Aнатолий лежал, привалившись к стеллажу, и каждая мышца в его теле подрагивала мелкой судорогой — как после электрического разряда. Лена склонилась над ним, её язык ещё скользил по его животу, собирая солоновато-сладкую смесь, и в её движениях читалась та спокойная, сытая уверенность, от которой у него темнело в глазах. Она контролировала всё — темп, глубину, его стоны. Его руки безвольно лежали вдоль тела, пальцы подрагивали на холодном линолеуме.

Потом что-то щёлкнуло.

Может, это был запах — её запах, густой и тёплый, который он уловил, когда она чуть повернулась, и её бёдра оказались в нескольких сантиметрах от его лица. А может — то, как она улыбнулась, облизывая губы, глядя на него сверху вниз, как на что-то уже использованное. Анатолий не думал. Его рука метнулась вперёд и схватила Лену за запястье — резко, неловко, с такой силой, что она охнула, теряя равновесие. Он рванул на себя, одновременно разворачиваясь всем телом, и Лена, не успевшая сгруппироваться, рухнула на пол. Её спина ударилась о рассыпанные по линолеуму учебники — «Алгебра и начала анализа», «Орфографический словарь», — корешки впились в лопатки сквозь тонкую блузку. Каблуки её туфель проехались по гладкому полу, одна шпилька звякнула о ножку стеллажа.

Лена открыла рот — то ли для возмущения, то ли для вопроса, — но Анатолий уже навалился сверху, прижимая её к полу. Его колено раздвинуло её бёдра, юбка задралась до самого пояса, и он увидел её — мокрую, раскрытую, блестящую от собственной смазки. Губы её киски были разбухшие, тёмно-розовые, и от них шёл такой жар, что у него перехватило дыхание. Он не дал ей сказать ни слова — просто опустил голову между её ног.

Первый контакт был жадным, неуклюжим. Анатолий провёл языком снизу вверх по всей длине её щели — от отверстия до самого клитора, — и вкус ударил в голову: солёный, мускусный, с чем-то металлическим, как будто он лизал перегретую медь. Лена выгнулась дугой, книги под ней захрустели, её пальцы вонзились ему в волосы — коротко стриженные, но она всё равно нашла, за что ухватиться, и сжала кулаки так, что ногти оцарапали кожу на его затылке.

— Блядь... — вырвалось у неё, и это было первое слово, которое она произнесла голосом, не похожим на её обычный ровный, учительский тон. Хриплый, сломанный, с задохнувшейся ноткой на конце.

Анатолий не знал, что делает. Не знал, как правильно. Но его язык действовал сам по себе — он обвёл клитор круговым движением, чувствуя под кончиком языка твёрдую, пульсирующую горошину, потом втянул её губами и потянул, слегка, осторожно. Лена дёрнулась так, что её бёдра оторвались от пола, и он обхватил их руками, сжав мягкую плоть её ягодиц пальцами, вдавливая её обратно, прижимая к себе. Её ноги обвили его плечи, шпильки впились ему в спину сквозь рубашку.

Он лизал её жадно, неаккуратно, иногда слишком сильно, иногда мимо — его язык скользил по внутренним сторонам губ, забирался внутрь, туда, где было горячо и тесно и где мышцы сжимались вокруг него ритмичными сокращениями. Слюна и её соки смешивались, стекая по его подбородку, капая на страницы раскрытого учебника под её спиной. Чернила расплывались мокрым пятном.

— Да, вот так, не останавливайся... — Лена задыхалась, её голос дрожал и ломался на каждом слове. Она тянула его за волосы, прижимая лицо глубже, в себя, и Анатолий чувствовал, как его нос утыкается в её мокрые волосы — жёсткие, пропитанные её запахом. Он не мог дышать ничем, кроме неё. Он дышал ею.

Её бёдра двигались сами — мелко, судорожно, подаваясь навстречу его рту. Анатолий нашёл ритм: круговые движения языком по клитору, потом быстрые короткие тычки кончиком, потом снова круг — и Лена отзывалась на каждый приём по-разному. На круги она стонала низко, грудью, на тычки — вскрикивала, и её хватка на его волосах становилась сильнее. Он повторял то, что вызывало самый громкий звук, снова и снова, пока её стоны не слились в один непрерывный, срывающийся вой.

Книги под ней хрустели и рвались. Лена извивалась, и корешок «Словаря» впился ей в поясницу, но она не замечала этого — её тело было скручено в одну тугую пружину, от кончиков пальцев на ногах до сжатых в его волосах кулаков. Анатолий чувствовал, как её бёдра дрожат у его ушей, как мышцы на животе ходят волнами, и он лизал, и сосал, и втягивал её клитор в рот, работая языком с отчаянной, неуклюжей яростью.

— Толя... Толя, я... — её голос сорвался на сиплый шёпот, и Анатолий ощутил, как внутри неё всё начало сжиматься — не как раньше, постепенно, а сразу, резко, как тиски. Он вдавил лицо в неё, его язык работал быстро-быстро, и Лена закусила собственную ладонь, чтобы не закричать в тишине библиотеки, но звук всё равно вырвался — приглушённый, рваный, животный. Её бёдра сжали его голову, и он на секунду испугался, что она сломает ему шею, но потом её тело обмякло, и ноги соскользнули с его плеч.

Анатолий поднял голову. Его подбородок блестел, губы горели. Лена лежала на ворохе растоптанных книг, с закрытыми глазами, и её грудь вздымалась так, что пуговицы на блузке натянулись до предела. Он смотрел на неё, вытирая рот тыльной стороной ладони, и впервые за весь вечер не знал, что будет дальше.