Дисклеймер: История выдумана, все совпадения случайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

---

21 июля, вторник. 4:00 утра. Дом

Комната тонула в густой предрассветной темноте. За окном ещё даже не начали просыпаться птицы, и мир за стенами дома казался беззвучным и замершим. Теплая, жаркая ночь от духоты которой не спасало даже открытое окно.

Диана спала чутко, а в эту жаркую во всех смыслах ночь — особенно. Близость обнажённого тела Инги доставляла определенный дискомфорт, но отпускать её Диана не хотела и продолжала бы обнимать её даже если бы начала плавиться от жары. Поэтому, когда тишину разрезал первый тихий, сдавленный всхлип, она проснулась мгновенно, будто от толчка.

Её веки распахнулись, и несколько секунд она просто лежала, пытаясь понять, что её разбудило. Инга лежала рядом, прижавшись к ней всем телом. Её голова покоилась на плече Дианы, рука лежала на груди, а их ноги были переплетены под скомканной простынёй. В комнате было тепло и душно, но кожа Инги, сейчас была прохладной и влажной от пота.

Диана почувствовала, как напряжены все мышцы Инги. Она не просто лежала — она сжималась в комок, все сильнее прижимаясь к Диане. Её пальцы, лежавшие на груди Дианы, сжались в кулак, впиваясь ногтями в собственную ладонь. Дыхание стало неровным, прерывистым, с каким-то жалобным подвыванием на выдохе.

— Инга? — прошептала Диана, поворачиваясь к ней.

Ответа не было. Инга спала. Спала, но в её сне явно происходило что-то ужасное. Её веки были плотно сжаты, ресницы дрожали, а по щекам уже текли слёзы — горькие, беспомощные. Инга всхлипнула громче, и этот звук был полон такой тоски и ужаса, что у Дианы мурашки побежали по коже.

— Инга, — повторила она громче и легонько потрясла её за плечо. — Проснись. Это сон. Ты в безопасности.

Но реакции не было. Вернее была, но совсем не та на которую рассчитывала Диана — она начала брыкаться. Сильно, отчаянно, как животное, попавшее в капкан. Одна нога ударила Диану по голени, и та едва успела перехватить руки Инги, которые метнулись к её лицу, явно пытаясь отбиться от невидимого врага.

— Нет! — закричала Инга во сне. — Не трогайте! Не трогайте меня! Пожалуйста!

Крик был таким пронзительным, таким полным ужаса, что у Дианы сердце оборвалось. Она поняла. Сон был не просто кошмаром. Инге снилось что-то, о чём она почти никогда не говорила. То, что с ней сделали когда-то. Те самые люди, которые, вероятно, «хотели поразвлечься». Которые не думали, что ломают человеку жизнь. Диана знала об этом очень мало — Инга не рассказывала подробностей. Она вообще никогда не говорила об этом. Только один раз, вскользь, сказала, что её «опыт был не очень приятным». Без подробностей. И сейчас Диана ругала себя за то, что не стала спрашивать. За то, что посчитала это не важным.

— Инга, проснись! — она больше не шептала. Она схватила Ингу за плечи, стараясь удержать её брыкающееся тело, и прижала к себе. — Это я, Диана! Ты дома! Ты со мной! Слышишь? Ты в безопасности!

Она не трясла, боясь сделать ещё хуже, но держала её, не давая вырваться. Инга сопротивлялась ещё несколько секунд — она пыталась бить Диану, но та держала крепко. А потом, так же внезапно, как началось, сопротивление исчезло.

Инга обмякла в руках Дианы. Её тело, только что напряжённое как струна, стало безвольным и тяжёлым. Рыдания перешли в тихое, жалобное скуление. Она сжалась в комок. Не просыпаясь. Прижалась к Диане и плакала. Диана почувствовала, как по её собственным щекам текут слёзы. Она уткнулась носом в макушку Инги, прижала её к себе и начала тихонько раскачиваться, убаюкивая её.

— Тише, — шептала она. — Всё хорошо. Всё закончилось. Я держу тебя. Никто тебя не тронет.

Инга вдруг глубоко, судорожно вздохнула. Её руки расслабились и обняли Диану. Она прижалась к Диане ещё теснее, и та почувствовала, как горячие губы коснулись её шеи — легко, почти невесомо.

— Не отпускай... — прошептала Инга еле слышно. — Не отпускай меня...

— Не отпущу, — ответила Диана. — Никогда не отпущу.

Она не знала, проснулась Инга или всё ещё спит. Её глаза были закрыты, дыхание постепенно выравнивалось, но слёзы всё ещё текли. Она снова поцеловала Диану в шею — на этот раз чуть увереннее, словно искала подтверждения, что она здесь, что она настоящая.

— Пожалуйста, — прошептала Инга. — Обними меня.

— Конечнн, — голос Дианы предательски дрогнул. — Я с тобой.

Она обняла Ингу обеими руками, прижимая её к себе так крепко, как только могла, не причиняя боли. Её ладонь скользнула вверх, к затылку Инги, и начала мягко, ритмично поглаживать короткие тёмные волосы. Другой рукой она гладила Ингу по спине — медленно, успокаивающе, чувствуя, как та все ещё мелко дрожит.

Инга успокоилась. Её дыхание выровнялось, тело обмякло, и она снова провалилась в сон — на этот раз, кажется, спокойный. Диана медленно отпустила её и села на кровати, глядя на возлюбленную. На её заплаканное лицо. Обнаженное тело, такое прекрасное и такое беззащитное. Она наклонилась и осторожно поцеловала любимую, собирая губами слезы с её щёк. Потом легла рядом и прижалась к Инге, обняв её.

Диана не спала до самого рассвета. Она лежала, обнимая Ингу, и смотрела на её лицо. Страх за эту хрупкую девочку, которая только начала оттаивать, которая только начала верить, что вс будет хорошо, сжимал сердце холодной рукой. Она знала, что утром Инга, скорее всего, ничего не вспомнит. Или сделает вид. Но Диана будет помнить!. Помнить этот крик, этот ужас в голосе. И она сделает всё, чтобы этот кошмар никогда не стал реальностью снова.

— Я люблю тебя, — прошептала она спящей девушке.

— --

21 июля, вторник. Раннее утро. Дом

Комнату заливало светом утреннее солнце, первые робкие птицы пробовали голоса, и где-то далеко, на соседней улице, проехала одинокая машина. Ночная духота сменилась утренней прохладой.

Инга проснулась от назойливого чириканья какой-то птицы прямо под окном. Она лежала в объятиях Дианы, чувствуя тепло её тела, и несколько минут просто смотрела на неё, боясь пошевелиться. Рыжие ресницы чуть подрагивали во сне, веснушки на переносице казались почти золотыми в утреннем свете. Её лицо, даже во сне, оставалось встревоженным. Будто Диана уснула, не до конца поверив, что Инга успокоилась.

Инга помнила свой кошмар смутно, обрывками. Чьи-то руки хватали её за плечи. Чьи-то голоса смеялись, грубые и грязные. Чьё-то дыхание в лицо и этот противный запах перегара и сигарет. Она помнила, как пыталась вырваться, как кричала — и как кто-то держал её, но не грубо, а нежно, крепко, защищая. Она догадывалась, что это была Диана. Наверное она пыталась разбудить её. Успокоить. Но лапы кошмара были слишком цепкими, чтобы так просто отпустить её. И что она, Инга, наверняка, кричала во сне и теперь... теперь, конечно, Диана волнуется.

Внутри заскрёб знакомый холодный стыд. Она снова доставила проблемы. Из-за неё Диана не спала, волновалась. И теперь проснется уставшей и не отдохнувшей. «Ты никчёмная, — зашептал знакомый голос в голове, голос матери, голос одноклассников, голос всех, кто когда-либо её унижал. — Ты всегда всё портишь. Ты обуза».

Она закрыла глаза и попыталась прогнать этот голос. Диана говорила другое. Диана говорила что любит. Диана убеждала её что она не обуза. И Инга пыталась в это верить. Правда пыталась.

Диана пошевелилась. Её веки дрогнули, и она открыла глаза — зелёные, сонные, но мгновенно сфокусировавшиеся на Инге. Она почувствовала, что Инга не спит, и тихо спросила:

— Как ты?

