Дисклеймер: История выдумана, все совпадения соучайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

9 июля, четверг. Утро. Кондитерская

Инга почти не спала. Всю ночь она ворочалась в кровати, прокручивая в голове одно и то же: сегодня она везёт картины в «Фазан». Четыре работы, на которые ушло две недели. Ушло бы больше, но ей так хотелось сделать это. Вдохновение гнало её вперед! Иногда она даже забывала про еду и отдых! Её первый настоящий заказ. Её имя, её репутация, её будущее. Она не имела права все испортить!

Она пришла в кондитерскую раньше всех, ещё до открытия. Разложила картины на столе, проверила каждую — целы ли углы, не смазалась ли краска. Александр застал её за этим занятием: она стояла над шоколадной сферой и хмурилась, подправляя что-то невидимое обычному глазу.

— Инга, всё идеально, — сказал он мягко. — Ты вылизываешь их уже который день. Нет предела совершенству! Пора отпустить.

— Я боюсь, — призналась она. — А вдруг Елене Викторовне не понравится? Вдруг она скажет, что я не справилась? Вдруг...

— Тогда мы вернёмся и переделаем. Это работа. Это нормально. Ты же знаешь правило.

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает, — пробормотала Инга.

— Именно. Поехали.

— --

11:00. Ресторан «Золотой фазан»

Елена Викторовна приняла их в своём кабинете. Едва водя Инга увидела на стене свой рисунок, тот самый, с эльфийской королевой. Инга чуть покраснела. Управляющая разложила картины на большом столе и долго рассматривала каждую. Молчание тянулось мучительно, как зубная боль.

— Это, — сказала она наконец, указывая на муссовый торт с зеркальной глазурью, — великолепно. Живое. Глянцевое. То, что нужно. Это, — она кивнула на шоколадную сферу, — тоже прекрасно. Это и это — берём без вопросов. Но вот эта...

Она задержалась у четвёртой картины — тарта с карамелизированными персиками. Инга замерла.

— Она какая-то... тусклая. Вот здесь, — Елена Викторовна указала на персики, — цвета могли бы быть ярче. Сочнее. Чтобы зритель чувствовал вкус, а не только видел форму. Понимаете?

Инга кивнула. Губы её сжались в тонкую линию.

— Остальные три — принимаю. С восторгом. А эту — переделайте, пожалуйста. И мы договаривались на пять картин. Срок — до конца месяца. Успеете?

— Да, я хотела поскорее показать вам результат, — сказала Инга. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Чтобы понимать нравится вам или нет. И, видимо, поторопилась с этой. Я переделаю.

— Хорошо, — кивнула Елена Викторовна. — Времени много, не торопись. Мне важно качество!

Елена Викторовна открыла ящик стола и достала конверт.

— Здесь гонорар за три картины. За остальные — когда будут готовы.

Инга уставилась на конверт. Деньги, ради которых она работала весь месяц. Там должна быть большая сумма. Но что-то внутри неё противилось.

— Я... я не возьму, — сказала она. — Пока всё не будет закончено. Когда пятая будет готова — тогда.

— Инга, — мягко вмешался Александр, — ты имеешь право получить оплату за выполненную работу.

— Я знаю. Но я не хочу брать аванс. Я еще не закончила работу! Мне так спокойней работается.

Елена Викторовна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом убрала конверт обратно в стол.

— Ну раз вам так спокойнее, – Елена Викторовна мягко улыбнулась. — Мне главное качество. Первые три — великолепны. Уверенна что оставшиеся будут на том же уровне.

В машине Инга молчала. Александр не торопил. Он знал: ей нужно время, чтобы успокоиться, придти в себя.

Наконец, когда они уже подъезжали к кондитерской, она тихо сказала:

— Я всё испортила.

— Ты не испортила, — ответил он. — Три картины приняты с восторгом. Ты слышала, что она сказала? «Великолепно»! Это успех, Инга.

— Но четвертая...

— Она просто требует доработки. Это нормально. Это не провал. Это работа. Ты переделаешь персики, сделаешь их ярче, и всё будет идеально. Ты справишься. Ты всегда справляешься.

Инга кивнула, но в груди всё равно сидел холодный ком. Ей казалось, что она всех подвела. Что Елена Викторовна разочарована. Что Александр просто утешает её из жалости. Что она бездарна и этот заказ — случайность.

Она достала из рюкзака карандаш и набросала на клочке бумаги несколько линий — персики, свет, блик. Нужно больше цвета. Больше жизни. Она переделает. Она докажет.

Но сначала — домой. Сегодня ей нужно было побыть одной.

— --

9 июля, четверг. Вечер. Дом

Алиса ждала этого момента несколько дней. Она снова осталась одна — Александр ещё не вернулся, Ольга задерживалась на работе, девочек не было. Идеальные условия.

Она стояла в ванной и смотрела на своё отражение в зеркале. Голая. Сердце колотилось в предвкушении. Она собиралась сделать это снова — но теперь по-другому. Не случайно. Не с притворным испугом. Она хотела, чтобы он не просто увидел её. Она хотела, чтобы он не смог уйти.

В прошлые разы он смотрел — и уходил. Она видела его возбуждение, но каждый раз он находил в себе силы отвернуться, сказать что-то нейтральное и закрыть дверь. Сегодня она не даст ему такой возможности. Сегодня она заставит его заговорить.

Она рассчитала время до минуты. Он должен был вернуться около восьми. Она стояла у двери ванной, прислушиваясь. И когда в замке повернулся ключ — она выдохнула и пошла.

Она вышла в коридор полностью обнажённой — не в полотенце, не в халате, а голой, в каплях воды после душа. Волосы мокрые, прилипшие к плечам. Соски напряжены от холода и возбуждения. Она шла медленно, босиком по ковровой дорожке.

Александр поднимался по лестнице. Он увидел её и замер. Сумка выпала из рук и с глухим стуком упала на ступеньки.

— Алиса... — только и смог выдохнуть он.

Она не ответила. Она сделала ещё шаг. Теперь между ними было не больше метра. Она стояла перед ним — полностью голая, без капли смущения, с прямым, немигающим взглядом.

— Папа, — сказала она. Голос её звучал тихо, но уверенно. — Можно я спрошу тебя как мужчину? Я красивая? Я возбуждаю тебя? Скажи мне.

Он не двигался. Она видела, как его глаза скользят по её телу — грудь, живот, гладкий лобок, бёдра. Видела, как часто поднимается его грудь. Видела, как натянулась ткань брюк.

— Я хочу знать, достаточно ли я красива, чтобы возбуждать мужчин. — продолжала она. — Мне нужно знать именно твоё мнение!

— Ты не понимаешь, что говоришь, — его голос был хриплым, чужим. — Ты моя дочь.

— Я понимаю. Я понимаю, что это неправильно. Что так нельзя. Я всё понимаю. Но только твое мнение имеет значение! Потому что... — она на секунду запнулась. —Потому что я люблю тебя. Не как отца. Как мужчину. Я хочу тебя! Ты самый желанный мужчина в моей жизни!

Он протянул руку — сам не зная зачем. Может быть, отстранить её. Может быть, прикоснуться. Ладонь замерла в миллиметре от её плеча. Алиса перехватила её и прижала к своей груди. Он не отдёрнул руку. Её сосок, твёрдый и горячий, упёрся в его ладонь.

— Алиса... — прошептал он. — Мы не можем...

— Можем. Здесь никого нет. Только ты и я. И я хочу, чтобы ты просто... не уходил. Хотя бы сегодня. Просто смотри на меня! Это для тебя! Моя нагота... Только для тебя! Смотри же! Трогай!

