параллельно. Как вторая линия в сложном рисунке.

«Я люблю Диану, — сказала она себе. — Я хочу быть с ней. Но Алиса... Алиса — это другое. Она была первой. И она никуда не денется».

Она вздохнула и снова взялась за кисть. Работа спасала. На бумаге всё было просто: блик, тень, цвет. Не то что в жизни.

— --

Алиса

Алиса осталась дома одна. Диана уехала в университет, родители — на работу, Инга — в кондитерскую. В доме было тихо, и тишина эта была густой, вязкой. Такой, в которой легко тонут мысли.

Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и думала. Мысли, как всегда в последние дни, крутились вокруг троих людей. Отец. Инга. Диана. И все три линии сплетались в какой-то запутанный клубок, который она не могла распутать.

Отец. Его взгляд там, в ванной. Она специально оставила дверь открытой. Специально стояла голая под душем, когда он вошёл. И он смотрел. Не отвёл глаз. И она видела его возбуждение — невозможно было не заметить. Что было бы, если бы она повернулась и пошла к нему? Если бы он переступил порог? Если бы...

Рука скользнула под одеяло. Пальцы нашли влажные складки и начали привычные круговые движения. Она закрыла глаза и представила отца — его руки, его голос. Как он входит в неё. Как она стонет его имя. Как он кончает — в неё, на неё, куда угодно.

Она кончила быстро — слишком велико было возбуждение. Как и вообще в последние дни. Но этот голод не ушел. Он просто сменил вектор.

Теперь она думала об Инге. О том, как вчера целовала её. О вкусе её губ. О том, как Инга дрожала в е руках — не от страха, от удовольствия. И о том, что до этого момента она всегда считала, что целовать девушек — это не для неё. Что это «странно» и «противно». Но с Ингой было не противно. С Ингой было... сладко.

Она снова начала мастурбировать. Теперь медленнее, не торопясь. Она редставила, как Инга стоит перед ней — голая, как на кухне в пятницу ночью. Её худая фигура. Её маленькая грудь. Её соски, которые твердели от прикосновений. Как она раздвигает ноги и говорит: «Смотри». И Алиса смотрит. И трогает. И это было... совершенно другие ощущения. Странные. Приятные.

Она кончила снова — на этот раз глубже, дольше. А потом лежала, глядя в потолок, и думала: «Что со мной? Я хочу отца. Я хочу Ингу. Я... может, я вообще ненормальная?»

И следом — мысль о Диане. О том, как та массировала ей плечи вчера, во время игры. Её пальцы, скользящие по коже. Её грудь, прижавшаяся к спине. Что-то в этом прикосновении было не просто сестринским. Или это ей показалось? Или это она сама всё усложняет?

«Инцест, — подумала она. — Я думаю об инцесте. С отцом. С сестрой. Я извращенка».

Но стыда не было. Только растерянность. И возбуждение, которое никуда не уходило. Она снова опустила руку под одеяло. Это был долгий день.

— --

Диана

Диана сидела в библиотеке, обложенная учебниками и конспектами. Последний экзамен, гражданское право. Ещё пара дней — и сессия закончится. Нужно было сосредоточиться, но мысли разбегались.

Она думала о вчерашней игре. О том, как попросила Алису поцеловать Ингу. Почему она это сделала? Чтобы проверить что-то? Чтобы доказать себе, что Инга — её, даже после поцелуя с Алисой? Или чтобы доказать Алисе что-то? Или — и это было самым неприятным объяснением — чтобы наказать себя за свою ревность, превратив её в реальность? «Вот, смотри, они целуются у тебя на глазах. Теперь тебе не нужно бояться — это уже случилось. И ничего не рухнуло».

Диана задумалась о своей ревности. Откуда она? Страх потерять Ингу? Да, безусловно. Инга — первая, в кого она влюбилась по-настоящему. Потерять её было бы... катастрофой. Но страх потери не объяснял всего. Был ещё страх оказаться хуже Алисы. Алиса — яркая, смешная, талантливая. А она? Просто спортсменка. Просто девушка. Просто та, кто была рядом. Та кто любит тихо и преданно. Но — достаточно ли этого?