Инга хотела рассказать. Правда хотела. О том, что ей приснилось. О том кошмаре. О том, что она чувствовала тогда и что чувствует сейчас. Но слова застряли в горле, как случалось всегда, когда речь заходила о самом больном. Она не привыкла гворить о своей боли. Её всегда за это ругали, обвиняли в слабости, говорили: «Сама виновата». Поэтому она выдавила из себя привычное:

— Всё нормально. Просто кошмар.

Диана смотрела на неё и не верила. Она слишком хорошо знала Ингу — этот уклончивый взгляд, эту манеру заниматься и прятаться за короткими фразами. Но она не стала давить. Не сейчас. Вместо этого она обняла Ингу, прижала к себе, поцеловала в плечо и сказала:

— Ты не одна. Помни об этом.

Инга прижалась к ней, уткнулась лицом в неё, словно прячась и тихо выдохнула:

— Угу.

Она пока не готова была говорить. Но она чувствовала, что однажды придётся. Потому что это было важно для спокойствия Дианы. А Диану она очень любила.

— --

Спальня Александра и Ольги

В то же самое время Ольга проснулась в своей спальне. Она лежала на боку, глядя на спящего мужа, и в её голове уже складывались планы на день. Сегодня вторник. Сегодня «консультация» с Игорем. При одной мысли об этом внизу живота начинало сладко ныть. Ей хотелось секса. Сладкого, запретного секса с молодым мальчиком. Со своим юным любовником. Но до этого было ещё много времени, а сейчас... А она хотела сделать любимому мужу приятное.

Она скользнула под одеяло. Её пальцы нашли его член — ещё мягкий, горячий и такой сладкий. Она начала гладить его, легко, почти невесомо, и он начал твердеть под её ладонью. Александр пошевелился во сне, но не проснулся. Тогда она наклонилась и взяла его в рот.

Медленно. Нежно. Она провела языком по всей длине, от основания до головки, обвела венчик, чуть сжала губами. Ей нравилось это ощущение — как он становится твёрже с каждым движением её языка, как его дыхание меняется, становится глубже, чаще. Её пальцы массировали мошонку, другая рука гладила его живот. Она чувствовала его вкус, наслаждалась им и это заводило её саму.

Александр проснулся от ощущения её губ на своём члене. Он открыл глаза, увидел светлую макушку, ритмично движущуюся вверх-вниз и застонал, запуская пальцы в её волосы.

— Оля... — выдохнул он.

— Лежи, — прошептала она, оторвавшись на секунду. — Я хочу. Сейчас.

Она снова взяла его в рот — теперь глубже, настойчивее. Её голова двигалась неторопливо, а язык работал без остановки. Александр откинулся на подушки и закрыл глаза, чувствуя, как возбуждение нарастает. Через несколько минут он кончил — ей в рот, густо, горячо. Она проглотила всё до последней капли и облизала губы.

— Доброе утро, — сказала она, поднимая голову. — Я сегодня иду тебе изменять. Но вечером я твоя.

Александр улыбнулся.

— Ты всегда моя.

Эта близость, эта откровенность, этот разврат — это было то, что делало их брак сейчас крепче, чем когда-либо. Ольга поцеловала его в щёку и встала с кровати. Пора было собираться в школу.

— --

Коридор

Алиса проснулась рано, с твёрдым намерением что-то изменить. После того, что она узнала о родителях, в её голове созрел новый план. Она больше не боится, что её желания разрушат семью — теперь она знает, что мама тоже извращенка, а папа, возможно, готов переступить черту. Осталось только подтолкнуть его.

Она скинула пижаму, осталась голой и, не накинув даже полотенца, вышла в коридор. Сердце бешено колотилось от волнения и собственной смелости. Она медленно пошла в сторону ванной, ступая босыми ногами по ковровой дорожке. Проходя мимо двери в родительскую спальню, она на секунду задержалась. Изнутри доносились приглушённые стоны отца и другие, очень узнаваемые звуки. Её губы тронула лёгкая усмешка. «Мама снова делает папе приятное. Значит, у них всё хорошо».

Она пошла дальше. В ванной включила воду и специально оставила дверь чуть приоткрытой — так, чтобы проходящий мимо мог увидеть её сквозь стеклянную дверцу душа. Она мылась долго и неторопливо, надеясь, что отец, как это часто бывало, пойдёт после секса в душ. Но сегодня удача была не на её стороне. Из спальни никто не выходил. Она уже помыла голову два раза, а отец всё не появлялся.

Тогда она выключила душ, вытерлась насухо и, всё такая же голая, вышла обратно в коридор. Она решила возвращаться в свою комнату и, может быть подсмотреть в щелочку за родителями. И тут, на полпути, случилось то, чего она так хотела — из спальни вышел отец.

Он был в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Александр замер, увидев её. Глаза его расширились. Алиса стояла перед ним — голая, даже не пытаясь прикрыться и изобразить неловкость. Её обнажённое тело было выставлено напоказ. Её девичьи упругие груди, гладко выбритый лобок.

Она замерла тоже. Сердце сжалось от страха и возбуждения, которые смешались в тугой, горячий коктейль.

— Д-доброе утро, папа, — сказала она, и голос её чуть дрожал.

Он смотрел на неё. И она видела, как его тело реагирует. Полотенце на бёдрах начинало приподниматься. Член твердел прямо у неё на глазах, и она это видела. Она чувствовала, как её собственное тело отзывается — соски напряглись, между ног стало горячо и влажно.

Неловкая пауза затянулась на несколько бесконечных секунд. Александр понимал, что вообще-то должен возмутиться. Должен отругать дочь, потребовать, чтобы она немедленно оделась, пристыдить её за такое поведение. Но границы уже были нарушены — и не раз. После того, что было между ними — после её признаний, после того, как он касался её груди. После того, как они с Ольгой обсуждали это, особенно после этого — он больше не мог и не хотел притворяться. Он был совсем не против видеть её голой. Он хотел этого!

Поэтому он просто сглотнул, и, глядя на неё сказал — стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Доброе утро, Алиса. Через полчаса будет завтрак. Не опаздывай.

И пошёл в душ, стараясь идти спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Алиса осталась стоять в коридоре. Она смотрела ему вслед и чувствовала, жар возбуждения внутри. Он не возмутился. Не ругал её. Не отвел взгляд. Он просто принял это — как будто так и должно быть. Ещё одна граница между ними стёрта.

— Победа, — прошептала она себе под нос и, улыбаясь, пошла в свою комнату одеваться.

— --

Завтрак

Через полчаса все собрались за столом. Ольга, свежая и довольная, в лёгком летнем платье, разливала чай и рассказывала, что сегодня едет в школу — пора готовиться к учебному году, разбирать бумаги. Она не упоминала Игоря, «консультации», об этом знал только Александр. Он видел как она улыбалась, и понимал скрытый смысл этой улыбки — она ждёт этой встречи.

Александр сидел напротив и выглядел расслабленным и счастливым. Любовался женой, улыбаясь ей в ответ. Но где-то в глубине его глаз пряталось беспокойство. Утренняя встреча с Алисой не шла у него из головы. Она снова провоцировала его. И на этот раз он не отступил — не потому что был готов, а потому что уже не мог притворяться. Не хотел!

Алиса сидела рядом с ним, уткнувшись в телефон. На ней была всё та же пижама с кроликами, но сегодня она застегнула её чуть небрежно — верхняя пуговица расстёгнута, и при каждом движении в вырезе мелькала ложбинка груди. Она поймала на себе взгляд отца, который тот тут же отвёл, и спрятала улыбку, делая вид, что читает новости. Он смотрел. Пусть украдкой, пусть стыдливо, но смотрел. И это была её маленькая победа.

Диана сидела рядом с Ингой. Инга молчала, ковыряла ложкой кашу и старалась не поднимать глаза. Она выглядела виноватой, как нашкодивший ребенок. Прятала глаза. Ей было стыдно и неловко — за ночной кошмар, за то, что она разбудила Диану, за то, что снова оказалась слабой. Диана время от времени касалась её руки под столом — легко, успокаивающе. Инга чуть сжимала её пальцы в ответ.

— У тебя всё в порядке? — тихо спросила Диана, наклоняясь к ней.

— Да, — Инга выдавила слабую улыбку. — Обычный кошмар из-за духоты. Не выспалась, вот и всё.

За столом звенели чашки, Ольга что-то говорила про новых учеников, Александр поддакивал, Алиса хихикала над мемом в телефоне. Обычный семейный завтрак. Но никто не говорил о том, что их волновало на самом деле. Никто не говорил о том, что творится у них внутри.