Он стоял перед ней, прижав ладонь к её груди, и внутри него рушились последние барьеры. Все эти недели он сдерживался. Все эти ночи он говорил себе: «Она твоя дочь, это нельзя, это преступление». Но сейчас, глядя в её голубые глаза — его собственные глаза, — он не мог найти внутри ни одного аргумента. Ни одного, который не разбивался бы о её тихое «я люблю тебя».

— Ты не представляешь, что ты делаешь, — сказал он. — Это изменит всё.

— Я хочу, чтобы изменилось. Я давно готова к этим изменениям! — она глубоко вдохнула и он почувствовал как дрожит её тело. — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что все как обычно. Я хочу, чтобы ты был честен со мной. И с собой. Ты хочешь меня?

Молчание. Бесконечно долгое.

— Да, — сказал он наконец.

— Тогда не уходи.

— Я не могу! — прошептал он, но не сдвинулся с места.

— --

Спальня Александра и Ольги. Поздний вечер

Ольга вернулась домой около десяти. В доме было тихо. Алиса, кажется, была у себя. Александр сидел на кровати в спальне — не читал, не смотрел телевизор, просто сидел и смотрел в стену. Она сразу поняла: что-то произошло.

— Саш? — она села рядом. — Что случилось?

Он долго молчал. Потом повернулся к ней и сказал — глухо, будто через силу:

— Сегодня... Алиса вышла из ванной. Голая. Нарочно. Она сказала, что знает, что я её хочу. Что хочет меня. И она... Я трогал её, Роль. Трогал её грудь! Ласкал её! А она стояла передо мной и просила... просила не уходить. Она хотела чтобы я взял её! Как женщину. Как любовницу.

Ольга положила ладонь на его руку.

— Что было дальше?

— Ничего. Я ушёл. Нашел в себе силы остановить это безумие. Но... — он стиснул зубы, — я не хотел уходить. Я хотел остаться. И... — он сжал пальцы, будто на ладони всё ещё горел след, — Я до сих пор чувствую это. Жар её груди. Оль, я не знаю, что делать. Это перешло черту. Или сейчас перейдёт. Я не могу больше притворяться. Она знает. И она не ребёнок. Она сама...

— Саш.

Ольга взяла его лицо в ладони и повернула к себе. Её глаза смотрели на него без осуждения — только с пониманием и странной, тёмной нежностью.

— Я знаю. Я все знаю. И... Я не осуждаю тебя. Наоборот...

— Что значит «наоборот»?

Ольга помолчала. Потом сказала — тихо, но твёрдо:

— Я тоже фантазирую. Ты знаешь. Об Игоре. О других. Но есть кое-что, чего я не говорила. Я думаю об Алёшке. Когда он звонит, когда я говорю с ним... я трогаю себя. Представляю его. Его лицо. Его голос. Иногда я представляю, что это он у меня между ног. Понимаешь?

Александр замер. Ольга продолжила:

— Я извращенка, Саш. Училка-извращенка. Я трахаюсь со своим учеником и фантазирую о собственном сыне. И сегодня, когда Игорь кончил мне в рот, я представляла, что это он. Наш Алёшка. Ты не один такой. Мы оба извращенцы. И я не хочу, чтобы ты мучился. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы оба были счастливы. И наши дети... насколько это возможно.

— Ты понимаешь, что мы перешли черту? — спросил он хрипло. — С обеих сторон.

— Понимаю. И не хочу возвращаться. Мы не делаем им больно. Мы не насилуем их. Алиса сама пришла к тебе. Игорь сам пришёл ко мне. Это их выбор. Может быть, мы извращенцы. Но и они тоже! Если мы будем врать себе - к кому от этого станет лучше?

Он долго смотрел на неё. Потом молча сжал ее руку. Груз его извращенных желаний давил на плечи, но теперь он был под его гнетом не один. И так было легче.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. И Алису. И Диану. И Ингу. И Алёшку. Всех вас люблю. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя чудовищем. Ты не чудовище. Ты человек. Мы вместе.

Она обняла его. Он уткнулся лицом в её плечо. Они сидели, держась друг за друга, и никто из них не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня они были не одни.

— Хочешь пофантазировать о ней? — рука Ольги расстегнула его ширинку и высвободила член.

— Оля... — простонал он. — Ты уверена?

— Абсолютно. — Она поцеловала его. Медленно, глубоко, с тем жаром, от которого его член стал твёрже камня. Её рука двигалась по нему вверх-вниз. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Думай о ней. Представляй её. Расскажи мне, какая она была. Что ты чувствовал.

— Она была... — он закрыл глаза и провёл ладонью по спине Ольги, но перед его внутренним взором стояла другая — молодая версия Ольги, но с его глазами и розовыми волосами. — Мокрая. Капли воды стекали по её плечам. Её соски были твёрдыми от возбуждения и касались моей ладони. И она прижалась ко мне — вся, целиком. Её грудь упёрлась в мою рубашку. Я чувствовал жар её тела сквозь мокрую ткань. И когда я сжал её ягодицы... они были такими упругими. Такими нежными...

Ольга застонала, насаживаясь ртом на его член. Её собственное возбуждение взлетело до предела от этих слов.

— Что ещё? — прошептала она. — Расскажи.

— Она прошептала: «Я хочу тебя». И потянулась к моему ремню. Её пальцы дрожали. Она была готова...

— Ты хотел, чтобы она сделала это? — Голова Ольги задвигалась быстрее, насаживаясь на член мужа, иногда выпуская его изо рта, чтобы задать вопрос.

— Да. Хотел. Очень.

— Ты хотел, чтобы наша дочь сосала твой член? Хочешь кончить ей в рот? Накормить её своей спермой!

— Да... — простонал он.

Александр кончил — глубоко в её горло с громким, почти звериным рыком. Ольга, проглотив всё до последней капли, кончила следом, прижимаясь щекой к члену мужа. Потом они лежали в темноте, обнявшись, и молчали. За окном шумели деревья. Наконец Ольга тихо сказала:

— Это странно, но я люблю тебя ещё больше.

— А я тебя!

И Александр впервые за долгое время улыбнулся — не вымученно, не через силу, а по-настоящему. Потому что он больше не был один на один с этими темными желаниями. И они уже не кажутся ему такими отвратительными.

— --

9 июля, четверг. Вечер. Комната Алисы

Алиса стояла голой в своей комнате и смотрела на своё отражение. Боже, она это сделала! Она стояла голой перед отцом и призналась что хочет его! Хочет как мужчину! Она закрыла глаза, вспоминая что только что произошло.

— Алиса... — отец попытался отстраниться, но ладонь будто прилипла к её коже. Её сосок, твёрдый и горячий, упирался ему в самую середину ладони, обжигал, сводил с ума. — Ты не понимаешь. Это неправильно. Так не должно быть. Ты моя дочь. Родная дочь. Если кто-то узнает...

— Никто не узнает, — перебила она твёрдо. — Понимаю, что это неправильно. Понимаю, что это извращение, по мнению общества. Понимаю, что мама может не простить. Я понимаю всё. И мне всё равно. Я хочу этого!

— Как тебе может быть всё равно? — он смотрел на неё с отчаянием. — Это же инцест... Это... Это разрушит нашу жизнь, Алиса. Ты понимаешь?

— Понимаю. И поэтому никто не узнает. Это будет нашей тайной. Только ты и я.

Он попытался что-то сказать, но она снова перебила:

— Я хочу тебя, папа. Я мечтаю о тебе с восьми лет. С тех пор, как увидела тебя голым с момой. Ваш секс. Я тогда не понимала, что это значит. Просто запомнила. А потом, когда стала старше... Я не могу думать ни о ком другом. Только о тебе. Каждую ночь я представляю тебя. Я трогаю себя, представляя твои руки. Твой голос. Твой... — она опустила глаза, и лёгкий румянец наконец тронул её щёки. — Я хочу тебя. По-настоящему. И я сделаю для тебя всё. Всё, что ты захочешь. Любую твою фантазию. Я буду очень послушной. Очень. Только... возьми меня.

