Его дыхание ещё не выровнялось — короткие, рваные вдохи сжимали грудную клетку, а в ушах стоял густой звон, будто кто-то надавил на обе барабанные перепонки одновременно. Анатолий лежал на холодном линолеуме между стеллажами, и Лена всё ещё сидела на нём — тяжестью, теплом, влажным сплетением тел там, где они оставались соединены. Его член, опавший лишь наполовину, ещё подёргивался внутри неё — последние судорожные сокращения выдавали извергнутую до капли плоть.

Лена пошевелилась первой. Медленно, с ленивой неторопливостью кошки, потягивающейся на солнцепёке, она начала подниматься. Её бёдра чуть раздались в стороны, и Анатолий ощутил, как её влажные, горячие стенки скользят вдоль его ствола, постепенно высвобождая его дюйм за дюймом. Головка вышла последней — с влажным, чавкающим звуком, который эхом пронёсся между книжных полок. На его животе осталась мокрая дорожка — смесь его собственной спермы и её соков, тёплая и липкая.

Лена посмотрела на него сверху вниз. Её губы, опухшие и тёмно-розовые, блестели — то ли от прикушенной кожи, то ли от влаги, которая собралась в уголках рта. Она облизнула их медленным движением языка и улыбнулась — не хитро, не кокетливо, а так, будто только что вспомнила что-то приятное, к чему собиралась вернуться.

— Теперь, — она произнесла это слово с расстановкой, словно учительница, начинающая новую тему, — я хочу, чтобы ты показал мне, что ты можешь сделать с моими молочными сосками.

Анатолий моргнул. Его взгляд скользнул по её груди — блузка так и висела на плечах, разорванная по шву, и грудь была полностью обнажена. Соски и впрямь были необычными — длинные, толще мизинца, тёмно-коричневые, торчали вперёд, как две спелые вишенки на конусах околососковых кругов. Кожа вокруг них была слегка влажной, и на самом кончике левого соска блестела крошечная капля — белёсая, густая.

— А то моя маленькая доча не справляется, — продолжила Лена, перехватив его взгляд. Она приподняла правую грудь ладонью, словно взвешивая её, и большой палец прошёлся по торчащему соску, оттянув его в сторону. — Молоко прибывает, а она насасывает мало. Машинка — молокоотсос, — поправилась она, — дорого стоит, а самой не удобно. Тут надо ритм держать, давление, а руки устают. А я слышала, — она наклонила голову, и волосы упали ей на плечо, — если это делает мужчина — именно ртом, именно с нужным напором — женщина может оргазм от этого получить. Чисто от сосков. Без всего остального.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, и её голос стал ниже на полтона.

Анатолий сглотнул. Его горло было сухим. Он приподнялся на локтях, и линолеум неприятно холодил кожу предплечий. Член его, мокрый и чувствительный после оргазма, лежал на животе, но в нижней части живота уже снова собирался тупой, тяжёлый жар — не столько желание, сколько любопытство, смешанное с тем странным ошеломлением, которое не отпускало его с момента падения.

— Конечно помогу, Лена, — выдавил он, и голос его прозвучал хрипловато, с трещиной на гласных. Он сел, опираясь спиной о нижнюю полку стеллажа, и его глаза снова оказались на уровне её груди. — Вот откуда у тебя такие длинные и толстые соски...

Он не договорил. Лена шагнула к нему — один шаг, и её грудь оказалась прямо перед его лицом. Запах, исходивший от неё, был сложным: тёплая кожа, сладковатый дух её смазки, который всё ещё покрывал его собственный подбородок, и что-то новое — слабый, чуть солоноватый, молочный оттенок, который он уловил только сейчас, когда его нос оказался в сантиметрах от её левого соска.

Он высунул язык и коснулся кончика соска. Вкус был неожиданным — тёплое, жидкое, сладковатое, с едва уловимой солёной нотой, как будто разбавленное мёдом молоко. Капля, которая висела на соске, тут же размазалась по его языку, и он облизал губы, собирая её.

Лена чуть качнулась вперёд, и её пальцы зарылись в его волосы — не давя, не направляя, а просто удерживая, как держат голову ребёнка, который не умеет ещё правильно брать грудь.

Анатолий обхватил губами весь сосок целиком — тот оказался длиннее, чем он ожидал, и почти целиком поместился у него во рту. Он начал сосать — медленно, ритмично, втягивая щеками, как учили его старые учебники биологии, которые он когда-то листал в этом же зале. Язык его прижимал сосок к нёбу, а потом отпускал, и в эти моменты молоко поступало — тонкой, ровной струйкой, тёплое и живое.

Лена выдохнула — длинно, рвано, и её бёдра дрогнули. Он переключился на правую грудь, и левый сосок, мокрый от его слюны и молока, остыл в воздухе, затвердев ещё сильнее. Правый был не менее длинным, и когда он втянул его в рот, то почувствовал, как сосок пульсирует — мелкими, частыми толчками, вторящими её сердцебиению.

Он сосал сильнее. Его руки легли ей на бёдра — пальцы утонули в мягкой, тёплой плоти, и он ощутил под ладонями мелкую дрожь, которая шла от её ног. Молоко текло ровнее — он глотал, и тёплая тяжесть собиралась у него в животе, странная и приятная. Его член, который он считал опавшим, снова начал наливаться — не так быстро, как в первый раз, но ощутимо, и головка коснулась его собственного живота, мокрая и чувствительная.

Лена начала покачиваться — не вперёд-назад, а из стороны в сторону, чуть вращая бёдрами, будто не могла стоять на месте. Её дыхание сбилось — короткие вдохи через нос, потому что рот она приоткрыла, и из горла вырывались тихие, горловые звуки, не слова, а что-то между стоном и мычанием. Её пальцы в его волосах сжались сильнее, и она прижала его голову к себе, так что его нос уткнулся в мягкую кожу между грудей.

Он не отпускал. Сосал, вылизывал, снова брал весь сосок в рот и втягивал щеками, переключался на левую, на правую, и молоко текло, и её тело дрожало всё заметнее. Её колени, обтянутые юбкой, подрагивали, и он почувствовал, как её бёдра начинают сводить — мелкие, непроизвольные сокращения, которые она не контролировала.

— Боже, — вырвалось у неё, и голос был сдавленным, будто она говорила сквозь стиснутые зубы. — Не останавливайся, не...

Он не остановился. Его язык работал быстрее — он обводил околососковый круг, потом возвращался к самому соску, втягивал его, отпускал, проводил по кончику быстрыми, короткими движениями, и снова брал в рот целиком. Молоко смешивалось со слюной, и тёплая капля скатилась по его подбородку, упала на его голый живот.

Лена застонала — открыто, громко, и звук этот отразился от потолка библиотеки, заметался между полок. Её бёдра дёрнулись вперёд, и она вцепилась в его плечи, ногти впились в кожу сквозь ткань рубашки. Всё её тело напряглось — живот, бёдра, икры — и затем пошла волна, которую он ощутил даже через свои ладони, лежавшие на её бёдрах: судорожные, ритмичные сокращения, которые шли от её таза и расходились наружу, как круги по воде. Она кончала — долго, толчками, и каждый толчок сопровождался коротким, резким вдохом и тихим, тонким звуком, который вырывался из её горла, почти детский, почти плачущий.

Молоко брызнуло — тонкая струйка, попавшая ему на щёку, и он не отстранился, а только сильнее прижался губами к её соску, втягивая последние капли, пока её тело не обмякло, не осело, и она не привалилась к нему, тяжёлая и тёплая, дыша ему в макушку прерывистыми, влажными вздохами.