Каждый знал что-то своё. И каждый хранил свой секрет.

— --

21 июля, вторник. Школа, кабинет истории

Ольга сидела за своим столом, разложив перед собой учебные планы на будущий год, списки литературы и методички. В кабинете было тихо, только ветер приносить окно тёплый июльский воздух, с запахом цветов и городской пыли. Летняя школа была практически пустой — немного учеников, отрабатывающих долги или летнюю практику, и пара коллег, решивших, как и она сделать, учебный план на будущий год чуточку заранее. Идеальные условия, чтобы спокойно поработать.

Но работа не шла.

Она поймала себя на том, что уже минут десять смотрит на одну и ту же строчку в таблице, не понимая ни слова. Мысли были далеко. Точнее — здесь, в этом самом кабинете, но на несколько часов вперёд. В два часа придёт Игорь. И она снова будет с ним. Снова почувствует его юное, горячее тело. Его неумелые, но такие искренние прикосновения. Его член внутри себя.

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове крутился вопрос, который она задавала себе всё чаще: что ей нравится больше? Сам секс с Игорем — запретный, острый, полный риска? Его неопытность, его дрожащие пальцы, его обожание? Или то, что она потом рассказывает об этом мужу? Как Александр слушает, возбуждается, как его глаза загораются, как он потом берёт её — грубо, страстно, называя шлюхой и блядью? Что возбуждает её сильнее — сам акт измены или то, что эта измена становится частью их общей тайной игры?

Она честно пыталась разобраться в себе и не могла. Оба эти удовольствия были неразрывно связаны. Она не хотела бы одного без другого. Ей нравилось быть учительницей-шлюхой для Игоря — и женой-шлюхой для Александра. Ей нравилось, что она может иметь и то, и другое. Что муж не просто разрешает, а поощряет. Что он ждёт её "измены», с тем же нетерпением, что и она ждёт встречи с мальчиком.

До двух часов было ещё много времени, а возбуждение уже требовало выхода. Она встала из-за стола, поправила юбку и вышла в коридор. Сегодня она оделась особенно: строгий костюм (туфли на невысоком каблуке, тонкие чулки, юбка до колен, белая блузка, пиджак), а под ним — то самое БДСМ-бельё из чёрных кожаных ремешков, которое она купила в секс-шопе. Ремешки мягко обхватывали грудь, талию и бёдра, ничего не скрывая, а только подчёркивая. Ольга чувствовала их при каждом движении, и это ощущение заводило её всё утро.

Она зашла в мужской туалет на втором этаже. Заперлась в дальней кабинке, скинула юбку, оставшись в чулках, туфлях и ремешках. Села на холодный пластик унитаза, раздвинула ноги. Пальцы скользнули по влажным складкам — она была уже мокрой. Закрыла глаза и представила Игоря. Как он зайдёт в кабинет. Как она снимет пиджак, потом блузку — и он увидит её в этом белье. Его глаза расширятся от шока и возбуждения. Он никогда не видел ничего подобного. Он будет смотреть на неё, как на богиню, как на запретный плод, который наконец-то стал доступным. А потом она подойдет поближе и ему можно будет всё!

Она начала мастурбировать. Медленно, круговыми движениями, представляя, как Игорь входит в неё — неумело, но старательно. Как она направляет его, шепчет: «Сильнее. Трахай меня. Будь смелее».

И тут хлопнула входная дверь. Ольга замерла. Сердце ухнуло в пятки. В туалет кто-то вошёл — и не один. Голоса. Молодые, мужские, громкие.

—. ..и Ленка, конечно, с сиськами — вообще отпад. Но Алиса, розовая, тоже ничего. У неё, может, и меньше, но жопа — огонь.

Ольга замерла. Алиса. Они говорят о её дочери?

— Я бы Алису трахнул, — сказал другой голос. — У неё лицо красивое. И дерзкая такая. Наверное, в постели тоже дерзкая.

— Да ну, — встрял третий, — вот Светка из одиннадцатого — там сиськи вообще космос. Я б ей между них член засунул.

— Так, пацаны, — первый, кажется, взял на себя роль ведущего, — давайте рейтинг. Кого бы вы трахнули из наших девчонок. Топ-5.

Ольга сидела, прижимая ладонь ко рту. Пальцы, всё ещё бывшие внутри неё, замерли. Сердце колотилось где-то в горле. Они обсуждали девочек. Одноклассниц. В том числе и её дочь.

— Значит, так, — продолжал первый. — Пятое место — Катя. Четвёртое — Лена. Третье — Алиса. Второе — Светка. Первое — Машка из десятого. У неё и сиськи, и жопа, и лицо.

— А я бы Алису на второе поставил, — возразил кто-то. — У неё губы такие... прям созданы для минета.

Ольга закусила губу. Её пальцы снова начали двигаться — медленно, почти бессознательно. Она понимала, что должна возмутиться. Это её дочь. Они говорят пошлости о её дочери. Но вместо возмущения она чувствовала, как возбуждение нарастает.

— А теперь про училок, — сказал тот же голос. — Тут вообще всё очевидно. На первом месте — Ольга Андреевна.

Сердце Ольги пропустило удар.

— Историчка? — уточнил кто-то. — Ты чё, ей же под сорокет.

— И чё? Ты её сиськи видел? Это вообще космос. Да у меня голова меньше! И жопа — когда она к доске поворачивается, у меня аж в глазах темнеет. Я бы её раком поставил и...

Дальше Ольга не слышала. Её пальцы двигались быстро, лихорадочно. Она кончила с зажимая рот ладонью, чтобы её не услышали. Тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг пальцев, и волна оргазма прокатилась от низа живота до кончиков ушей. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя, как соки стекают по руке.

«Они обсуждают мои сиськи, — думала она. — И мою дочь. Это так грязно, но так возбуждает. Я шлюха. Я грязная, развратная шлюха. И мне это нравится».

Парни ещё немного пошумели, спустили воду и ушли. Хлопнула дверь. Тишина.

Ольга выждала ещё пару минут, потом встала, одела юбку, привела себя в порядок и вышла из туалета. Никто её не заметил. Всё было чисто.

Она вернулась в кабинет и села за стол. Сердце всё ещё колотилось от возбуждения. До двух часов оставалось ещё много времени. Она попыталась снова заняться учебными планами, но мысли были только об одном. О нём. О мальчике, который придёт чтобы трахнуть её. Который будет кончать называя её мамой.

— --

14:00. Кабинет истории

Игорь пришёл ровно в два. Постучал — всё так же тихо, неуверенно. Ольга открыла ему, заперла дверь на ключ и повернулась. Он стоял перед ней, не зная куда девать руки иикраснея от смущения. Шестнадцать лет. Мальчик. Её ученик. Такой милый в своём смущении. Пальцы дрожали.

— Здравствуй, — сказала она спокойно. — Садись.

Он сел за первую парту, а она отошла к доске. Сегодня всё будет иначе. Сегодня она будет учить его брать её! Она сняла пиджак и бросила его на стул. Потом медленно расстегнула блузку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой. Блузка отправилась следом за пиджаком. Игорь замер. Ольга расстегнула молнию на юбке и та упала к её ногам.

На ней осталось только бельё из чёрных кожаных ремешков. Грудь — полностью открыта, только тонкие полоски кожи перекрещивались на талии и спускались к бёдрам. Соски уже напряглись и торчали, тёмные и твёрдые. Промежность была полностью доступна — ремешки ничего не скрывали. Гладко выбритый лобок блестел от возбуждения.

Игорь смотрел на неё, открыв рот.

— Это... — выдохнул он.

— Нравится? — она чуть улыбнулась.

— Очень, — прошептал он. — Вы... как богиня.

— Иди сюда.

Она легла на первую парту — спиной на холодную столешницу, раздвинула ноги. Игорь подошёл, всё ещё дрожа. Она расстегнула его ширинку, освободила член — твёрдый, горячий, с влажной головкой. Взяла его в руку, провела по своим складкам.

— Какой красивый! — сказала она. — Хочу тебя!

Он вошёл в неё. Ольга застонала — низко, гортанно. Он был внутри неё — юный, горячий, нетерпеливый. Она обхватила его ногами и начала направлять.

— Вот так! Сильнее, — прошептала она. — Будь смелее. Трахай меня.

