Я увидела её через стекло, проезжая мимо кафе, ещё до того, как зашла. Она сидела за столиком у окна, листала телефон, но не глядя, и в этом невидящем жесте было столько знакомого одиночества, что у меня перехватило дыхание.

Пока я искала парковку, пальцы на руле мелко дрожали. Глупо как. Ведь мы созванивались, я слышала её голос, смеялась над её шутками, знала, что она ест на завтрак, какие у неё трусы и какое мыло у нее в ванной. Но когда я вошла в кафе и она подняла голову, посмотрев на меня, я невольно остановилась. Тело вспомнило её раньше, чем мозг. Это случалось каждый раз со мной, когда я ехала к ней на встречу в это кафе.

Как она откидывает волосы в стороны. Как пахнет от шеи — той самой, куда я целовала, когда она засыпала у меня на груди. Как её смех ломается на полуслове, когда она нервничает. Я видела это сто раз. Я помню это каждой своей клеткой.

Кафе встретило меня привычным полумраком и запахом старого дерева, смешанным с кофейной горечью. Мы встретились этом месте когда-то случайно, а потом оно стало нашим, негласным, фактически ритуальным.

Вдоль стен, обитых крашеной лакированой вагонкой, висели винилы Битлз, роллинг-ов, Джими Хендрикса, чьи-то джазовые пластинки в конвертах с потёртыми углами. Обложки смотрели на нас с немым укором: они помнили, как мы сидели здесь в первый раз, как наши колени случайно касались под столом, как я поправила прядь у неё за ухом. Помнили каждую нашу встречу.

Стойка из красного дерева блестела в свете бра, отполированная до зеркального сияния тысячами локтей. На ней громоздилась кофемашина с медными ручками и манометрами, похожая на паровоз из другой эпохи. В её бортах отражались огоньки зала, и в этом отражении иногда можно было увидеть наши лица. За стойкой стоял высокий стеллаж с зеркальной задней стенкой, уставленный старыми чашками, сахарницами, мельхиоровыми ложками, алкоголем в разных бутылках, и другой атрибутикой шестидесятых, которая здесь выглядела не бутафорией, а памятью. Перила у входа - тоже медные, нагретые ладонями сотен посетителей - поблёскивали тусклым "медным золотом".

Я провела пальцем по поручню, входя, и вдруг отчётливо вспомнила тот день, когда я впервые переступила порог этого кафе. Алиса сидела за столиком в углу у окна и говорила по телефону. Алиса тогда смеялась, говорила, что здесь пахнет бабушкиным буфетом. Я села к ней за стол со своим кофе и пирожкой. Просто разглядывала её. А потом она сказала:

— Привет, я Алиса. А ты?

Я назвала себя, точнее то, как меня называли близкие мне люди. Как-то легко началась беседа.

И когда мы собрались уходить, Алиса взяла меня под руку - просто так, не глядя. И я позволила.

Теперь я шла к нашему столику у окна, и каждый шаг отдавался в паркете, который помнил тяжесть наших шагов, наши долгие взгляды и те минуты, когда мы молчали, потому что слова были лишними. Это место знало о нас больше, чем кто-либо из наших общих друзей. И оно молчало и успоминало вместе с нами.

— Привет, — сказала я, голос в конце слова пропал куда-то и я просто прошипела остаток "привета".

Она встала мне навстречу. Мы обнялись - быстро, как старые приятельницы, но в этом объятии я почувствовала, как она задержала дыхание на секунду и замерла. Мышцы её спины под моими ладонями вздрогнули. Она тоже всё помнит. Мы же обе не дуры.

Сели. Заказали чай, хотя ни одной из нас он был не нужен. Нужно было чем-то занять руки, чтобы держать в руках кружку, чтобы смотреть не в глаза, а в пар, чтобы не сорваться, избежать неловкости.

Первое время мы говорили о работе. О погоде. О том, как она купила новый плед и теперь спит под ним, потому что он мягкий. Я слушала и умирала от того, как она произносит слово «сплю». Её губы округляются, а я смотрю на них и вспоминаю их вкус. Я не забыла его. Я помню, как утром, когда она просыпалась, её губы были чуть припухшими и пахли мятой, если она вставала раньше меня. Я помню, как она целовала меня в плечо, когда думала, что я ещё сплю.

Алиса говорила, а я смотрела на её пальцы, обнимающие кружку. Безымянный палец без кольца. Как и у меня. У нас у обеих нет колец, и это тихое «нет» между нами висело в воздухе.

— Ты как будто не здесь, - вдруг сказала она, наклоняя голову. Взгляд, тот самый, проницательный, от которого у меня внутри всё переворачивается.

— Я здесь, - ответила я соврав почти мгновенно. - Просто… привыкаю, что ли...