Или её ревность — из чувства собственничества? Диана никогда не считала себя собственницей. Но тем не менее когда она видела, как Инга смотрт на Алису. Её влюбленный, полный обожания взгляд — внутри поднималась глухая волна чего-то злого, жадного. «Моя», — стучало в висках. Она подавляла это чувство, потому что знала: оно неправильное, оно несправедливое. Инга не вещь. Инга имеет право на свои чувства. Но это чувство было!

«Так что же это? — спросила она себя. — Ревность — это всегда страх. Но страх чего? Потери? Несоответствия?»

Она отложила ручку и уставилась в окно. За стеклом шумели деревья, моросил дождь, студенты спешили по аллее, прячась под зонтами. Всё было обычным. Всё было сложным.

Ответ пришёл не сразу. Она перебирала варианты, как статьи в учебнике. Страх потери. Страх несоответствия. Чувство, что ты недостаточно хороша. И ещё — чувство вины перед Алисой. За то, что «украла» Ингу. За то, что теперь она счастлива, а Алиса — нет.

«Я хочу, чтобы они обе были счастливы, — подумала она. — Я пока не знаю как. Но я придумаю! Обязательно придумаю!».

Она вздохнула и вернулась к учебнику. Экзамен — это экзамен. А чувства... Она разбейся с ними позже.

— --

Вторник, 7 июля. Раннее утро. Спальня Александра и Ольги

Ольга проснулась задолго до будильника. За окном только-только занимался серый рассвет, но внутри неё уже всё горело. Она лежала на боку, глядя на спящего мужа, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Между ног было влажно — не просто влажно, а мокро, до капель, стекающих по внутренней стороне бедра. Одна мысль билась в голове: «Сегодня. Сегодня я снова увижу его. Мальчика. Ученика. И я...»

Она не стала додумывать. Просто потянулась к Александру. Её ладонь скользнула по его груди, по животу, ниже. Он шевельнулся, ещё не проснувшись, но тело уже отзывалось на прикосновения — член набухал под её пальцами. Она наклонилась, убрала прядь волос с лица и взяла его в рот.

Медленно. Глубоко. С наслаждением, которое она раньше не позволяла себе испытывать. Язык обводил головку, скользил по уздечке, опускался ниже, к основанию. Александр застонал сквозь сон, его пальцы запутались в её светлых волосах.

— Оль... — выдохнул он, просыпаясь.

— Лежи, — прошептала она, отрываясь на секунду. — Я хочу. Прямо сейчас. Ты мне нужен.

Она снова взяла его в рот — теперь глубже. Она научилась этому за последние недели. Расслаблять горло. Дышать через нос. Принимать его целиком. И ей нравилось. Нравился его вкус, его запах, его стоны, его пальцы, сжимающие её затылок. Она сосала ему с той же страстью, с какой собиралась сегодня сосать другому — мальчику, который даже не представлял, что его ждёт.

Александр кончил с громким стоном — ей в горло. Горячая, густая сперма наполнила рот. Ольга проглотила всё, до последней капли, облизала губы и подняла на мужа глаза. Он смотрел на неё с восхищением и тем особым, тёмным блеском, который появлялся у него теперь каждый раз, когда речь заходила о её фантазиях. Но сегодня это было не фантазия.

— Сегодня, — сказала она. — Я иду к нему.

— Я знаю. — Он сел и потянулся к ней, поцеловал в лоб. — Что ты хочешь надеть?

— Что-то, что выберешь ты. Я хочу, чтобы ты одел меня. Для него. Чтобы ты знал, что именно будет снимать с меня этот мальчик. Чтобы ты представлял, как соскальзывает ткань, как обнажается мое тело...

Александр встал и подошёл к шкафу. Распахнул дверцы. Перебрал вешалки — медленно, вдумчиво, будто выбирал кисть для картины. Наконец достал лёгкое летнее платье — голубое, с пуговицами спереди, от ворота до подола.

— Это, — сказал он. — Оно будет сниматься легко. Одна пуговица за другой. Он будет сидеть на первой парте, а ты — стоять перед ним и расстёгивать. Сначала верхнюю. Потом вторую. Потом третью. И с каждой расстёгнутой пуговицей он будет видеть всё больше.

— А под ним?

Александр протянул ей кружевной лифчик — полупрозрачный, почти ничего не скрывающий.

— Это. Чтобы он видел твои соски сквозь кружево. Чтобы знал, что ты готова ещё до того, как разденешься.

Трусики он просто отложил в сторону.

— Их сегодня не будет.