С этими словами она прижалась к нему. Её обнажённое тело — тёплое, мокрое, нежное — прильнуло к его груди. От неё пахло шампунем, мылом и чем-то неуловимо родным. Его руки — будто сами собой — скользнули по её спине. Ладони прошлись по позвоночнику, по лопаткам, спустились ниже. Он чувствовал её кожу — бархатистую, гладкую, влажную. Его пальцы легли на её ягодицы — упругие, округлые, идеально помещающиеся в ладони. Он сжал их, и она тихо застонала, прижимаясь ещё сильнее. Её грудь расплющилась о его рубашку. Её бёдра прижались к его бёдрам. Она была так близко — вся, целиком, доступная, согласная.

— Алиса... — простонал он.

— Да, папа. Вот так. Дотронься до меня. Я вся твоя.

Его пальцы сжались крепче, вминаясь в нежную плоть её ягодиц. Она подалась бёдрами вперёд, и он почувствовал жар её лобка сквозь ткань брюк. Она была готова. Она была мокрой — он чувствовал это даже через одежду. Её губы приоткрылись, дыхание участилось. Она потянулась к его ремню. И в этот момент — когда её пальцы уже коснулись пряжки, когда она уже была готова опуститься на колени перед ним, — он отстранился.

Резко. С силой.

— Нет, — сказал он. — Я не могу. Пока не могу. Я ещё не готов переступить эту черту.

Она замерла. Её руки повисли в воздухе. Глаза — голубые, такие же, как у него, — наполнились слезами. Но она не заплакала. Просто стояла, голая, перед ним, и смотрела. Он отступил на шаг, потом на другой. Развернулся — и пошёл по коридору прочь.

— Я всегда готова для тебя, папа, — сказала она ему в спину. Голос её дрожал, но был твёрдым. — Только попроси. И я всё сделаю. Всё, что ты захочешь. Всё.

Он замер. Медленно обернулся. Она стояла всё так же — прямая, голая, с высоко поднятой головой. Капли воды ещё блестели на её плечах. В мягком свете коридорной лампы она казалась почти призрачной — и одновременно самой реальной вещью в его жизни. Его взгляд снова скользнул по её телу: по груди с розовыми сосками, по изгибу талии, по гладкому лобку, по бёдрам. Он впитывал этот образ — и ненавидел себя за это. И желал её так, что зубы сводило.

Он отвернулся и ушёл. Алиса осталась одна в коридоре. Она постояла минуту, потом медленно пошла в свою комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом. Он сказал «да». Когда она спросила, привлекает ли она его, — он сказал «да». Он прикасался к ней. Его ладони сжимали её грудь, гладили спину, мяли ягодицы. Он хотел её. Она видела это. Чувствовала.

Алиса открыла глаза и вновь посмотрела на своё отражение. Он ушёл, и всё же... Он сказал «пока не готов». Не «никогда». Не «этого не будет». «Пока». Это слово горело внутри неё, как уголёк. Она легла на кровать и запустила руку между ног. Пальцы скользнули по влажным складкам, и она застонала. Она была мокрой — давно, с того самого момента, как вышла из ванной. Сейчас она представляла его — не уходящего, а остающегося. Как он оборачивается, возвращается, прижимает её к стене, входит в неё. Как шепчет: «Алиса... моя девочка...» Она кончила с громким, протяжным стоном, который не стала сдерживать. Он всё равно был в другом конце дома. И, может быть, услышал. Может быть, нет. Но ей было всё равно. Она лизнула собственные пальцы, всё ещё дрожа после оргазма, и прошептала в темноту:

— Я дождусь тебя, папа. Я всегда готова.

— --

10 июля, пятница. Кондитерская

Инга пришла рано. Александр и Катя уже занимались утренней выпечкой, на неё почти не обратили внимания — знали, что не нужно. Она сразу прошла в подсобку, в свой угол, и разложила на столе испорченную картину. Персики действительно были тускловаты по сравнению с остальными работами. Она долго смотрела, пытаясь понять, что именно не так. Цвет был правильный — она помнила тот десерт, помнила, как свет играл на карамелизированной поверхности. Но на картине свет не играл. Не хватало жизни.

Она достала чистый лист. Решила: начнёт заново. Не будет переделывать старую — сделает новую, с нуля, с другим композиционным решением. Тот же тарт, но в другом ракурсе. Она углубилась в работу, и время потекло незаметно.

К обеду она встала размяться и вышла в кухню за чаем. Катя как раз украшала пирожные.

— Что это? — спросила Инга, глядя, как та лёгким дуновением с кончика ножа наносит золотистый порошок на шоколадные трюфели.

— Кандурин. Пищевой краситель. Золото. Видишь, как блестит?

Инга смотрела заворожённо. Кандурин ложился тончайшим слоем и мерцал в свете ламп.

— А он только на шоколад ложится?

— На что угодно. Хоть на крем, хоть на глазурь. Мы его ещё с гелем смешиваем для блеска. Вон тот глянец видишь? Это гель с блёстками.

Инга вдруг замерла. В голове вспыхнула идея.

— Можно я возьму немного?

Она вернулась в подсобку, схватила забракованную картину и начала экспериментировать. Кандурин — сухой — дал на бумаге слишком слабый эффект. Но когда она смешала прозрачный глянцевый лак с мельчайшими прозрачными блёстками и начала наносить его тонкой кистью на персики, что-то произошло. Лак подсыхал, и персики начинали блестеть. Не крикливо, не по-детски. А так, как блестит настоящий карамелизированный персик, только что политый сиропом. Аппетитно. Живо.

— Ничего себе, — прошептала она, подсвечивая картину фонариком в телефоне. При определённом угле освещения тарт выглядел трёхмерным. Казалось, его можно взять и съесть.

Она позвала Александра. Тот пришёл, посмотрел и долго молчал.

— Как ты это придумала?

— Увидела, как Катя украшает пирожные, и поняла, что блеска не хватает. Оказывается, проблема была не в цвете. В текстуре.

— Вот так делаются интереснын открытия, — сказал Александр. — Случайно.

— Я всё равно сделаю новую. Чтобы у Елены Викторовны был выбор, какую брать. А эту... эту можно будет оставить здесь. Если хотите.

— Конечно, хочу. Повесим там где был лимонный тарт.

Инга улыбнулась и вернулась к работе, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не просто исправила ошибку. Она придумала что-то новое. И это было лучшее чувство на свете.

— --

11 июля, суббота. Кондитерская «Сладкий дом»

Инга снова пришла рано. Город ещё тонул в серой утренней дымке, а ей не терпелось закончить работу. Александр уже возился с тестом — сегодня у них с Катей была большая партия пирожных для ресторанов. Инга поздоровалась, завязала фартук и ушла в подсобку.

Переделанная картина стояла на мольберте — тарт с карамелизированными персиками. Вчера она экспериментировала с блёстками, смешивала лак, пробовала наносить его на отдельный лист. Сегодня нужно было решиться и сделать окончательный вариант. Руки дрожали. Но вместе со страхом было предвкушение. Если у нее вс получится — это будет что-то волшебное!

В кухне гремели кастрюли. Александр работал молча, но то и дело поглядывал в сторону подсобки. Он представлял, как Инга сосредоточенно работает там над картиной, как хмурит брови, и не решался мешать.

— --

Школа, кабинет истории

Ольга сидела за столом, разбирая учебные планы, но мысли её были далеко — она думала о «консультации» с Игорем. Его губы на её груди. Его неумелые, но такие искренние прикосновения. Как он кончил ей в рот. Вкус его спермы. И разговор с мужем о том что они оба извращенцы.

