Аэропорт Анталии встретил ее влажной жарой и запахом крепкого кофе из автоматов. Девушка, чуть запыхавшись после паспортного контроля, поправила лямку рюкзака и огляделась. Ее звали Алиса. Восемнадцать лет ей должно было исполниться завтра, и она решила сделать себе подарок — прилететь к маме, которая, по странному стечению обстоятельств, оказалась в Турции в те же даты.

Неделю назад она получила короткое сообщение от отца: «Мама будет в Турции, отель «Роял Палм», номер 307. Может, слетаешь, сделаешь сюрприз? Билеты я оплачу». Она тогда удивилась — родители редко отдыхали порознь, но отец сослался на работу, на срочный контракт, который нельзя бросить. Алиса, первокурсница журфака, романтичная и немного наивная, тут же представила себе сцену: она стучит в дверь, мама открывает, ахнув от неожиданности, они обнимаются, плачут от счастья, а потом вместе отмечают ее совершеннолетие на берегу моря. Идеальный сюрприз.

Она не стала звонить заранее. Зачем? Сюрприз есть сюрприз. Даже отец не знал точной даты ее вылета — она сказала, что прилетит послезавтра, а сама взяла билет на день раньше, чтобы продлить удовольствие.

В аэропорту она поймала такси и через сорок минут уже стояла перед отелем «Роял Палм» — белоснежным зданием с пальмами у входа и фонтаном в холле. Сердце колотилось от предвкушения. Она представила, как мама ахнет, как будет ругать ее за то, что не предупредила, а потом обнимет и скажет: «Дурочка моя, как я рада!»

Она поднялась на третий этаж, нашла номер 307 — дверь из темного дерева с золотой табличкой. Где-то внутри играла приглушенная музыка. Алиса поправила волосы, улыбнулась самой счастливой улыбкой и постучала.

Никто не ответил. Она постучала еще раз, громче. За дверью послышались шаги, мужской голос что-то сказал по-турецки, потом по-русски: «Сейчас, минуту».

Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с веснушками на переносице и спутанными русыми волосами. Совершенно голый. Его член, огромный, все еще блестящий от смазки, покачивался на уровне ее глаз. Алиса замерла, не в силах отвести взгляд. Мозг отказывался обрабатывать увиденное.

За его спиной, в глубине номера, горел приглушенный свет. Огромная круглая кровать, усыпанная лепестками роз. На ней — ее мать.

Лена лежала на спине, совершенно голая. Ее ноги были разведены и задраны почти за голову, и между ними, входя в ее влагалище, двигался второй мужчина — такой же крупный, с рельефной мускулатурой. Третий мужчина сидел у изголовья, и член его исчезал во рту ее матери. Лена не могла говорить — только мычала, захлебываясь, пока ее голова ритмично двигалась вперед-назад.

Но самое страшное было не это. На стене номера висел огромный плазменный экран, и на нем шла запись. Алиса увидела сцену: сцена ночного клуба, ее мать в кошачьих ушках, с хвостом в заднице, окруженная толпой мужчин. Камера наезжала на ее лицо, искаженное наслаждением, на ее тело, покрытое спермой, на контейнер, в который стекала белая жидкость.

Алиса открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Воздух в легких кончился, мир сузился до этой двери, до этого голого мужчины, до этой кровати, до этого экрана.

— МАМА!!! — крик вырвался из ее горла, пронзительный, полный ужаса и неверия.

В номере все замерли. Мужчина, трахавший Лену в рот, застыл. Тот, что был во влагалище, перестал двигаться и обернулся. Лена, освободив рот, подняла голову и встретилась взглядом с дочерью. Ее глаза расширились, в них мелькнул ужас — чистый, животный ужас матери, которую дочь застала в самом непотребном виде. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвалось только сдавленное мычание. Сперма, чужая сперма, стекала по ее подбородку.

— Мама... — повторила Алиса уже тише, но с тем же неверием. — Мама, что... что это?

Лена только смотрела на нее, не в силах произнести ни слова. Ее тело, все еще набитое двумя членами, было парализовано не только физически, но и морально. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

Тимур — тот самый голый мужчина в дверях — сделал шаг вперед.

— Слушай, девочка, — начал он, и его голос звучал почти спокойно, словно он встречал разъяренных дочерей своих любовниц каждый день, — давай не будем устраивать скандал в коридоре. Заходи, поговорим.