— Их никогда не бывает.

— Сегодня — особенно. — Он взял её за плечи и развернул к зеркалу. — Посмотри на себя. Ты красивая. Очень. И сегодня ты будешь... — он запнулся, подбирая слово.

— Шлюхой? — подсказала она. — Похотливой блядью? Училкой-извращенкой?

— Всем вместе, — сказал он, и его голос стал ниже. — И я хочу знать всё. Каждую деталь. Когда вернёшься — расскажешь мне. Всё.

— Обещаю.

— --

По дороге в школу

Она ехала в автобусе, сжимая бёдра, и чувствовала, как влага пропитывает ткань платья. Мысли крутились вокруг Игоря. Мальчик. Её ученик. Несовершеннолетний. Ему шестнадцать — столько же, сколько её старшей дочери. А она, сорокаоднолетняя женщина, мать троих детей, учительница с двадцатилетним стажем, собиралась сегодня...

«Я извращенка, — подумала она, и от этой мысли по телу пробежала дрожь — не отвращения, а чистейшего, острейшего возбуждения. — Училка-извращенка. Я старше его на двадцать пять лет. Я помню его ещё ребёнком — он пришёл в пятый класс, маленький, в очках. А теперь я собираюсь сосать его член. Пить его сперму. Давать ему трогать себя везде».

Она представила, как он смотрит на неё сквозь свои дурацкие очки. Как расстёгивает ширинку дрожащими пальцами. Как его член — юный, твёрдый, горячий — оказывается у неё во рту. И как она глотает его сперму — густую, терпкую, пахнущую юностью.

«Я шлюха, — подумала она про себя, пробуя это слово на вкус. — Извращенная блядь, которая ради своей похоти рискует всем! Если кто-то узнает, меня посадят. Мои дети останутся без матери. Моя карьера будет разрушена. И всё равно... всё равно я хочу этого. Больше, чем когда-либо».

Она чуть раздвинула ноги под платьем и почувствовала, как по бедру стекает капля. Она была мокрой весь день — с того самого момента, как проснулась. И знала, что будет мокрой до самого вечера.

«Он будет дрочить на моё обнажённое тело. И кончать. Кончать на мои сиськи, на мою жопу, в мой рот. Да. Я хочу его сперму. Размазывать её по всему телу, чувствовать её на языке, глотать её. Хочу, чтобы он трахал меня в рот и называл... называл кем-то. Может быть, мамой. Может быть, шлюхой. Не важно. Лишь бы он кончал. Лишь бы я чувствовала его вкус».

К тому моменту, как автобус подъехал к школе, она была на грани оргазма — просто от собственных мыслей.

— --

14:00. Кабинет истории

Игорь пришёл ровно в два. Постучал — всё так же тихо, неуверенно. Ольга открыла ему, заперла дверь на ключ и повернулась.

Он стоял перед ней — в той же дешёвой рубашке, которую она уже запомнила, такой милый в этих очках в тонкой оправе. Шестнадцать лет. Отличник. Тихоня. Девственник — во всём, кроме того, что она с ним уже делала. Он смотрел на неё с тем же обожанием и страхом, что и раньше.

— Садись, — сказала она, и голос её прозвучал ниже, чем обычно. — Сегодня будет особенный урок.

Он сел за первую парту. Она отошла к доске — у которой стояла для него голой уже дважды, — и начала раздеваться. Медленно. Пальцы нащупали верхнюю пуговицу платья.

— Смотри внимательно, — сказала она. — Первая.

Пуговица выскользнула из петли. Мелькнула ключица.

— Вторая.

Ещё. Теперь видна ложбинка между грудей.

— Третья.

Кружево лифчика показалось целиком. Соски — тёмные, уже напряжённые — просвечивали сквозь тонкую ткань.

— Четвёртая.

Платье соскользнуло с плеч и упало к её ногам. Она осталась перед ним в одном лифчике. Она потянулась к его застёжке.

— Снимать? Или остаться в нем?

Игорь судорожно кивнул, не отрывая от неё глаз. Ольга усмехнулась. Лифчик упал следом за платьем. Она осталась голой, туфли на маленьком каблуке можно было не считать за одежду. Впрочем их она тоже сняла. Игорь смотрел не дыша. Его грудь вздымалась часто-часто.

— Сегодня, — сказала Ольга, подходя к нему, — я разрешаю тебе больше. Гораздо больше. Дай мне свою руку.