Он начал двигаться быстрее. Ольга стонала, поощряя его, и через несколько минут почувствовала, что он на грани.

— Стой, — сказала она. — Не так быстро! Давай сменим позу.

Она слезла со стола и опустилась на колени перед ним. Взяла его член в руку и посмотрела на него снизу вверх:

— Я хочу чтобы ты трахнул меня в рот. Именно трахнул! Держи меня за волосы. Не бойся, мне нравится.

Она взяла его в рот. Игорь застонал и запустил пальцы в её светлые волосы — сначала робко, потом, когда она застонала и подалась вперёд, смелее. Он начал двигать бёдрами — неумело, но старательно. Она направляла его, сжимала губы, работала языком. Его руки сжимали её волосы, член проникал все глубже, в самое горло. Он двигался все смелее, грубее. Через минуту он кончил ей в рот, и она проглотила всё.

— Молодец, — сказала она, вставая. — Теперь сзади.

Она встала на четвереньки на полу, прогнула поясницу. Ремешки красиво обрамляли её бёдра. Член Игоря все еще стоял как каменный.

— Трахай меня сзади. И шлёпай по попе. Не бойся. Сильнее. Будь напористым.

Он вошёл сзади и начал двигаться. Его ладонь неуверенно шлёпнула её по ягодице. Ольга застонала:

— Ещё! Сильнее!

Он шлёпнул ещё раз — смелее. Ещё. Ольга стонала, подбадривая его, и через несколько минут они кончили вместе — она с громким криком, он с глухим стоном, излившись внутрь неё.

Она лежалиюа на полу, пытаясь отдышаться. Ольга чувствовала, как сперма стекает по бёдрам. Игорь смотрел на неё с обожанием.

— Ты молодец, — сказала она. — Уже намного лучше. Будь смелее, не бойся показаться грубым, но и не перегибай с этим.

— Спасибо, Ольга Андреевна, — прошептал он.

Она села и, немного поколебавшись, спросила:

— Игорь... расскажи мне. О твоих фантазиях. О маме. Ты всё ещё думаешь о ней?

Он покраснел и опустил глаза. Потом тихо сказал:

— Да. Я не могу перестать. Я думаю о ней... каждый день. И когда я с вами, я... иногда представляю, что это она.

Ольга кивнула. Она понимала. Она сама представляла Алёшку.

— Расскажи мне, — попросила она. — Что именно ты представляешь?

И он начал рассказывать — тихо, запинаясь, стыдясь каждого слова. О том, как он представляет мать голой, как фантазирует, что она заходит в его комнату и ложится к нему в постель. Как он дрочит на её трусики, которые берёт из корзины для белья. Как он хочет, чтобы она была его женщиной.

Ольга слушала и чувствовала, как внутри разгорается знакомый жар. Она понимала его. Она сама хотела собственного сына. Они были похожи.

— Я помогу тебе, — сказала она наконец. — Я имею ввиду ролевые игры. Хочешь, я буду твоей мамой? Для тебя. Когда мы здесь.

Игорь поднял глаза.

— Вы правда... вы правда сделаете это для меня?

— Правда, — она погладила его по голове. — Иди сюда, сынок.

Он уткнулся лицом в её плечо, и она обняла его — мальчика, который хотел свою мать. Который нашёл в ней замену. Которому она давала то, чего он не мог получить нигде больше. И в этот момент она чувствовала себя шлюхой и извращенкой. Но это было так сладко! Она потянула Игоря на себя.

— Давай, милый. Трахни маму ещё раз!

— --

21 июля, вторник. День. Комната Алисы

Алиса сидела на кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях. За окном ярко светило солнце, но шторы были задёрнуты — она не любила, когда ей мешали. На экране горели два открытых чата: один с «Андреем», другой — с Олегом и Машей, её тайными наставниками в мире запретного. Сегодня утром она одержала маленькую, но важную победу: отец увидел её голой в коридоре, и вместо того чтобы возмутиться, просто пожелал доброго утра. Ещё одна граница стёрта. Ещё один шаг к цели.

Переписка с «Андреем» была привычной и тёплой. Она написала ему о своей победе, и он ответил: «Ты смелая. Я восхищаюсь тобой. Но будь осторожна — не дави слишком сильно. Он должен прийти к этому сам, иначе потом будет жалеть». Алиса улыбнулась. «Андрей» всегда был голосом разума. Иногда ей казалось, что он понимает её лучше, чем кто-либо. Иногда — что он знает больше, чем говорит.

Чат с Олегом и Машей был другим — более откровенным, более... грязным. Они поздравляли её с успехом и в доказательство своей радости прислали несколько новых фото: Маша, стоящая на коленях перед отцом, с его членом во рту; Маша на четвереньках, с раздвинутыми ягодицами, пока Олег входит в неё сзади; крупный план — сперма на её лице, и она улыбается, показывая язык. Обычные, уже привычные Алисе кадры из жизни пары, которая переступила черту. Но сегодня было и кое-что новенькое.

«Мы тут сняли одно видео, — написал Олег. — Не для всех. Только для тебя. Мы хотим, чтобы ты знала, как далеко мы зашли. И что нам это нравится».

Алиса открыла файл. Видео было снято ночью, в парке, при свете фонарей. Камера дрожала — видимо, снимал сам Олег на телефон. Маша шла впереди него по пустой аллее. Она была полностью обнажена. На шее у неё был ошейник, от которого к его руке тянулся поводок. Она шла, виляя попой как шлюха, и её голые ягодицы блестели в лунном свете. Олег подбадривал её тихим, низким голосом: «Хорошая девочка. Давай, покажи свою жопку».

Алиса смотрела, не отрываясь. Внутри у неё всё дрожало — не от отвращения, а от странного, щемящего возбуждения. Она сама мечтала, чтобы отец вот так вёл её на поводке. Чтобы она была его. Полностью. Без остатка.

Потом кадр сменился — Маша стояла на коленях перед тремя мужчинами. Случайные прохожие? Оне была всё ещё на поводке. Олег держал его, стоя рядом и поглаживая дочь по голове, пока она, по очереди, брала в рот члены незнакомцев. Она делала это с таким удовольствием, с такой жадностью, как будто это было самое желанное лакомство в её жизни. Мужчины кончали ей в рот, и она глотала всё, облизывалась и улыбалась в камеру — счастливая, сияющая, гордая собой.

Видео закончилось. Алиса откинулась на подушку и долго смотрела в потолок. Перед глазами всё ещё стояла картинка: голая Маша на поводке, сперма на её губах, её счастливая улыбка.

«Это уже за гранью, — подумала она. — Или нет? Где вообще проходит эта грань?»

Она попыталась разложить всё по полочкам. Сексуальные эксперименты. Попытки познать себя. Разнообразить сексуальную жизнь. Всё это звучало разумно, прогрессивно, почти научно. Когда она мастурбировала, представляя отца, — это был эксперимент? Когда она поцеловала Ингу — это была попытка познать себя? Когда её мать выкладывает голые фото на сайте знакомств, а отец это одобряет, — это они разнообразят свою сексуальную жизнь?

«А когда Маша стоит на коленях в парке и сосёт незнакомцам на глазах у отца — это что? Тоже эксперимент? Попытка добавить красок в секс? Или это уже извращение в чистом виде?»

Она вспомнила, что говорили им в школе на уроках обществознания. Норма — это то, что принято в обществе. Извращение — это отклонение от нормы. Но кто устанавливает эту норму? Люди, которые сами втайне дрочат на порно с молодыми актрисами? Люди, которые изменяют жёнам, но осуждают тех, кто делает это открыто? Люди, которые подавляют свои желания, пока эти желания не начинают разрушать их психику?

«Может быть, извращенцы — это как раз те, кто подавляет? — подумала она. — Те, кто носит в себе тёмные фантазии и никогда не решается их реализовать, потому что боится осуждения. Они живут с этим грузом, и он медленно убивает их изнутри. А Маша и Олег — они, по крайней мере, честны с собой. Они знают, чего хотят, и делают это. И выглядят счастливыми. Не замученными, не истерзанными чувством вины, а счастливыми».

Она перечитала сообщение Олега, которое пришло вместе с видео: «Нам нравится, что ты смотришь. Мы никогда не показывали это никому, кроме тебя. В этом есть что-то... особенное. Как будто ты — часть нас. Как будто мы не одни».