Она отложила ручку и сжала бёдра. Под юбкой, как обычно, ничего не было. Пальцы сами потянулись вниз. Она уже была мокрой — от своих мыслей.

В коридоре послышались шаги — кто-то из коллег прошёл мимо. Ольга замерла, но руку не убрала. Наоборот, чуть раздвинула ноги и начала мастурбировать — медленно, с вызовом раздвинув ноги в сторону двери. Ей нравилось это ощущение опасности. Она представила, что за дверью стоит не коллега, а ученик. Что он приоткрывает дверь и видит её — учительницу, которая трогает себя прямо за рабочим столом.

«Ты хочешь, чтобы я продолжала?» — спросила она мысленно, представляя Игоря. «Да, Ольга Андреевна. Пожалуйста». И она продолжала. Доводила себя до оргазма, представляя, как он смотрит, как дрочит на неё, как потом входит в неё — по-настоящему. Она ещё не позволяла ему этого. Но теперь, после разговора с мужем, знала: скоро позволит.

Оргазм накрыл её быстро. Она закусила губу, глуша стон, и откинулась на спинку стула. Несколько секунд сидела, приходя в себя. Потом поправила юбку и как ни в чём не бывало вернулась к учебным планам. Но мысли уже складывались в план: следующая встреча с Игорем. Может быть, завтра? Или в пятницу? Она напишет ему когда решит.

— --

Дом, комната Алисы

Алиса проснулась поздно и долго лежала в кровати, глядя в потолок. Вчерашний вечер всё ещё стоял перед глазами. Она, голая, в коридоре. Отец, замерший перед ней. Его ладонь на её груди. Его пальцы, сжавшие её ягодицы. И го уход.

«Я всегда готова для тебя, папа».

Она повторила эти слова про себя и почувствовала, как внутри снова разгорается жар. Он хотел её. Она видела. Но он снова ушёл. Почему? Страх? Мораль? Как все сложно...

Она взяла телефон и открыла переписку с «Андреем». За последние дни их диалог стал для неё чем-то вроде дневника — она писала ему то, что не могла сказать никому другому.

«Я вчера снова попробовала. Он прикоснулся ко мне. По-настоящему. Но потом ушёл. Я не знаю, что мне делать. Я хочу его так сильно, что мне кажется — я сойду с ума».

Ответ пришёл не сразу:

«Ты должна быть терпелива. Ему нужно время, чтобы принять это. Он боится. Но он хочет тебя — ты сама это видела. Не сдавайся. Но не дави».

Алиса перечитала сообщение и улыбнулась. «Андрей» всегда находил нужные слова. Он был тем единственным человеком, перед которым она могла быть собой. Которому была готова доверить свои самые темные секреты. Может быть, однажды они встретятся по-настоящему ?

Она открыла другой чат — с Олегом и Машей. Они тоже писали ей сегодня утром: «Как ты? Ты давно не писала. Мы волнуемся». Алиса ответила: «Я в порядке. Все очень сложно, а вчера был особенно трудный день, но я справлюсь». Маша прислала смайлик-сердечко. Олег добавил: «Мы с тобой. Всегда».

Алиса отложила телефон и потянулась. Она не знала, когда решится на следующий шаг. Но знала точно: она не отступится. Она заставит его перестать бояться. Чего бы это ни стоило.

— --

Кондитерская, позже

Диана пришла в кондитерскую ближе к обеду. Сессия наконец закончилась, и у неё появилось свободное время. Она вошла в подсобку и остановилась на пороге.

Инга сидела за мольбертом, с кистью в руке, и сосредоточенно наносила последние штрихи на персики. Перед ней стояла та самая картина — тарт, который теперь, благодаря блёсткам и лаку, выглядел как настоящий. Сочный, сияющий, живой.

— Как дела? — тихо спросила Диана, чтобы не напугать.

Инга вздрогнула, но, увидев её, улыбнулась.

— Кажется, получается. Но я всё равно боюсь. Вдруг Елене Викторовне не понравится?

— Понравится, — Диана подошла и положила руку ей на плечо. — Ты гений. Я это знаю.

Инга вздохнула и отложила кисть.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. — Диана обняла её со спины и прижалась щекой к её волосам. — Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось — я горжусь тобой. И всегда буду гордиться.

Инга закрыла глаза и прижалась к ней. Тепло Дианы, её запах, её уверенность — всё это помогало. Успокаивало, как шум дождя.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты не представляешь, как это важно для меня.

— Представляю, — ответила Диана. — Поэтому я здесь.

Они постояли так ещё минуту. Потом Инга выпрямилась и взяла кисть.

— Я закончу сегодня. Обещаю! А надо будет — переделаю столько раз, сколько потребуется!

Диана поцеловала её в макушку и вышла, оставив её работать. Александр месил тесто. Он поднял глаза на дочь и спросил:

— Как она?

— Справится, — ответила Диана. — Я в неё верю.

Александр кивнул и ничего не сказал. Но в его глазах мелькнула гордость. Не только за Ингу — за дочь, которая умела поддерживать и любить. За то, какой она выросла. За то, что несмотря ни на что, их семья — странная, извращённая, полная тайн — оставалась семьёй.

— --

Вечер. Дом

За ужином все собрались вместе. Инга выглядела уставшей, но довольной — она закончила картину и теперь показывала фотографию на телефоне. Ольга хвалила, Алиса восхищалась, Александр молча кивал, но по его лицу было видно — он доволен.

Только сама Инга знала, как сильно она переживает за результат. Но когда Диана под столом нашла её руку и сжала, волнение отступило. Ненадолго, но отступило.

После ужина все разошлись по комнатам. Александр и Ольга — в спальню, где их ждал ещё один долгий, откровенный разговор. Алиса — к себе, чтобы почитать. Диана, хитро улыбнувшись Инге направилась в ванную. Оставшись в гостиной одна, Инга ещё раз посмотрела на фотографию готовой картины и довольно улыбнулась.

— Это не мазня, — прошептала она. — Это имеет ценность!

Она отложила телефон и, улыбнувшись, отправилась в ванную к Диане.

— --

12 июля, воскресенье. Утро. Комната Дианы

Инга проснулась в объятиях Дианы и долго лежала, глядя в потолок. За окном едва занимался серый рассвет, и капли дождя тихо барабанили по карнизу — монотонно, убаюкивающе. В комнате было тепло и тихо, только мерное дыхание Дианы за спиной нарушало эту утреннюю безмятежность. Рука Дианы, тяжёлая и тёплая, лежала на её животе — даже во сне она не отпускала её, будто боялась потерять.

Впереди был долгий рабочий день, не смотря на то что воскресенье. Инга мысленно перебирала дела: в кондитерской её ждали две картины для «Фазана», начатые накануне и требующие завершения. Эскизы меню, которые Александр попросил сделать к пятнице, а сегодня уже воскресенье. Но всё это казалось далёким и неважным по сравнению с теплом, которое разливалось по телу здесь и сейчас. В объятиях Дианы было так сладко, так уютно, что мысль о том, чтобы встать, казалась почти кощунством. Она чувствовала, как грудь Дианы прижимается к её спине, как её дыхание щекочет затылок, и не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда.

Диана пошевелилась, прижалась ближе, и её губы коснулись плеча Инги — легко, нежно. И от этого поцелуя Инга тихо застонала от удовольствия.

— О чём думаешь? — спросила она сонным, хрипловатым голосом, от которого у Инги по спине побежали мурашки.

— О тебе, — прошептала Инга. — Совсем не хочу, чтобы ты меня отпускала. Хочу целоваться.

Диана тихо рассмеялась и ещё раз поцеловала Ингу в плечо.