Алиса отшатнулась, но Тимур мягко, но настойчиво взял ее за локоть и втянул в номер. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Дмитрий стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене в нескольких метрах от двери номера 307. Он не собирался подслушивать сегодня. Он просто шел мимо — хотел спуститься в бар, выпить кофе, может, прийти в себя после вчерашнего. Но когда он увидел, как по коридору идет девушка — молодая, с рюкзаком, с такими знакомыми чертами лица, — его сердце остановилось.

«Не может быть, — пронеслось в голове. — Этого не может быть. Я не писал ей. Я не давал адрес. Или...»

Он вспомнил. Вспомнил, как в пьяном угаре, после ночи на балконе, когда его жена собирала три литра чужой спермы, он сидел в номере и набирал сообщение. Он хотел написать дочери, что скучает, что у него все хорошо. И, видимо, случайно скинул адрес отеля и номер комнаты Лены. Просто скопировал из заметок и отправил. Случайно. Боже, случайно.

Он стоял, вжавшись в стену, и слушал. Когда раздался крик «МАМА!!!», он закрыл глаза и тихо застонал. Это был даже не стон — это был вой раненого зверя, заглушённый ладонью.

«Пиздец. Это просто пиздец. Моя дочь. Наша дочь. Она там. Она видит свою мать с тремя мужиками. Видит запись оргии. Господи, за что? За что ты так со мной?»

Он хотел ворваться туда, схватить Алису в охапку, увести, объяснить, что это какая-то ошибка, что мама просто... просто что? Он не мог придумать ни одного оправдания. Потому что оправданий не было. Его жена была шлюхой. Его жена трахалась с тремя мужчинами и десятками незнакомцев. Его жена победила в конкурсе по сбору спермы. И теперь их дочь знала об этом.

Из-за двери доносились голоса. Сначала громкие, возмущенные — голос Алисы, срывающийся на крик:

— Как ты могла?! Ты же моя мать! Ты же замужем! Папа тебя любит! А ты... ты здесь... с этими... как последняя...

Потом голос Лены, тихий, сдавленный, полный слез:

— Алиса, послушай... я все объясню... это не то, что ты думаешь... то есть... да, это то, что ты думаешь, но... я не могу иначе... я...

Голос Тимура, спокойный, вкрадчивый:

— Девочка, твоя мать — взрослая женщина. Она имеет право на свою жизнь. На свои желания. Ты можешь осуждать ее, но это ничего не изменит. Лучше сядь, выпей воды и давай поговорим как взрослые люди.

Дмитрий слушал, и его сердце разрывалось. Он хотел быть там, защитить дочь от этого зрелища. Но он не мог. Потому что тогда она узнает, что отец здесь. Что отец знал. Что отец, возможно, даже подглядывал. И это было еще хуже.

Шум стихал. Голоса становились тише. Алиса перестала кричать. Слышны были только всхлипывания — ее или Лены, он не мог разобрать. Потом мужской смех — кажется, Артема. Потом голос Матвея: «Ну вот, а ты боялась. Все нормально. Семья должна понимать друг друга».

Дмитрий замер. Что значит «все нормально»? Что значит «семья должна понимать»? Он прислушался. Из-за двери больше не доносилось криков. Только тихие разговоры, иногда смех — уже не только мужской, но и женский. Два женских голоса. Лена и Алиса.

Он не мог поверить. Неужели они... помирились? Неужели Алиса приняла это? Приняла то, что ее мать — шлюха, которую трахают трое мужиков? Этого не могло быть. Это было за гранью любого понимания.

Он стоял в коридоре, не в силах уйти, и слушал, как за дверью номера для молодоженов теперь звучат четыре голоса — три мужских и два женских. Они о чем-то разговаривали, смеялись. Алиса что-то спросила, и Тимур ответил, и она снова засмеялась — уже не истерично, а почти нормально. Как будто она пришла в гости к старым друзьям.

Дмитрий сполз по стене на пол, обхватил голову руками и закрыл глаза. Он не знал, что происходит за этой дверью. Но одно он знал точно: его семья только что перешагнула еще одну грань. И он, глава этой семьи, сидел в коридоре и ничего не мог сделать.

Он услышал, как щелкнул замок, и замер. Дверь не открылась. Просто закрылись изнутри. Они остались там. Все вместе.

Дмитрий поднялся, пошатываясь, и побрел в свой номер. Ему нужно было подумать. Нужно было понять, что делать дальше. Но в голове была только одна мысль: «Моя дочь. Моя маленькая Алиса. Она там. С ними. И она смеется».

Он зашел в номер, рухнул на кровать и уставился в потолок. Слез не было. Только пустота и холод. И где-то на краю сознания — знакомое, проклятое, постыдное возбуждение, от которого он уже не мог избавиться.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555