Вуайеризм. Эксгибиционизм. Алиса уже знала эти слова. Она сама была эксгибиционисткой — выкладывала свои фото на сайт, возбуждалась от мысли, что на неё смотрят. И она была вуайеристкой — подглядывала за родителями, за Дианой и Ингой, смотрела видео Олега и Маши. Это были сексуальные девиации. Отклонения от нормы. Извращения. Но они не делали её несчастной. Наоборот — они помогали ей понять себя.

«Может быть, извращение — это не то, что ты делаешь. Может быть, извращение — это когда ты врёшь себе. Когда ты живёшь не свою жизнь. Когда ты боишься своих желаний и от этого ненавидишь себя. А те, кого общество называет извращенцами, — они, возможно, самые честные люди на свете. Потому что они не врут. Ни другим, ни себе».

Она подумала об отце. О том, как он смотрел на неё утром. В его глазах было желание — она видела его совершенно ясно. Но он всё ещё боялся. Он всё ещё считал это «неправильным». И этот страх, эта внутренняя борьба делали его несчастным. А она сама? Она больше не боролась. Она приняла себя — как Маша приняла себя, как её собственная мать, кажется, приняла себя. И от этого было легче.

«Я извращенка, — подумала она без осуждения. — Но я счастливая извращенка. И, кажется, это лучше, чем быть несчастной и типа "нормальной"».

Она открыла чат с Олегом и Машей и написала:

«Я посмотрела видео. Это... очень откровенно. Спасибо, что поделились. Вы правда счастливы, да?»

Ответ пришёл от Маши:

«Да. Очень. Мы любим друг друга так, как умеем. Как хотим! И нам нравится, что ты это видишь. Это как... подтверждение. Что мы не одни такие».

Алиса улыбнулась и написала:

«Вы не одни. Я тоже такая. И, кажется, мои родители — тоже».

Она закрыла ноутбук и легла на кровать. Ей нужно было подумать. О том, что она узнала о себе за последние недели. О том, как изменилось её отношение к понятию «извращение». Раньше она считала, что извращенцы — это те, кто делает что-то ужасное, грязное, непростительное. Теперь она думала иначе. Непростительно только насилие, а всё остальное — просто странности. А настоящие извращенцы — те, кто врёт. Себе. Другим. Всему миру.

«Я не хочу быть такой, — решила она. — Я хочу быть честной. Даже если это делает меня извращенкой в глазах общества. Потому что общество — это просто кучка людей, которые сами не знают, чего хотят. А я знаю. Я хочу отца. Я хочу Ингу. Я хочу Диану. Я хочу быть счастливой. И я буду».

— --

21 июля, вторник. Пиццерия «Огненная печь»

Инга провела в пиццерии весь день. После утреннего разговора с Дианой ей нужно было отвлечься, погрузиться в работу, забыть о ночном кошмаре, который всё ещё стоял перед глазами обрывками, и о чувстве вины, которое она испытала, увидев встревоженное лицо Дианы. Рисование всегда спасало её. Краски, линии, текстуры — в этом мире всё было понятно и подвластно ей.

Сначала она просто изучала стену. Грунтовка высохла идеально, поверхность была ровной, матовой, готовой принять краску. Она разложила на складном столике всё необходимое: акриловые краски в банках, кисти разных размеров, валики, малярный скотч, растворители, палитры. Вчерашняя разметка — угловатый контур дракона, который она набросала углём, — смотрела на неё с белой поверхности, и Инга чувствовала, как внутри закипает азарт.

Но прежде чем браться за основную работу, она решила попробовать свои силы на чём-то маленьком. Она понятия не имела, как краска ложится на штукатурку, как смешивать цвета на такой большой поверхности, как работать с валиком. Ей нужен был пробный шар.

Она отошла в дальний угол стены и начала рисовать маленького дракончика. Не того огромного, серьёзного, с кожистыми крыльями и грозным оскалом, которого она запланировала для центральной композиции, а кое-что попроще — забавного, мультяшного, с круглым пузом и перепончатыми крылышками. Первый дракончик получился кривоватым — она слишком сильно надавила на кисть, и линия поплыла. Она выругалась сквозь зубы и начала заново.

Второй вышел лучше. Она пририсовала ему хитрый прищур и высунутый язык. Третий — с выпученными глазами и ртом буквой О. Четвёртый — с закрытыми глазами, блаженно вдыхающий аромат пиццы, которую он держал в лапах. Пятый — самый удачный: дракончик с озорной мордочкой, который дышал огнём на кусочек пиццы, и сыр уже подрумянивался, а с корочки капал расплавленный жир.

Инга отступила на шаг и улыбнулась. Маленькие драконы смотрели на неё со стены, каждый со своим характером, каждый живой и настоящий. Они были забавными. А главное — она поняла, как работать с краской на такой поверхности. Акрил ложился иначе, чем акварель на бумагу, — гуще, медленнее, он не впитывался, а скользил по штукатурке. Его нужно было наносить слоями, давая каждому слою подсохнуть. Валиком — для больших площадей, кистью — для деталей. И ещё она поняла, что стена удобнее бумаги. Стена прощала ошибки. И их было проще исправить.

Она закончила разметку основного контура. Дракон — огромный, мощный, с расправленными крыльями — теперь был не просто угловатым скелетом, а проработанным эскизом. Она нанесла основные тени, обозначила чешую, прорисовала когти. До пятницы ещё было время, и она знала, что справится.

Когда Инга наконец вышла из пиццерии, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и сиреневые тона. Она устала, спина ныла, пальцы сводило, но внутри разливалось тепло, удовлетворение от хорошо сделанной работы. Она вдохнула тёплый вечерний воздух, поправила рюкзак на плече и уже собиралась идти к автобусной остановке, когда заметила знакомую фигуру.

Диана стояла, прислонившись к фонарному столбу, и смотрела на неё. Рыжие волосы горели в закатном свете, зелёные глаза были серьёзными и немного настороженными. Она была одета в спортивную ветровку и джинсы, в руках держала стаканчик с кофе.

— Диана? — Инга удивлённо замерла. — Ты... ты что здесь делаешь?

Диана оттолкнулась от столба и подошла ближе. Она выглядела смущённой, но решительной — так, как выглядит человек, который долго репетировал разговор и теперь боится его провалить.

— Я... я хотела тебя встретить.

— Но я не говорила тебе, где находится пиццерия, — медленно произнесла Инга, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Она не говорила. Она точно помнила, что не говорила. Она вообще мало рассказывала о новом заказе, кроме того, что это дракон и что она работает над ним.

Диана опустила глаза и помялась.

— Я... я отследила твой телефон.

Тишина. В воздухе повисли слова, которые невозможно было забрать обратно. Инга смотрела на Диану и чувствовала, как удивление медленно сменяется чем-то другим. Чем-то очень не хоршим.

— Ты... что? — переспросила она. Ей показалось, что она ослышалась. — Ты следила за мной?

— Я не следила! — Диана поспешно шагнула вперёд, её глаза наполнились тревогой. — Я просто... я боялась. Инга, послушай. Я волновалась. Я не могла найти себе места. Ты ушла утром после этого... после того кошмара, и я подумала... я не знала, где ты, что с тобой, вдруг тебе плохо, вдруг с тобой что-то случилось...

— Поэтому ты отследила мой телефон, — закончила Инга. Голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но под этим спокойствием что-то дрожало. — Без моего ведома. Не спросив меня.

— Я знаю, что это неправильно! — Диана опустила взгляд. — Я знаю, как это выглядит! Но я... Инга, я просто очень за тебя испугалась. Ты кричала во сне. Ты плакала. Ты брыкалась, как будто отбивалась от кого-то. А потом ты ушла, и я не знала, где ты, и я... я должна была убедиться, что ты в безопасности!

— Диана... — Инга закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она пыталась сдержать то, что поднималось изнутри, — обиду, растерянность, чувство, что её снова лишили права на самостоятельность. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю! — голос Дианы дрогнул. — Это выглядит как контроль. Как недоверие. Как будто я твой надзиратель. Но это не так, Инга, клянусь тебе! Я не из ревности! Я не из-за того, что не доверяю тебе! Я из-за страха! Я очень за тебя испугалась!

Инга открыла глаза и посмотрела на неё. Диана стояла перед ней — сильная, спортивная, всегда такая уверенная, — а сейчас она выглядела потерянной. Она не лгала. Инга знала это. Она действительно боялась. Но от этого знания было не легче.