— Тогда иди сюда.

Она развернула Ингу к себе, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. В полумраке комнаты зелёные глаза Дианы казались почти чёрными, но всё равно тёплыми, родными, полными той особенной нежности, которую она приберегала только для Инги. Она наклонилась и поцеловала её — не торопясь, с чувством, будто пробовала на вкус. Инга ответила, и их губы встретились в долгом, глубоком поцелуе, от которого внутри что-то сладко заныло. Язык Дианы скользнул в её рот — сначала осторожно, потом настойчивее, и Инга застонала, запуская пальцы в рыжие волосы. Они были мягкими, чуть спутанными после сна, и пахли цитрусами.

— Ты такая сладкая, — прошептала Диана, отрываясь на секунду. — Я хочу целовать тебя ещё и ещё!.

— Целуй сколько хочешь, — ответила Инга и притянула её к себе снова.

Диана больше не сдерживалась. Она целовала её с той страстью, которая копилась всю ночь, пока они просто спали рядом. Её руки скользнули по обнаженному телу Инги. Прошлись по обнажённой спине, бедру и зацепились за трусики. Секунда и эта деталь гардероба полетела на пол. Инга осталась обнажённой, но ей не было холодно — тепло Дианы согревало лучше любого одеяла.

— Ты такая красивая, — прошептала Диана, и её ладони легли на плечи Инги, провели по ключицам, спустились к груди. Она касалась её с благоговением, с той особенной осторожностью, с какой прикасаются к самому дорогому. Её большие пальцы обвели соски — сначала один, потом второй, — и те мгновенно стали твёрдыми, напряжёнными.

— Диана... — выдохнула Инга.

— Что?

— Я хочу тебя. Очень.

— Я знаю.

Диана наклонилась и взяла её сосок в рот. Губы, язык, лёгкое прикусывание — Инга застонала громче и выгнулась навстречу, хватаясь за плечи Дианы. Одна рука Дианы гладила её живот, другая спустилась ниже — сначала по бёдрам, потом по внутренней стороне, туда, где было горячо и влажно. Пальцы раздвинули складки, и Инга всхлипнула.

— Ты уже мокрая, — прошептала Диана ей в шею. — Тебе нравится?

— Да... очень...

Диана начала двигать пальцами — медленно, круговыми движениями, лаская клитор. Она знала, как Инге нравится, знала каждую чувствительную точку, каждое прикосновение, которое заставляло её дышать чаще. И сейчас она использовала это знание со всей щедростью любящей женщины. Один палец скользнул внутрь — сначала только кончик, потом глубже. Инга застонала и подалась бёдрами навстречу.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста...

Диана ввела второй палец и начала двигаться в ритме, который Инга задавала своим дыханием. Её большой палец продолжал массировать клитор, а губы в это время целовали шею, плечи, грудь — везде, куда могли дотянуться. Инга чувствовала, как внутри нарастает удовольствие. Тело требовало разрядки, а разум умолял продлить эти ощущения. Эту сладкую пытку. Но Диана слишком хорошо знала тело Инги и его слабости. И слишком хотела почувствовать оргазм своей возлюбленной. Тело Инги выгнулось дугой, рот открылся в безмолвном крике, мышцы сжались вокруг пальцев Дианы, и несколько долгих секунд она просто дрожала, чувствуя, как оргазм прокатывается по ней волна за волной.

Когда спазмы стихли, она упала обессиленная, пытаясь отдышаться. Диана облизала пальцы, которыми ласкала Ингу, а потом обняла её, прижимая к себе.

— Теперь ты, — сказала Инга, когда дыхание выровнялось. — Я хочу сделать тебе хорошо.

— Ты уже сделала, — улыбнулась Диана. — Просто тем, что ты есть.

— Нет, по-настоящему. Иди сюда.

Она пересела, укладывая Диану на спину, и начала целовать её — шею, ключицы, грудь. Теперь была её очередь дарить наслаждение. Она спускалась всё ниже, покрывая поцелуями живот, бёдра, внутреннюю сторону ног. Диана застонала, запуская пальцы в её короткие волосы.

Когда Инга коснулась её языком, Диана задышала чаще. Инга ласкала её медленно, старательно, с той самоотдачей, с какой делала всё в последнее время. Язык двигался по кругу, обводя клитор, то надавливая, то ослабляя, и Диана стонала всё громче, её бёдра подрагивали, пальцы сжимались. Инга смаковала её вкус — солоноватый, мускусный, — и не могла оторваться, желая довести её до пика, желая дать ей столько же, сколько Диана дала ей.

Оргазм Дианы был сильным — она зажала себе рот подушкой, чтобы заглушить крик. Судорожно вцепившись в волосы любимой и содрогаясь всем телом, она прижимала её голову к своей промежности. Инга лизала её ещё и ещё, не давая упасть с этой вершины слишком быстро. Когда всё закончилось, они лежали, обнявшись, мокрые от пота, и молчали.

За окном всё так же шумел дождь. В доме было тихо — остальные ещё спали.

— Мне пора, — прошептала Инга. — Картины сами себя не нарисуют.

— Знаю, — Диана поцеловала её в лоб. — Но вечером ты вернешься ко мне. Договорились?

— Договорились.

Инга нехотя выбралась из постели, натянула джинсы и толстовку — ту самую, с «Король и Шут», которую подарила Алиса. Диана смотрела на неё, приподнявшись на локте, и улыбалась.

— Что? — спросила Инга.

— Ничего. Просто любуюсь тобой.

Инга покраснела, наклонилась, поцеловала её в последний раз — легко, почти невесомо — и выскользнула за дверь. Впереди был долгий рабочий день. Но внутри, под слоем усталости и тревоги о предстоящей работе, горело тепло. Тепло любви. Тепло дома.

— --

12 июля, воскресенье. Раннее утро. Спальня Александра и Ольги

Александр проснулся от шума дождя. Ольга ещё спала, отвернувшись к стене, и её дыхание было ровным и спокойным. Он лежал на спине, глядя в потолок, и думал об Алисе. Снова.

Он вспоминал как она стояла перед ним — голая, с мокрыми после душа волосами, прилипшими к плечам, с каплями воды на груди. «Я тебя привлекаю, папа?» — спросила она, и он не смог соврать. Словами он ничего не сказал, но его тело выдало его с потрохами! Она взяла его руку и прижала к своей груди — горячей, с твёрдым соском, упирающимся в ладонь. Прижалась всем телом, и его пальцы гладили её спину, сжимали ягодицы — упругие, нежные, идеально помещающиеся в ладони. Она хотела пойти дальше, потянулась к ремню, готовая встать на колени, — а он отступил. Сказал что пока не готов и ушёл. В его голове все ещё звучали её слова — «Я всегда готова для тебя, папа. Только попроси».

Он до сих пор чувствовал её тепло на ладонях. До сих пор видел её перед собой — обнажённую, дрожащую не от холода, а от возбуждения. До сих пор помнил, упругость её груди, гладкость её бедра, её стон, когда он сжал её ягодицы. И каждый раз, когда он вспоминал это, член твердел — до боли, до ломоты, до желания немедленно встать, пойти к ней, разбудить и...

Но он не шёл. Что-то держало его. Страх? Да. Страх, что это разрушит семью, что Ольга, даже зная и одобряя, в глубине души не простит. Страх, что Алиса, при всей её браваде, не до конца понимает, на что идёт — ей шестнадцать, она его дочь, и даже если она хочет этого сейчас, что будет потом, через год, через пять лет? Страх перед осуждением — это совращение родной дочери! Это позор, презрение друзей и близких, конец всему. И, наконец, самый глубинный страх — страх перед самим собой. Перед тем, кем он стал. Перед тем, что он, взрослый мужик, отец троих детей, хочет трахнуть собственную дочь. И не просто хочет — готов. Ольга дала добро, и это сняло последний барьер снаружи. Но внутри барьер остался. Потому что даже если жена не против, даже если сама Алиса готова, — есть что-то ещё. Что-то, что шепчет: «Не смей. Это твоя кровь. Ты не имеешь права».