Она кивнула. И замолчала. И в этой паузе, я чувствовала, и она тоже чувствовала, тягучую тоскливую недосказанность. Ту самую дрожь, которая начинается в солнечном сплетении и спускается ниже, когда ты сидишь напротив человека, которого касалась когда-то губами. Мы не говорим об этом. Мы никогда не говорим. Потому что если начать мы опять сорвёмся.

Мы пили чай. Я смотрела, как она откусывает печенье, и видела, как двигаются её губы. Как языком она слизывает крошку с верхней губы. Это было непроизвольное, родное движение. Я словно сжалась в тугой узел от желания её поцеловать. Прямо сейчас. Через стол. Смахнуть рукой со стола эти кружки, схватить её за воротник кофты двумя руками, выдернуть из-за стола и вжаться губами в её губы, чтобы она вспомнила, как я пахну, как я дышу.

Она подняла глаза, и на секунду мне показалось, что она прочла мои мысли. Зрачки расширились. Она тоже хотела. Я узнала во взгляде такой же порыв. Я видела его сотню раз в другой обстановке, при другом свете, когда мы лежали в постели и я касалась её, и она смотрела на меня именно так. Или в коридоре, когда терпения дойти до кровати не было и стреском рвалась одежда, рассыпались по полу оторванные пуговицы.

— Расскажи еще что-нибудь, - попросила она тихо. - Что-нибудь важное для тебя.

Я рассказала про то, как устаю. Как иногда ночью просыпаюсь и смотрю в потолок. Как включаю её голосовое сообщение, то самое, с её смехом, и засыпаю под него. Про «интимное» я не стала ничего говорить, но она услышала всё между строк

Она сжала губы, как бы перетерпев, задавив в себе желание что-то сказать

— Я тоже, - сказала она. - Тоже слушаю. Иногда… много раз подряд.

Мы замолчали. Тишина как облако повисла между нами, стала влажной в углах наших глаз, плотной как вода. Я чувствовала тепло от её тела через стол, даже не касаясь. Хоть это и выглядло как безумие. Но так оно и  было.

Час пролетел, как десять минут. Потом ещё час. Мы говорили обо всём и ни о чём - о фильмах, о коллегах, о том, что зима задержалась в этом году. Но на дне каждого слова лежал подтекст. Каждая её улыбка отзывалась у меня мурашками и напряжением сосков, влагой в паху. Тупой, сладкой болью в промежности и в моей голове. Каждый раз, когда она касалась своих волос, я вспоминала, как они пахнут утром, как запутываются в моих пальцах.

Незаметно пришло время расставаться. Мы встали из-за стола, на секунду остановились. Алиса посмотрела мне в глаза и я еле сдержала слёзы. Она продолжала стоять напротив меня и только губами прошептала:

— Почему мы так редко... - голос у неё сорвался, Алиса не смогла договорить.

Я нелепо неловко заулыбалась, пожав плечами, и как-то особенно неуместно развела руки. Горько, натужно, потому что иначе заплакала бы ответила

— Не знаю. Живём в одном городе, видимо...

— Вот именно, в одном... - прошептала она. И покачала головой. И я увидела, как дрогнул, задрожал её подбородок, предвестник срыва. Она тоже была на грани.

Мы договорились встретиться через месяц. Вписали в календарь, будто это просто встреча старых подруг и вышли из кафе.

Я шла к машине, и ветер бил в лицо, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только жжение внутри, слезы сами текли из глаз ручьями. Я вдыхала запах её духов, оставшийся на моём пальто после обнимашек. И то, как она погладила меня по щеке на прощание - так гладят любимых, когда прощаются навсегда.

Я села за руль, закрыла глаза, выдавив остатки слез, и поняла: я не хочу ждать месяц. Я хочу выйти из машины, войти обратно в кафе, взять её за руку и сказать: «Мы оба знаем, о чём молчим. Давай не будем больше».

Но я не вышла. Потому что, если бы я это сделала, мы бы снова разбились друг о друга. И снова. И снова. И снова.

Я завела мотор. На зеркале заднего вида увидела её фигуру в дверях кафе. Она стояла, смотрела мне вслед. Я видела в зеркале, как она провела ладонью по лицу, потом смахнула слезу и повернувшись от меня, пошла опустив голову нелепо размахивая сумочкой.

Я нажала на газ.

Дома мне пришло сообщение: «Спасибо. Было тепло. Просто… тепло».

Первое что пришло в голову это было набрать её номер и крикнуть отчаянии в телефон:

— С...ка, бл..ь, что мы делаем!!!

Но я не позвонила. Я вообще не ответила. Я лежала в темноте и гладила подушку, представляя, что это её спина, заливая свою подушку слезами. И знала, что она сейчас делает то же самое.

Мы встретимся через месяц. И снова разойдёмся.

Потому что мы боимся того, что хотим больше всего.