— Ты хоть понимаешь, что ты меня сейчас... — Инга запнулась. — Ты вернула меня в то состояние. В котором я была всю свою жизнь. Беспомощной. Жертвой. Той, кого нужно защищать. Я думала, что ты веришь в меня. Я думала, что я для тебя — не просто кто-то, кого надо охранять.

— Ты не просто кто-то! — Диана шагнула ближе, но Инга отступила на полшага назад.

— Тогда зачем ты это сделала? — спросила она. — Почему не позвонила? Почему не спросила? Почему не дала мне шанс самой рассказать?

Диана молчала. Ответ был ей известен, но произнести его вслух было стыдно.

— Потому что я боялась, что ты не ответишь, — тихо сказала она. — Или отмахнёшься. Или скажешь, что всё в порядке, а на самом деле это будет не так. Ты всегда так делаешь. Ты прячешься за «всё нормально». И я не знаю, как до тебя достучаться.

Инга смотрела на неё и чувствовала, как внутри разгорается обида. Да, Диана была права. Она действительно пряталась за «всё нормально». Она делала это всю жизнь. Но то, что Диана была права, не делало её поступок правильным. Потому что одно дело — понимать, что любимый человек скрывает боль, и совсем другое — отследить его телефон, как преступника. Это было недоверие. Это было нарушение границ. Границ которые только-только начали появляться у неё. Это было то, что Инга не могла простить вот так сразу.

Она не стала кричать. Не стала обвинять. Она просто развернулась и пошла к остановке, оставив Диану стоять, глядя ей вслед. Та протянула руку в попытке остановить Ингу, но слова застряли у неё в горле. Она бессильно осела на землю и тихо заплакала.

— --

22 июля, среда. Пиццерия «Огненная печь»

Инга пришла в пиццерию на рассвете. Она почти не спала — ворочалась всю ночь, прокручивая в голове вчерашний разговор с Дианой. Её лицо, когда она сказала: «Я отследила твой телефон». Её голос, полный отчаяния: «Я не из ревности! Я из страха!» И свой собственный холодный ответ, после которого она развернулась и ушла. Она знала, что поступила не правильно, но такое нельзя было спускать с рук. И от этого было тяжело. Где-то глубоко внутри, под обидой, она уже скучала по Диане. Скучала по её теплу, по её объятиям, по её тихому голосу. И ненавидела себя за то, что не может просто взять и простить.

«Потом, — сказала она себе, вставляя ключ в замок. — Я попрошу прощения потом. Когда закончу дракона. Я не могу сейчас об этом думать. Я должна работать».

Она закрыла дверь, включила свет и подошла к стене. Дракон смотрел на неё пустыми глазницами — пока ещё только контур, только обещание. Она разложила краски, кисти, валики. Надела старую футболку, которую не жалко было испачкать. И начала.

Вчерашние маленькие дракончики в углу стены смотрели на неё с весёлым любопытством — забавные, мультяшные, с дурацкими рожицами. Они были милыми. Но сегодняшний дракон не будет милым. Сегодняшний дракон будет злым.

Она начала с головы. Глаза — узкие, с вертикальными зрачками, полные холодной ярости. Пасть — раскрытая в беззвучном рыке, с длинными, острыми клыками. Чешуя — не гладкая и блестящая, а грубая, шершавая, как наждак. Она работала с маниакальным упорством, не позволяя себе отвлекаться. Каждый мазок был ударом. Каждое движение кисти — попыткой выплеснуть то, что кипело внутри.

«Я не хочу думать о ней. Я не хочу думать о том, что она сделала. Я не хочу думать о том, что я, возможно, неправа. Я просто хочу, чтобы этот дракон был готов».

Она смешивала краски — тёмно-зелёный с синим отливом для чешуи, алый с оранжевым для гребня, почти чёрный для когтей. Крылья — кожистые, с рваными краями, как у летучей мыши, которая слишком долго пробыла в одиночестве. Хвост — длинный, мускулистый, с шипом на конце, который выглядел так, будто мог пробить сталь. Пламя — не ровное и аккуратное, а рваное, хаотичное, с тёмными прожилками. Словно дракон выдыхал не просто огонь, а всю свою боль.

«Она думает, что я слабая. Что меня нужно защищать. Она смотрит на меня и видит жертву. Беспомощную девочку, которая не может за себя постоять. Но я не такая. Я не хочу быть такой. Я сильная. Я справляюсь. Я всегда справлялась. Сама!».

Она работала до обеда без перерыва, игнорируя голод и усталость. Потом всё же заставила себя съесть бутерброд, который принесла с собой, и снова вернулась к стене. Тело ныло, пальцы болели, но она не останавливалась. Остановиться означало начать думать. А думать она себе запретила.

«Я попрошу прощения, когда закончу. Я скажу ей, что была неправа. Ну, не совсем неправа — она всё-таки отследила мой телефон, это ненормально. Но я хотя бы попытаюсь понять. Она действительно боялась. Она действительно волновалась. И я... я тоже волновалась бы. Если бы с ней случилось что-то такое, а она не отвечала на звонки. Я, наверное, тоже сорвалась бы».

Чешуя ложилась ряд за рядом — сотни мелких мазков, каждый из которых требовал сосредоточенности. Крылья обретали объём. Пламя становилось всё более живым, и в его отблесках на чешуе дракона играли зловещие тени. Инга отступала на несколько шагов, смотрела, поправляла, снова подходила. Она потеряла счёт времени.

«Я не хочу с ней ссориться. Она — единственная, кто у меня есть. Ну, не единственная — есть ещё Алиса, есть дядя Саша, есть тётя Оля. Но Диана... Диана — это другое. Она — моя. И я — её. И я не хочу это терять. Просто я не знаю, как объяснить ей, что я не фарфоровая кукла. Что за меня не надо ТАК бояться. Что я имею право на свои ошибки и свои страхи. Что я не хочу всю жизнь быть за её спиной. Я хочу, чтобы она просто была рядом».

Дракон тем временем становился всё более злым. Не просто хищным — яростным. В его глазах, которые Инга прорисовывала с особой тщательностью, горел такой гнев, такая боль, что ей самой становилось не по себе. Она не планировала этого. Она хотела нарисовать грозного, но справедливого стража. А получился монстр. Монстр, который рвался наружу из стены, из неё самой, из того тёмного места, куда она запихивала все свои обиды и страхи.

«Кажется, я не просто дракона рисую. Я рисую себя. Ту часть себя, которую ненавижу. Монстра, который долго копил страхи и обиды, а сейчас хочет вырваться наружу и сжечь обидчиков дотла! Тварь, которая не может довериться даже самому близкому человеку. Как же я хочу, чтобы этот дракон сгорел в собственном пламени. Чтобы его пламя выжгло всё это дерьмо внутри меня. Чтобы я могла просто... жить. Без страха. Без стыда. Без этого вечного чувства, что я недостаточно хороша».

За окнами сгустились сумерки. Потом совсем стемнело. Потом наступила глубокая ночь, город затих, и только редкие машины шуршли шинами по асфальту. Инга не замечала. Она работала при свете ламп, которые включила, когда за окнами начало смеркаться, и теперь этот искусственный свет был её единственной реальностью. Она закончила голову. Закончила крылья. Закончила хвост. Пламя ещё требовало доработки, но основной объём был сделан.

Дракон смотрел на неё со стены. Злой. Хищный. Почти живой. Готовый сорваться и улететь — или наброситься на неё саму. Инга стояла перед ним, перепачканная краской, с гудящими от усталости руками, и чувствовала странную смесь опустошения и гордости.

«Я сделала это. Я почти закончила. Завтра — последние штрихи. И послезавтра я покажу его Роману Аркадьевичу. А потом... потом я пойду к Диане. И мы поговорим!».

Она выключила свет, заперла пиццерию и вышла на улицу. Ночной воздух был прохладным и свежим. Где-то далеко лаяла собака. Звёзды, невидимые из-за городских огней, наверное, смотрели на неё с высоты. Она поёжилась, поправила рюкзак и достала телефон, чтобы вызвать такси, последний автобус ушёл часа три назад.

Ей всё ещё было больно. Ей всё ещё было страшно. Но теперь, когда дракон был почти готов, она чувствовала, что это что-то изменило в ней. Она поговорит с Дианой. Объяснить ей. И, может быть, даже попросит прощения. Но не завтра. Сначала надо получить этот заказ! А потом... Потом обязательно!