И в то же время — желание. Оно никуда не делось. Каждую ночь, ложась спать, он прокручивал в голове эту сцену, представляя, что не остановил её. Что позволил ей расстегнуть ремень. Что она встала на колени, взяла в рот — неумело, но старательно, — и смотрела на него снизу вверх. «Я всё для тебя сделаю» — эти слова взрывали мозг Он представлял, как входит в неё — медленно, потому что она ещё девственница, — и как она шепчет: «Папа...» И от этих мыслей он мастурбировал в душе, как подросток, и ненавидел себя за это, и всё равно не мог остановиться.

А вчера он сделал кое-что ещё. Вчера, как «Андрей», он написал ей — после того, как она рассказала о своей провокации. «Ты должна быть терпелива. Ему нужно время, чтобы принять это. Он боится. Но он хочет тебя — ты сама это видела. Не сдавайся. Но не дави». Он написал это самому себе — нет, ей, но на самом деле себе. Он, отец, который боится переступить черту, советовал своей дочери не сдаваться и быть терпеливой с ним же. Какая извращённая, многослойная ложь. Теперь Алиса будет ждать. Она не будет давить — он сам попросил её об этом. Значит, инициатива теперь за ним. Если что-то случится — это будет его решение. Его шаг. Его ответственность.

Готов ли он? Прямо сейчас — нет. Но он чувствовал, что стена, которую он выстроил между собой и Алисой, истончается с каждым днём. Ольга, сама того не зная, разбирала её по кирпичику — своими признаниями, своим одобрением, своей собственной извращённостью, которую она больше не скрывала. «Мы оба извращенцы», — и это было чертовски верно! Он был полностью с этим согласен. Они оба. И, возможно, Алиса — тоже. Яблоко от яблони.

Он повернулся на бок и посмотрел на спящую жену. Её светлые волосы разметались по подушке, лицо было спокойным и умиротворённым. Она не осуждала его. Она понимала. Она сама фантазировала об Алёшке — их восьмилетнем сыне. И это знание, которое должно было бы ужаснуть, наоборот, странным образом успокаивало. Они в одной лодке.

Он перевёл взгляд на дверь. Где-то там, в соседней комнате, спала Алиса. Она ждала его. И он знал, что однажды — может быть, скоро — он перестанет бояться. И тогда всё изменится. Потому что остановиться он уже не мог. Оставалось только принять это.

— --

12 июля, воскресенье. День. Дом

После того как Инга уехала в кондитерскую, а Ольга с Александром отправились по каким-то своим загадочным делам, переглядываясь с теми самыми улыбками, значение которых Алиса давно научилась расшифровывать, дом опустел. Диана и Алиса остались вдвоём. За окном светило солнце — особенно яркое после утреннего дождяпю — и в гостиной было светло, лениво и немного душно. Диана, всё ещё в приподнятом настроении после утреннего секса, плюхнулась на диван, закинула ноги на подлокотник и блаженно потянулась.

— Ну что, мелкая, — сказала она, подмигивая, — сессия сдана, девушка любит, лето впереди. Предлагаю это отпраздновать. Может, в кино? Или просто пойдём, поедим мороженого? Я угощаю.

Алиса стояла у окна, глядя на улицу, и на её лице блуждала та самая улыбка, которую она научилась надевать за последние дни — лёгкая, беззаботная, чуть насмешливая. Маска. Под ней скрывалось совсем другое.

— Идём, — сказала она, оборачиваясь. — Мороженое — это я обожаю! Особенно когда угощают.

Она заставила себя говорить обычным тоном, и ей это почти удалось. Почти.

Они оделись легко — летние платья, босоножки, — и вышли в солнечный день. Алиса шла рядом с сестрой и думала о том, какая Диана сегодня красивая. Зелёное платье оттеняло рыжие волосы, которые она сегодня распустила, и те сияли на солнце, как осенние листья. Двигалась она легко, уверенно, и улыбка не сходила с лица — та самая улыбка, которая появлялась у неё только после того, как они с Ингой проводили время вдвоём. Довольная. Сытая. Счастливая. Алиса смотрела на неё и чувствовала внутри что-то непонятное. Не ревность — или не совсем ревность. Скорее тоска. Тоска по той ясности, которая была у Дианы. Диана знала, кто она. Диана знала, кого любит. А Алиса...

Алиса запуталась в трёх соснах. Отец. Инга. Диана. Три человека, к которым её тянуло с разной силой, но одинаково запретно. Отец — это был инцест. Инга — это была девушка, а она, Алиса, всегда считала себя гетеро, и то, что случилось... Тот поцелуй, от которого у неё до сих пор горели губы, перевернул всё с ног на голову. А теперь ещё и Диана. Её собственная сестра. Ещё один инцест. Ещё одна грань, которую она, кажется, была готова переступить, не задумываясь.

Они сидели в кафе-мороженом, и Алиса ковыряла ложечкой фисташковый шарик, почти не чувствуя вкуса. Диана что-то рассказывала — кажется, про экзамен, про то, как строгий профессор чуть не засыпал, пока она отвечала, — и Алиса смеялась в нужных местах, кивала, вставляла реплики. Но мысли её были далеко.

«Как она двигается, — думала Алиса, глядя, как сестра поправляет волосы. — Как она улыбается. Как солнечный свет играет на её веснушках. Я смотрю на неё и хочу... Что? Прикоснуться? Поцеловать? Чтобы она посмотрела на меня так же, как на Ингу? Чтобы я была для неё не просто сестрой, а...»

Она оборвала мысль и мысленно обозвала себя извращенкой. Это помогало — ненадолго. Минуту-другую она могла убеждать себя, что всё это ерунда, что это просто гормоны, что это пройдёт. Но потом Диана снова смеялась, или наклонялась, или просто смотрела на неё, и всё возвращалось.

— Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметила Диана, отставляя стаканчик. — Всё в порядке?

— Да, — Алиса улыбнулась. — Просто не выспалась. Вчера допоздна переписывалась с... с одним человеком.

Она чуть не сказала «с Андреем», но вовремя прикусила язык. Диана кивнула, принимая объяснение, и снова заговорила — теперь уже об Инге. О том, как она талантлива, как Диана гордится ею, как боится, что однажды Инга поймёт, что достойна большего, и уйдёт.

— Ты серьёзно? — Алиса удивлённо подняла бровь. — Инга смотрит на тебя так, будто ты центр вселенной. Она никуда не уйдёт.

— Ты тоже так смотришь, — сказала Диана и вдруг замолчала, будто сказала лишнего.

Алиса замерла. Ложечка звякнула о край стаканчика. Она подняла глаза и встретилась с зелёным взглядом сестры. В этом взгляде было что-то новое — не просто сестринская нежность, а что-то более глубокое, более... опасное. Или ей показалось? Или она сама это придумала?

— Я... — начала она и не договорила.

— Не важно, — Диана отвела взгляд. — Я просто хотела сказать, что Инга любит меня, а я... Все ещё боюсь в это по-настоящему поверить. Её любовь это... это странно и прекрасно одновременно.

Алиса кивнула. Они оплатили счёт и вышли. Весь оставшийся день они гуляли по городу, зашли в книжный, посидели в парке, и Алиса постоянно ловила себя на том, что смотрит на сестру — на то, как она двигается, как смеётся, как щурится от солнца. И чем дольше она смотрела, тем сильнее становилось желание. Запретное. Неправильное. И такое сладкое.