Он протянул ей руку, она заметно дрожала. Ольга взяла е и положила на свою грудь. Тёплая ладонь легла на прохладную кожу, пальцы сжались.

— Сильнее, — сказала она. — Не бойся.

Он сжал крепче. Мял её груди, перебирал соски большими пальцами, гладил по кругу. Ольга застонала и запрокинула голову от удовольствия.

— Ртом, — скомандовала она. — Возьми в рот. Соси.

Он наклонился, обхватил её сосок губами. Неумело — но в этом неумении было что-то такое искреннее, такое юное, что Ольга чуть не кончила прямо там. Он посасывал, обводил языком, даже чуть прикусывал. Она запустила пальцы в его волосы и прижала к себе.

— Хороший мальчик... — прошептала она. — Очень хороший мальчик...

Он перешёл ко второй груди. Она дала ему ещё минуту, потом мягко отстранила.

— А теперь смотри.

Она отошла к доске и встала у неё так, как стоит учительница перед классом. Только голая. В одной руке — мел, другая рука на бедре. Она специально напрягла мышцы, чтобы тело выглядело более подтянутым. Потом повернулась спиной, прогнула поясницу, широко раздвинула ноги и медленно нагнулась.

— Видишь? — спросила она, не оборачиваясь. — Всё. Каждую дырочку.

— Да... — выдохнул он.

— Подойди ближе.

Он встал за её спиной — так близко, что она чувствовала жар его дыхания на своих ягодицах. Она раздвинула их руками, открывая ему анус и влагалище — мокрое, блестящее, пульсирующее.

— Нравится? — спросила она тихо, — Тебе нравится то что ты видишь?

Ей не требовался ответ. Ей нравилось выставлять себя так перед ним. Нравилось, что этот юный, милый мальчик видел её блядские дырки, истекающие соком от желания. Нравилось показывать себя. Свою пизду. И ей хотелось большего!

Ольга развернулась, встала на колени перед ним. Расстегнула ширинку. Его член вырвался наружу — твёрдый, как камень, с багровой головкой, с которой уже стекала капля смазки. Ольга провела по ней пальцем, поднесла к губам и облизала. Солоноватая. Терпкая. Юная.

— Я хочу его, — прошептала она. — Твой член. Твою сперму. В мой рот. Ты дашь мне её?

— Да... — он почти задыхался.

Она взяла его в рот. Медленно, с чувством. Язык обвёл головку, скользнул по уздечке, опустился ниже. Она сосала ему так, как сосала мужу утром — глубоко, мокро, с чавкающими звуками, которые наполняли пустой кабинет. Его пальцы вцепились в край доски позади неё. Она наращивала темп — всё быстрее, всё глубже, помогая себе рукой у основания. Она чувствовала, как он пульсирует во рту, как его тело напрягается, как дыхание становится рваным, как колени начинают дрожать. И когда он наконец кончил — ей в рот, обильно, с глухим стоном, — она проглотила всё и облизала губы.

— Вкусно. Очень вкусно. У тебя вкусная сперма.

Она встала и, не давая ему опомниться, легла на учительский стол. Спиной на холодную столешницу. Раздвинула ноги, поставила ступни на край стола.

— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Иди сюда. Я научу тебя, как ласкать женщину. По-настоящему.

Он подошёл неуверенно, всё ещё дрожа после оргазма. Ольга взяла его за запястье и поднесла его ладонь к своей промежности.

— Вот здесь, — она провела его пальцами по складкам, задерживаясь на клиторе, — это клитор. Самое чувствительное место. Трогай его. Круговыми движениями. Нежно. Как будто гладишь котёнка.

Он начал массировать — сначала слишком быстро, слишком сильно. Она поправила его, мягко направляя.

— Медленнее. Вот так. Да... Теперь добавь палец. Один. Внутрь. Найди шероховатую точку на передней стенке. Вот здесь. Теперь массируй её, пока продолжаешь ласкать клитор.

Он старался, и его старание было трогательным до слёз. Юный, неопытный мальчик, который ещё недавно даже не мечтал прикоснуться к женщине, а сегодня массирует клитор своей учительнице. Её возбуждение зашкаливало.

— Теперь язык, — скомандовала она. — Лижи меня языком. Так же, как пальцами.