— --

22 июля, среда. День. Интим-магазин

Ольга не планировала возвращаться сюда так скоро. По крайней мере, она говорила себе это всё утро, пока занималась домашними делами и пыталась не думать о Лике. Но мысли возвращались. Навязчиво. Сладко.

Она вспоминала, как стояла в примерочной — голая, уязвимая, — а чужие пальцы скользили по её коже, застёгивая ремешки. Как её тело, предательски отзывчивое, реагировало на эти прикосновения. Как Лика намотала её волосы на кулак и довела до оргазма — грубо, властно. И как это было сладко.

А потом — свингер-клуб. Юля, её обнажённая грудь, её призывно открытый рот со спермой Александра. Такое манящее приглашение к поцелую. Ольга тогда отказалась. Не была готова. Но мысль осталась — застряла где-то в подсознании и теперь пульсировала, требуя внимания. Ей хотелось попробовать. Женские губы. Женское тело. Вкус женщины.

«Я схожу с ума, — думала она, паркуясь у торгового центра. — Мне сорок один год. У меня трое детей. А я сплю с учеником и хожу в свингер-клубы. И вот теперь я собираюсь соблазнить продавщицу из секс-шопа. Или это она меня соблазнит? Я ещё не решила!».

Она вошла в магазин, и колокольчик над дверью звякнул привлекая внимание продавщицы. За прилавком стояла Лика, короткиме тёмные волосами, пирсингою в носу и татуировка — лиана обвивающая левую руку. В магазине было прохладно, пахло ванилью и мускусом, играла тихая, ненавязчивая музыка.

— Добрый день! — Лика подняла глаза и улыбнулась. — Рада видеть вас снова. Решили пополнить коллекцию?

— Да, — Ольга сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я... Не ищу что-то конкретное... Просто... Осмотрюсь пока...

— Конечно. Если нужна будет помощь — обращайтесь.

Ольга прошлась по магазину, собирая покупки. Виброяйцо — маленькое, серебристое, с пультом дистанционного управления. Она уже представляла, как однажды выйдет с ним в город, а муж будет управлять вибрацией с телефона. Анальная пробка — чёрная, из мягкого силикона, изящной формы. Она никогда не пробовала ничего подобного, но после их ночных разговоров с Александром — после того, как он впервые вошёл в неё туда, — ей хотелось большего. И третий товар — то ради чего она сюда пришла. Товар, к которому ей понадобится услуга — парный вибратор для лесбиянок: две изогнутые ветви, соединяющиеся в основании.

Лика с интересом наблюдала за её выбором, но молчала.

Когда Ольга подошла к кассе, её сердце колотилось от волнения. Она выложила покупки и протянула бонусную карту, на которой Лика в прошлый раз написала свой номер.

— Вы говорили об особом сервисе для постоянных покупателей... — Ольга ненавидела себя за этот неуверенный, дрожащий голос. Она чувствовала себя подростком на первом свидании.

Лика взяла карту, перевернула её — и улыбнулась.

— Да. Для особых клиентов с НОМЕРНЫМИ картами у нас есть особые услуги. — Она понизила голос, и в этом голосе было что-то такое, от чего у Ольги по спине побежали мурашки. — И, кстати, меня можно вызвать на дом.

— Я правильно понимаю... — Ольга сделала паузу, подбирая слова. — Речь идёт о...

— Вы всё правильно понимаете, — Лика смотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде не было ни намёка иной смысл. — Речь об ОСОБОМ обслуживании.

Ольга выдохнула. Внутри всё дрожало — страх, возбуждение, предвкушение. Она указала на третий товар, на парный вибратор.

— Тогда... мне нужна помощь с этим. У меня совсем нет опыта в этих... играх. И нужна наставница.

Лика проследила за её взглядом, и её улыбка стала шире.

— Оу, — она понимающе кивнула. — Я с удовольствием помогу вам в этом. Вы хотите прямо здесь?

— Да... — голос Ольги сорвался на хрип. — Если это возможно.

— Конечно!

Лика вышла из-за прилавка, перевернула табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто» и заперла замок.

— Идёмте, — сказала она и повела Ольгу не в примерочную, а в сторону подсобных помещений.

— --

Небольшая комната отдыха для персонала. Кожаный диван, большое зеркало, приглушённый свет. Ольга встала у входа и не знала, куда девать руки. Она чувствовала себя подростком на первом свидании — неуверенным, взволнованным, полным страха и предвкушения. Она понятия не имела, как вести себя с женщиной. Все её знания ограничивались порно и тем единственным разом с Ликой, когда она была пассивной, принимающей. А теперь она хотела сама прикасаться, исследовать, пробовать.

— Вы волнуетесь, — сказала Лика. Это был не вопрос.

— Очень, — призналась Ольга. — Я... я никогда не была с женщиной. Полноценно. Только... Я не знаю, что делать.

— Хотите, я покажу?

Ольга кивнула, не в силах говорить. Лика подошла ближе — так близко, что Ольга почувствовала запах её духов, что-то сладкое с древесной ноткой. Её руки легли на шею Ольги — мягко, успокаивающе.

— Расслабьтесь, — тихо сказала Лика. — Закройте глаза.

— Да.

И Лика поцеловала её.

Это было совсем не так, как с мужчиной. Губы Лики были мягче, нежнее, и поцелуй был другим — не требовательным, а скорее дразнящим. Она словно пробовала Ольгу на вкус, и Ольга ответила. Сначала робко, потом всё увереннее. Язык Лики скользнул в её рот — и Ольга застонала. У Лики был вкус мяты и чего-то сладкого, и от этого вкуса у Ольги закружилась голова. Она целовала женщину. Впервые в жизни. И это было... прекрасно. Не грязно, не стыдно, а именно прекрасно. Она не испытывала отвращения или неприязни. Наоборот ей хотелось большего!

Лика отстранилась и посмотрела на неё с улыбкой:

— Ну как?

— Ещё, — выдохнула Ольга. — Пожалуйста.

Лика снова поцеловала её — на этот раз глубже, настойчивее, и её руки начали расстёгивать блузку Ольги. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой, и ткань соскользнула на пол. За ней последовала юбка. Ольга осталась в кружевном белье. Лика, не прерывая поцелуя, расстегнула лифчик и он упал на пол вслед за остальной одеждой. Грудь Ольги, большая и тяжёлая, вывалилась на свободу.

— Какая красивая, — прошептала Лика прервав поцелуй.

Её руки обхватили груди Ольги, лаская их. Она и наклонилась, чтобы взять сосок в рот. Ольга застонала и запустила пальцы в волосы Лики, прижимая её голову к своей груди. Ощущения были невероятными. Язык Лики был мягким, влажным, и она знала, что делать — обводила сосок по кругу, посасывала, чуть прикусывала, и от каждого движения по телу Ольги пробегала дрожь. Она чувствовала, как влага собирается между ног, как трусики становятся мокрыми. Её тело отзывалось на прикосновения женщины так же, как на прикосновения мужчины, — и в то же время по-другому. Более нежно. Более... интимно, что ли.

Лика отпустила грудь Ольги и вновь впилась ей в губы. Ольга с готовностью ответила на поцелуй. Её руки неуверенно начали раздевать Лику. Та охотно помогала стаскивать с себя одежду, не прерывая поцелуй. Когда на ней остались только трусики, она отстранилась от Ольги и отступила на шаг. Игриво кусая губы, Лика медленно, дразня, сняла с себя последнюю деталь гардероба и Ольга наконец увидела её полностью голой. Подтянутое, спортивное тело. Небольшая грудь с тёмными сосками. Татуировка-лиана, обвивающая левую руку уходила дальше, раздваиваться в районе ключицы. Один её конец обвивал горло девушки, а второй левую грудь, превращаясь в змею, кусающую сосок. Лобок Лики был так же гладко выбрит как и у Ольги.

— Идите сюда, — сказала Лика, садясь на диван. — Я хочу, чтобы вы попробовали меня. Прикасайтесь. Исследуйте. Не бойтесь.

Ольга опустилась рядом с ней на колени. Её пальцы дрожали, когда она коснулась её груди. Кожа Лики была гладкой и тёплой. Сосок — твёрдым, напряжённым. Ольга взяла еготдвумя пальцами и легонько сдавила. Лика тихо застонала.

— Вот так, да, — прошептала она. — Продолжайте.