Дома, когда они вернулись, Диана предложила посмотреть какой-то фильм. Они устроились на диване, и Алиса, сама не заметив как, положила голову сестре на плечо. Диана не отстранилась. Она обняла её, прижала к себе, и они сидели так — молча, глядя на экран, где мелькали какие-то кадры.

Алиса закрыла глаза. От Дианы пахло летом, мороженым и её любимым апельсиновым гелем для душа. Сердце колотилось от волнения, и ей казалось, что Диана слышит этот стук. Но та молчала. Только гладила её по плечу — легко, машинально, как в детстве.

«Я люблю тебя, — подумала Алиса. — Я люблю тебя, и Ингу, и его. Я извращенка. Я запуталась. Но мне так хорошо с тобой, что я готова сидеть так вечно».

Она не сказала этого вслух. Просто прижалась крепче и позволила себе — хотя бы на минуту — не думать. Просто быть рядом. Просто чувствовать. Завтра будет новый день, и завтра она снова будет прятаться за маской. Но сегодня, сейчас, пока никто не видит — можно было расслабиться.

— --

12 июля, воскресенье. Утро. Спальня Александра и Ольги

Ольга проснулась с улыбкой. За окном сияло солнце, и в кои-то веки не нужно было никуда спешить — ни в школу, ни по делам. Она потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и повернулась к мужу. Александр уже не спал — лежал на спине, закинув руки за голову, глядя в потолок и, по выражению его лица, она поняла — он думал об Алисе.

— Доброе утро, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь.

— Доброе.

— Я хочу кое-что предложить. — Она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — Устроим свидание. Как в прошлый раз. Только смелее. Я хочу, чтобы ты меня фотографировал. В людных местах. Голую. Или почти голую.

Александр перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнул огонёк заинтересованности.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Мне понравилось. Секс на парковке был космический. И ехать голой в машине было волнующе. Но я хочу большего. Хочу, чтобы ты видел, как на меня смотрят. Хочу, чтобы ты снимал меня в таких местах, где нас могут застукать. И хочу, чтобы ты потом трахнул меня. Где-нибудь, где нельзя.

— Например?

— Например, в туалете торгового центра. Или в примерочной. Я ещё не решила.

Он усмехнулся и провёл ладонью по её бедру.

— Ты сумасшедшая.

— Я знаю. Но тебе это нравится.

— Да. Очень.

— --

Полдень. Торговый центр «Акварель»

Они приехали в тот же торговый центр, где когда-то покупали краски для Инги. Сегодня здесь было многолюдно — воскресенье, семьи с детьми, парочки, стайки подростков. Ольга надела лёгкую летнюю юбку дот колен и белую блузку на пуговицах спереди. Нижнего белья не было. Александр шёл рядом, держа её за руку, и чувствовал, как его возбуждение нарастает с каждым шагом. Она обещала ему шоу. И он знал, что она его устроит.

Они выбрали дальнее крыло второго этажа, где было мало бутиков и туалеты. Здесь почти никто не ходил. Ольга остановилась у панорамного окна, из которого открывался вид на атриум, и повернулась к мужу.

— Здесь. Снимай.

Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом вторую. Потом третью. Распахнула блузку, открывая грудь — большую, тяжёлую, с тёмными ореолами. Соски уже напряглись от возбуждения. Ольга задрала подол до талии, открывая гладко выбритый лобок, и встала у окна, опираясь одной рукой о стекло.

— Ну? — спросила она, глядя на мужа. — Чего ты ждёшь?

Александр достал телефон. Руки дрожали — не от страха, а от возбуждения. Он сделал несколько кадров: Ольга у окна, обнажённая грудь, задранное платье. Потом она повернулась, раздвинула ноги, показала ему свои блестящие от смазки половые губы. Он снял и это.

— Теперь я хочу, чтобы ты снял меня на фоне эскалатора, — сказала она. — Я не буду раздеваться полностью. Просто задеру юбку. А ты сделаешь фото, чтобы было видно людей.

Так они и сделали. Ольга встала у перил, и когда рядом никого не было, на секунду задрала платье, открывая голый зад. Александр нажал на спуск. Возбуждение зашкаливало. Если бы кто-то из охранников просматривал камеры... Но именно этот риск и заводил их обоих.

— Хватит? — спросил он, убирая телефон.

— Нет, — она взяла его за руку и потянула к туалету. — Теперь — самое главное.

— --

Торговый центр «Акварель». Общественный туалет

Они зашли в мужской — так было безопаснее: в мужских туалетах обычно меньше людей. Внутри пахло хлоркой и тем особым, кисловатым запахом общественных уборных, который не выветривается никогда. Кафель на полу был холодным, кое-где потрескавшимся, и свет люминесцентных ламп резал глаза. Но Ольге было всё равно. Она заперла дверь дальней кабинки, прижалась спиной к стене и посмотрела на мужа. В её глазах горел огонь первобытной похоти — дикая смесь желания, вызова и полного отсутствия страха.

— Я хочу тебя. Здесь. Сейчас.

Она опустилась на колени. Холодный кафель тут же дал о себе знать — колени заныли, но она не обратила внимания. Её пальцы ловко расстегнули его ширинку, освободили член — уже твёрдый, горячий, с багровой головкой, на которой блестела капля предэякулята. Она провела по ней большим пальцем, размазывая смазку, и поднесла палец к губам. Облизала, глядя Александру прямо в глаза.

— Ты даже не представляешь, как я этого хотела, — прошептала она. — Весь день. С самого утра. Ходить с тобой по магазинам, зная, что под одеждой ничего нет, а ты смотришь и хочешь меня... Это сводит с ума.

— Оля... — выдохнул он.

Она взяла его в рот. Медленно, со вкусом, как пробуют дорогое вино. Язык обвёл головку, скользнул по уздечке — к самой чувствительной точке, — и спустился ниже, к основанию. Она провела языком по всей длине, оставляя влажный след, и снова вернулась к головке. Её губы сомкнулись вокруг неё, и она начала двигаться — медленно, ритмично, с каждым движением беря чуть глубже. Одна рука массировала мошонку, пальцы другой сжимали основание члена, контролируя ритм. Она больше не стеснялась звуков — влажных, чавкающих, которые разносились по пустой кабинке. Ей нравилось, что она может быть такой — грязной, развратной, настоящей. Нравилось, что муж смотрит на неё сверху вниз, вцепившись рукой в её волосы, его дыхание становится рваным, а стоны — громче. Она чувствовала его вкус — солоноватый, знакомый, родной. И в то же время где-то в глубине сознания мелькала другая картинка: Игорь. Его юное, испуганное лицо. Его член — меньше, чем у мужа, но такой же твёрдый, с влажной головкой. Как он смотрит на неё, пока она сосёт ему в школьном кабинете. И Александр стоит рядом и смотрит. И ему нравится. От этой мысли Ольга застонала, не выпуская член изо рта, и Александр, кажется, что-то заподозрил, потому что его пальцы сжались на её затылке чуть сильнее.

— Ты представляешь кого-то? — спросил он хрипло.

Она не ответила — только взяла глубже, до самого горла, и замерла, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него. Александр застонал громче.

В этот момент снаружи хлопнула дверь. Кто-то вошёл — тяжёлые шаги, мужские. Ольга замерла, не выпуская член изо рта. Её сердце забилось быстрее, но она не отстранилась. Наоборот — продолжила, медленно, бесшумно, двигая языком. Глаза её смотрели на мужа снизу вверх, и в них был вызов: «Ну, давай. Пусть нас поймают. Мне не страшно». Александр затаил дыхание. Он не шевелился, только смотрел на неё — на свою жену, стоящую на коленях на грязном кафеле, с его членом во рту, — и чувствовал, как возбуждение смешивается с ужасом. Если бы незнакомец заглянул под дверцу, он бы увидел женские туфли, женские ноги, голубую ткань юбки, сбившуюся на полу. Он бы всё понял. Но шаги прошли мимо, к писсуару. Послышался звук льющейся мочи, довольное кряхтение облегчающегося мужчины, затем слив воды. Потом — снова шаги, к раковине. Вода из крана. Сушилка для рук. И наконец — хлопок двери. Тишина.