Он опустился на корточки и припал лицом к её промежности. Язык — тёплый, влажный — коснулся клитора. Она громко застонала и схватилась за край стола. Он лизал её — неумело, но усердно, — и каждое движение его языка отдавалось волной наслаждения.

— Да... вот так... продолжай... — она задышала чаще. — Я сейчас...

Она кончила с громким стоном, который разнёсся по пустому кабинету. Её бёдра сжались вокруг его головы, тело подалось ему навстречу, и она замерла на несколько секунд, дрожа и содрогаясь.

Потом сползла со стола. Игорь, ещё не отдышавшись, смотрел на неё снизу вверх — лицо мокрое, очки запотели. Она взяла салфетку и вытерла его.

— Ты молодец, — сказала она. — Очень способный ученик. А теперь... — она снова опустилась на колени, — иди сюда. Я хочу ещё.

Он был готов снова — молодость. Она взяла его член в рот.

— Расскажи мне, — прошептала она, отрываясь на секунду. — О чём ты фантазируешь? Что самое грязное, о чём ты думаешь, когда дрочишь?

— Я... — он запнулся.

— Говори. Я не осужу. Мы с тобой далеко зашли. Очень далеко. Здесь нет секретов.

— Я... — он закрыл глаза, — я однажды... несколько раз... брал мамины трусики. Из корзины для белья. Они пахли ею. И я... дрочил на них. Представлял, что это она... ну, вы понимаете...

— О, — Ольга усмехнулась и медленно обвела головку языком. — Ты дрочишь на свою мать? Вот это поворот.

— Я не... я не специально... это просто...

— Тише, — она взяла его глубже в рот. — Я не осуждаю. Просто удивлена. И возбуждена! Закрой глаза.

Он закрыл. Она снова заскользила губами по его стволу. Потом оторвалась и сказала:

— Представь, что это она. Что это мама сосёт твой член.

Игорь судорожно вздохнул. Она снова взяла его в рот и начала двигаться — медленно, ритмично.

— Мама... — выдохнул он.

Это слово ударило её куда-то глубоко. Перед внутренним взором вспыхнула картина: Алёшка. Её сын. Его маленькое, невинное лицо. Его светлые волосы. Его голос: «Мама, я соскучился». Как он звонит ей, а она в это время мастурбирует под столом. А теперь... теперь она представляет, что это он стоит перед ней. Как его член — не детский, но всё ещё юный — оказывается у неё во рту. Как он шепчет: «Мама... мама...» — и кончает.

— Мама... — снова выдохнул Игорь, и Ольга почувствовала, как по её собственному телу пробегает судорога. «Извращенка, — пронеслось в голове. — Я настоящая извращенка. Представляю своего сына, пока сосу ученику. Я нарушаю все законы. Все моральные нормы. Все границы. И я... я кончаю от этого».

Она начала сосать быстрее. Игорь стонал, вцепившись в её волосы. Через минуту он кончил снова — ей в рот. Она проглотила всё, чувствуя, как по телу разливается тепло. Она представляла, что это Алёшка кончил ей в горло. И кончила сама — без всякой стимуляции, просто от этой мысли.

Потом встала. Вытерла рот салфеткой. Посмотрела на Игоря — раскрасневшегося, обессиленного, счастливого.

— Консультация окончена, — сказала она спокойно. — Ты хорошо поработал сегодня. Одевайся.

Он оделся, на негнущихся ногах подошёл к двери и обернулся.

— Спасибо, Ольга Андреевна.

— Пожалуйста, Игорь. Следующая консультация через неделю. Не опаздывай.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ольга осталась одна — голая, посреди кабинета истории, со следами спермы на языке и пульсацией внизу живота. Она подошла к доске, достала телефон и сделала несколько фото для мужа. У доски. На столе. Крупный план припухших губ. Влажные бёдра. Припухшие от поцелуев соски. На одном из снимков она провела пальцами по промежности, раздвинула губы — показывая, какой мокрой она была.

Отправила их Александру с короткой подпиской: «Это было горячо. Он кончил мне в рот дважды и лизал меня. Я позволила ему трогать всё. Я настоящая шлюха, Саша. Твоя жена — шлюха-извращенка! И знаешь что ещё? Самое извращенное! Я представляла нашего сына, когда он кончал мне в рот. Люблю тебя».