Ольга наклонилась и взяла сосок в рот. Это было странно — и в то же время естественно. Она знала, что нравится ей самой, и попыталась повторить это для Лики. Её язык обвёл сосок по кругу, губы сжались, и Лика застонала громче. Её пальцы запутались в светлых волосах Ольги.

— У вас отлично получается, — выдохнула она. — Вы прекрасно меня чувствуете.

Ольга перешла ко второй груди, слегка укусила сосок, вызвав у Лики ещё один сладостный стон. Потом спустилась ниже — поцеловала живот Лики, провела языком вокруг пупка. Вернулась к груди. Она исследовала её тело с той же жадностью, с какой исследовала свои собственные желания последние недели. И чем дальше она заходила, тем сильнее становилось возбуждение.

— Я хочу попробовать тебя... там, — прошептала Ольга, и её голос дрожал.

— Да, — ответила Лика, раздвигая ноги. —.

Ольга опустилась ниже, покрывая тело Лики поцелуями. Она никогда не делала этого с женщиной. Никогда не думала, что будет делать. Но сейчас, глядя на влажные складки Лики, на её напряжённый клитор, она чувствовала острое, почти болезненное возбуждение. Она наклонилась и коснулась языком.

Вкус был... другим. Не как у мужчины — менее солёный, более мускусный, более сложный. Ольга попробовала и замерла, анализируя ощущения. Потом попробовала снова. Лика тихо застонала, и этот стон был лучшей наградой. Ольга начала двигать языком — медленно, неумело, но старательно, пытаясь понять, что нравится Лике, а что нет.

— Вот здесь, — направляла её Лика. — Круговыми движениями. Да, вот так. Теперь быстрее. Да!

Ольга слушалась — она всегда была хорошей ученицей. Тело Лики отзывалось на её ласки. Её киска становилась влажнее и Ольга с удовольствием слизывала эту влагу. Она пила соки своей новой любовницы и не могла насытиться ими. Ольга погрузила свой язык в киску Лики, стараясь проникнуть как можно глубже, собрать ещ больше этого нектара.

Ольга жадно вылизывала девушку, наслаждаясь её вкусом. Тем как она реагирует на движения её языка. Как она дрожит под её ласками, как двигает бедрами, стараясь прижаться сильнее к её лицу. Как руки Лики вцепившись ей в волосы, вжимают её лицо в свою промежность. Ольга отчаянно работала языком, стараясь довести Лику до оргазма. Она хотела почувствовать как это тело бьется в её руках в судорогах удовольствия.

И когда Лика кончила, выгнувшись дугой, сдавать её голову ногами и вцепившись пальцами в её волосы, Ольга почувствовала гордость. Она сделала это. Она довела женщину до оргазма. Это было... волнующе.

— Теперь вы, — сказала Лика, переводя дыхание. — Ложитесь.

Она взяла парный вибратор и нанесла на него немного смазки. Ольга легла на диван и, понимая что сейчас будет, раздвинула ноги. Один конец вибратора Лика вела в себя, другой — в Ольгу и легла на неё прижавшись всем телом. Их груди соприкоснулись, губы встретились в поцелуе. Вибратор включился, и они обе застонали. Лика начала двигаться. Ольга закрыла глаза полностью отдавший новым впечатлениям. Это был секс не похожий на секс. Вроде привычные действия ощущались совсем по другому.

Лика целовала её — плечи, шею, губы. Её руки исследовали и ласкали тело Ольги. Её груди, спину, попу. Несколько минут таких интенсивных ласк и Ольга кончила — сильно, громко, выкрикивая имя женщины, с которой только что разделила свой первый лесбийский опыт.

Они лежали, тяжело дыша, и молчали. Ольга гладила обнаженную спину Лики, лежащую на ней. Ещё одна грань. Ещё одна дверь, которую она открыла.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответила Лика поцеловав е в шею. — Если захотите повторить — вы знаете, где меня найти.

Когда Ольга вышла из магазина, на улице светило солнце. Она шла к машине, прижимая к груди пакет с покупками, и чувствовала себя... обновлённой. Она переспала с женщиной! Ей это понравилось и она обязательно придет к Лике ещё раз. И не только к Лике...

— --

22 июля, среда. Дом, комната Дианы

Диана сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Она не помнила, как пришла домой. Все было как в тумане. Единственное что она помнила чётко – лицо Инги. Её глаза, полные обиды и разочарования. Её уходящую спину.

Последние сутки слились в одно мутное, серое пятно. Она не знала, спала ли она. Кажется, нет. Кажется, она просто лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждала, когда станет легче. Но легче не становилось.

В комнате было темно — шторы задёрнуты, свет не включён. Только узкая полоска дневного света пробивалась сквозь щель между шторами, рисовала на полу тонкую золотую линию. Диана смотрела на неё и не видела. Её взгляд был пустым, отсутствующим, направленным внутрь себя — туда, где было ещё темнее, чем в комнате.

Она не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела никого видеть. Когда Алиса постучалась в дверь и спросила: «Дин, ты там живая?» — она не ответила. Просто сделала музыку погромче. Алиса постояла ещё минуту и ушла. Больше никто не приходил.

В колонках на повторе играл Jordan Critz "Starry night». Один из её любимых исполнителей, под музыку которого она обычно медитировала или бегала по утрам. Но сегодня она включила её, потому что тишина была невыносима. В тишине она слышала свой внутренний голос — мерзкий, безжалостный, который нашёптывал ей слова, разъедающие душу, как кислота.

«Ты сама всё разрушила. Ты могла бы просто доверять. Ты могла бы просто быть рядом. Но нет! Тебе надо было контролировать. Ты хотела защитить? Ты не защитила — ты задушила. Ты превратила любовь в клетку».

Она закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. Музыка тягучими скрипичными партиями заполняла комнату, но даже она не могла заглушить этот голос.

«Она не придёт. Она больше не захочет тебя видеть. Ты предала её доверие. Ты следила за ней, как сталкерша. Ты показала ей, что не веришь в неё. Что ты видишь в ней не сильную женщину, а жертву, которую нужно охранять. Ты заставила е вновь чувствовать себя слабой. А она не слабая. Она сильнее тебя. Она пережила такое, что тебе и не снилось. А ты... ты просто сломала то, что она с таким трудом строила».

Диана сидела, поджав колени к подбородку, обхватив их руками. Она не плакала. У неё уже не было сил плакать. Слёзы кончились ещё вчера, когда она вернулась домой и упала на кровать, не раздеваясь. Теперь внутри была только пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота, которая засасывала в себя все мысли, все чувства, все желания.

«Ты всегда это знала, — продолжал голос. — Ты знала, что недостаточно хороша для неё. Знала, что однажды она это поймёт. И она поняла. Она увидела, кто ты на самом деле. Не защитница. Не опора. Тюремщица. Ты — тюремщица, Диана. И эта камера, в которой ты сейчас сидишь, — это единственное, чего ты достойна».

Она не пыталась спорить. У неё не было аргументов. Голос был прав. Она действительно всё разрушила. Она действительно предала доверие Инги. Она действительно задушила любовь своей чудовищной, удушающей заботой. И теперь ей оставалось только сидеть здесь, в темноте и ждать. Чего — она не знала. Может быть, утра. Может быть, нового дня. Может быть, чуда, которое не случится.

Она посмотрела на телефон, лежавший на полу. Экран был тёмным. Инга не звонила. Не писала. И Диана не смела написать первой. Потому что что она могла сказать? «Прости»? Этого было недостаточно. «Я больше так не буду»? Глупость. Детский сад. Инга не поверит. а и сама Диана не верила. Потому что она не знала, сможет ли измениться. Сможет ли перестать бояться. Сможет ли научиться доверять. Или этот страх — страх потерять Ингу, страх что с ней что-нибудь случится — всегда будет толкать её на одно и то же: контролировать, защищать, душить.

Она снова закрыла глаза и позволила музыке заполнить пустоту. Та нота, тот минорный аккорд, который звучал сейчас, казался идеальным отражением её души — надломленным, печальным, безнадёжным.

«Я потеряла её. Я сама всё разрушила. И это — всё, чего я достойна».

За дверью, в коридоре, тихо скрипнула половица. Кто-то стоял там — может быть, Алиса, может быть, мать. Диана не отреагировала. Она осталась сидеть на полу, прижимая колени к груди, и слушала, как фортепиано играет дождь. Ей казалось, что эта музыка теперь будет играть внутри неё всегда.