— Ты сумасшедшая, — выдохнул Александр, когда они снова остались одни.

Ольга в ответ ускорила темп. Теперь она не сдерживалась — сосала глубоко, быстро, с громкими влажными звуками. Через минуту он кончил — ей в рот, обильно, с глухим стоном, который он попытался заглушить ладонью. Сперма наполнила её рот — горячая, густая, самая вкусная. Самая любимая! Она проглотила не всё — в последний момент выпустив член изо рта, чтобы часть спермы попала на губы и щеки. Она намеренно оставила часть спермы на лице. Только вытерла губы пальцем, тщательно потом облизав их. Улыбнулась мужу, демонстрируя перепачканное спермой лицо.

— Как тебе? — спросила она, вставая. — Я хочу так пройтись. Пусть смотрят.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она поправила юбку, аккуратно застегнула пуговицы на блузке — но сперму на лице оставила. Когда они вышли из туалета, Александр заметил, как одна женщина, проходившая мимо, бросила на Ольгу быстрый взгляд и тут же отвела глаза. Заметила или нет? Этого они никогда не узнают. Но Ольга шла, высоко подняв голову, и чувствовала себя королевой. Грязной, развратной, счастливой королевой.

— --

Кафе. Разговор

Они сели в тихом уголке фуд-корта, подальше от чужих ушей. Ольга заказала себе кофе, Александр — чай. Следы спермы на лице она вытерла салфеткой, но они оба помнили о них. Ольга всё ещё чувствовала вкус семени мужа на языке, и это ощущение странным образом успокаивало её и возбуждало.

— Тебе понравилось? — спросила она, отпивая кофе.

— Очень, — ответил он. — Ты сегодня превзошла саму себя.

— Я хочу ещё, — она поставила чашку. — Игорь. Я планирую встретиться с ним на этой неделе. По-настоящему. Чтобы он вошёл в меня. Ты не против?

— Нет, — сказал Александр. — Ты знаешь, что нет. Мы это уже обсуждали.

— Знаю. Но я буду каждый раз спрашивать, чтобы услышать этот ответ. Это... успокаивает. Знать, что ты не осуждаешь.

— Я не осуждаю. Я сам... — он запнулся.

— Что?

— Я всё ещё думаю об Алисе. Каждый день. И, когда ты рассказала про Алёшку, я понял, что я не один такой. Это странно, но... мы оба хотим того, чего нельзя хотеть. И от этого мы стали ближе.

Ольга взяла его за руку. Несколько секунд они молчали, и это молчание было наполнено всем, что они только что пережили вместе — сегодня и раньше, за последние недели.

— Я часто думаю о том, почему мы такие, — сказала она наконец. — Ну, в смысле, почему нам хочется именно этого. Не просто секса с другими — это я могу понять. Но Алёшка... Алиса... Это же наши дети. Родные. И я не могу перестать об этом думать.

— Я тоже, — ответил Александр. — Я пытался. Говорил себе, что это просто фантазия, что это пройдёт. Но оно не проходит. И когда ты говоришь, что фантазируешь об Алёшке, мне не противно. Наоборот — я... завожусь. Это неправильно, я знаю.

— Что значит «неправильно»? — Ольга посмотрела на него серьёзно. — Я много об этом думала. Почему инцест — это табу? Ну, объективно. Потому что дети от таких связей рождаются больными — это раз. Но Алисе шестнадцать, она может и не рожать, а если бы и рожала — есть врачи, есть тесты. Технически этот барьер преодолим. Потому что это разрушает семейную иерархию — родители не должны быть любовниками детей, это путает роли. Но у нас и так всё перепутано. Ты — мой муж, но ты хочешь нашу дочь. Я — твоя жена, но я сплю с учеником и фантазирую о сыне. Мы уже не «правильная» семья. Может мы никогда ею и не были? И, может быть, именно это делает нас крепче? Пока у нас все было «правильно» — наш брак разваливался, а сейчас...

Александр молчал, глядя в свою чашку. Ольга продолжала:

— Я не говорю, что инцест — это хорошо. Я говорю, что для нас — для нашей конкретной семьи — он может быть не разрушительным, а наоборот. Если мы все этого хотим. Если это происходит по любви, а не по принуждению. Если мы все знаем и согласны. Разве это плохо? Я «изменяю» тебе со своим учеником. Но я не чувствую себя изменщицей. Я чувствую себя женщиной, которая, наконец, живёт полной жизнью. И с Алисой, возможно, то же самое. Ей нужен ты, чтобы стать счастливой.

— Ты правда так думаешь? — спросил Александр тихо.

— Да. Я думаю, что мораль — это не что-то единое для всех. У каждой семьи своя мораль. Свои правила. Свои границы. Мы уже нарушили столько, что... Одной больше, одной меньше... — она пожала плечами. — Я не знаю. Может быть, я просто ищу оправдание своим желаниям. Но мне кажется, что если мы все будем честны друг с другом, если никто не будет страдать, если это сделает нас счастливее... тогда, может быть, это и не неправильно. Просто другое.

— Ты говоришь это так спокойно, — он покачал головой. — А у меня до сих пор внутри всё дрожит, когда я думаю о том вечере в коридоре. Она стояла передо мной голая. И я хотел её. Но что-то остановило.

— Что именно?

— Не знаю. Страх. Что она потом пожалеет. Что ты, даже зная и одобряя, в глубине души не простишь. Что это изменит всё между нами — между мной и тобой, между мной и ней, между ней и тобой. Что я потеряю дочь как дочь. Что она перестанет быть моей маленькой девочкой.

Ольга сжала его ладонь.

— Она уже не маленькая девочка. Она женщина. И она хочет тебя. Я не против. Я не ревную — мне даже нравится. Я представляю вас вместе, и меня это заводит. Может быть, я просто испорчена, но я так чувствую.

— Мы оба испорчены, — он усмехнулся. — В этом и дело.

— Да. И я больше не хочу притворяться, что это не так. — Она посмотрела ему в глаза, и в её голубых зрачках горела та же решимость, что и в туалете полчаса назад. — Я хочу быть такой. С тобой. Всегда. И я хочу, чтобы ты перестал себя ненавидеть. Ты не чудовище. Ты мужчина, который хочет женщину. То, что эта женщина — твоя дочь, не делает тебя монстром. Это делает тебя... особенным. Нашей семьёй.

Александр поднёс её руку к губам и поцеловал. Они сидели посреди шумного фуд-корта — двое немолодых людей, которые только что занимались сексом в туалете, которые мечтали о собственных детях и учениках, которые были извращенцами по всем меркам общества. И они были счастливы. По-настоящему счастливы. Потому что нашли друг в друге то, чего не могли найти ни в ком другом. Понимание. Приятие. Любовь. Такую, какая она есть. Грязную, запретную, настоящую.

— ---------------------------

Небольшое послание от автора: Очень приятно, что вам нравится эта история и вы ждете продолжение. Но из-за сложных жизненных обстоятельств, продолжение будет выходить чуть реже. Постараюсь хотя бы раз в неделю, но точно пообещать могу только одно - продолжение будет! Спасибо всем за высокие оценки и комментарии. Ваш интерес и ваша поддержка мотивируют меня писать дальше и не бросать героев на полпути.