Нажала «Отправить», отложила телефон и прислонилась к доске. Ей нужно было отдышаться. Ей нужно было прийти в себя. Ей нужно было ехать домой — к мужу, который ждал её. Который хотел знать всё.

Она улыбнулась и начала одеваться.

— --

Среда, 8 июля

Инга

Среда прошла под знаком рутины. Инга работала над четвёртой картиной — муссовым тортом с зеркальной глазурью. Оставалась ещё одна, и можно будет везти всё в «Фазан» на согласование. Она торопилась, но не в ущерб качеству. Александр, заглянув в подсобку, сказал: «Не гони. Лучше на день позже, но безупречно». Она кивнула, но всё равно гнала. Ей хотелось закончить. Хотелось доказать себе и всем, что она справилась.

Вечером она вернулась домой. Тихо. Родители смотрели телевизор. Она приготовила ужин — простое рагу с курицей, — и села есть с ними. Мать спросила, как работа. Инга сказала: «Хорошо. Почти закончила». Отец хмыкнул, но ничего не сказал. И это «ничего» было почти поддержкой.

Потом она лежала в кровати и думала о родителях. О том, что когда-нибудь, возможно, ей придётся им сказать. О том, кого она любит. И о том, что это может разрушить хрупкий мир, который только-только начал устанавливаться. Но пока — тишина. Тишина которой не было очень много лет. И хотелось чтобы она продлилась подольше. Пусть пока Диана будет тайной. А потом... Будет потом!

— --

Алиса

Среда была днём, когда Алиса почти не выходила из комнаты. Она смотрела какой-то сериал, листала ленту, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Отец. Инга. Диана. Она мастурбировала — много, почти до изнеможения. И одновременно пыталась разобраться в себе.

Сначала — отец. Его взгляд. Его возбуждение. Как он смотрел на неё, когда она стояла голая в ванной. Она представляла, как он входит в неё — медленно, осторожно, как в первый раз. Как шепчет: «Алиса... мы не должны...» — но не останавливается. Эта фантазия была самой сильной, самой яркой, самой стыдной. И самой желанной.

Потом — Инга. Её губы. Её вкус. Она вспоминала сладость этого поцелуя. Алиса представляла, как целует её снова — но уже не в игре. Не на глазах у Дианы. Наедине. Как её руки скользят по худому телу, как она ласкает её грудь, как спускается ниже и...

Она кончила, думая об этом. И сразу после — чувство вины. Потому что Инга — девушка Дианы. И та сказала: «Я доверяю тебе». А она, Алиса, лежит тут и мастурбирует на неё.

И, наконец, Диана. Прикосновения во время массажа. Её пальцы, сильные и одновременно нежные. Её обнажённая грудь, прижавшаяся к спине. Её дыхание у затылка. Алиса думала: «А если бы это была не игра? Если бы Диана наклонилась и поцеловала меня?» И от этой мысли по телу бежали мурашки.

«Инцест, — думала она снова. — С отцом. С сестрой. Я больная».

Но внутри не было осуждения. Только вопросы.

— --

Диана

В среду Диана сдавала экзамен. Последний. Гражданское право — она знала его назубок, и билет попался лёгкий. Она ответила чётко, уверенно, получила «отлично» и вышла из аудитории с чувством, что гора свалилась с плеч.

Вечером, оставшись одна в комнате, она наконец позволила себе подумать о том, что откладывала всю сессию. Ревность. Вчера она пыталась разобраться в её причинах и теперь продолжала этот внутренний диалог.

«Страх потери? Да. Но не только. Я боюсь, что Инга однажды поймёт, что Алиса — это то, что ей нужно. Что я была только заменой, утешением, пока Алиса была недоступна. И я не смогу её винить. Я сама её так любила, что была готова быть заменой».

«Страх несоответствия? Тоже да. Алиса — яркая, уникальная. Я — обычная. Спортсменка, студентка, обычная. Просто люблю её. Этого достаточно?»

«Чувство собственничества? Я хочу, чтобы она была моей. Только моей. Но я знаю, что это неправильно. Инга не вещь. Я никогда не буду её ограничивать! Мне достаточно что она любит меня. Что она хочет быть со мной».

Она легла на кровать и закрыла глаза. «Я хочу, чтобы они обе были счастливы, — подумала она. — И я хочу быть частью этого счастья. Не единственной. Просто частью. Может, это и есть ответ».