# «Глава 13. Чужой доступ»

— Почему у вас чемодан? — спросила я.

Марк стоял под стеклянным козырьком отеля. На его плечи оседала мелкая водяная пыль, за спиной вращались двери, выпуская полосы тёплого света на мокрый тротуар.

Чемодан в его руке выглядел почти оскорбительно буднично. Будто всё, что связывало его со мной, с нашей поездкой, с бессонными ночами за соседней дверью, можно было сложить в чёрный прямоугольный корпус, застегнуть молнию и унести под дождь. Волосы Марка потемнели от влаги, одна мокрая прядь легла на лоб, но он не поправлял её. Стоял прямо, чуть побледневший от усталости, и от этой сдержанности у меня сжалось горло.

— Вместе с доступами отозвали моё командировочное поручение. Отель получил отмену корпоративной брони.

— Кто распорядился?

— Господин Ракитин.

Всё происходило слишком быстро: Ракитин ещё не получил результатов экспертизы, но уже убирал Марка из отеля, из проекта и с моего поля зрения.

— Вернитесь в номер.

— Карта заблокирована.

— Я оформлю бронь на своё имя.

Марк посмотрел на меня.

В его глазах не было благодарности. Только усталость и та новая холодность, которую я сама заставила его выучить.

— Не нужно, госпожа Воронина.

— Это распоряжение.

— Я временно отстранён. Вы больше не можете распоряжаться моим проживанием как сотрудника проекта.

Он сказал это спокойно.

Теперь моё положение не помогало приблизить его — оно становилось причиной отказа.

Олег вышел из машины и остановился у задней двери.

Марк коротко взглянул на него, на чёрное платье под моим распахнутым пальто, на распущенные волосы. Я увидела, как напряглась его челюсть.

Его взгляд задержался всего на мгновение, но я почувствовала его кожей. Ещё недавно мне хотелось нравиться обоим, ловить мужское внимание и наслаждаться им, как отражением в удачно поставленном зеркале. Теперь присутствие Олега вдруг стало неловким, почти жестоким. Я запахнула пальто, хотя поздно: Марк уже увидел и платье, и распущенные после ресторана волосы, и ту версию меня, которая могла смеяться рядом с другим мужчиной, пока его самого выставляли из отеля.

— Я могу предоставить вам номер в другом отеле, — предложил Олег.

— Благодарю. Не требуется.

— Тогда хотя бы машину.

— Я вызвал такси.

У края тротуара вспыхнули аварийные огни.

Марк поднял чемодан.

Та же сильная рука, те же пальцы на кожаной ручке — но теперь в этом жесте не было ревности. Только готовность уйти.

Ручка чемодана натянула кожу его перчатки, обозначила крепкие суставы. Я неожиданно вспомнила, как эти пальцы касались чашки, перебирали бумаги, на секунду накрывали мою руку в машине. Память оказалась почти физической. Мне захотелось остановить его не приказом — ладонями, дыханием, собственным телом. Захотелось, чтобы он хоть раз посмотрел на меня не как на начальницу, которую обязан выслушать, а как на женщину, от которой тоже трудно уйти.

— Завтра к девяти будьте в офисе, — сказала я.

— Если служба безопасности разрешит.

— Я разрешаю.

Он качнул головой.

— Вот в этом и проблема.

Марк сел в машину и закрыл дверь.

Красные огни растворились в дожде.

Олег стоял рядом, не пытаясь меня утешить.

— Он прав, — сказал он наконец.

— Я не спрашивала.

— Поэтому и сказал.

Я вошла в отель одна.

В номере горела оставленная лампа. На туалетном столике лежал браслет, который я так и не надела, на кровати белела карточка вечерней уборки. Всё выглядело обычным, аккуратным, чужим.

Я сняла пальто. Ткань соскользнула с плеч и тяжело легла на кресло. В зеркале напротив отразилась женщина в красивом чёрном платье, с влажными от дождя волосами и лихорадочным блеском в глазах. Несколько часов назад она нравилась себе. Теперь платье казалось ненужным, блеск на губах — почти вызывающим, а аромат духов напоминал о том, что Марк почувствовал его, стоя с чемоданом под холодным козырьком.

За внутренней дверью было тихо.

Я подошла и положила ладонь на латунную ручку.

Заперто.

Металл был холодным. Я всё равно не убирала руку, словно через дверь ещё можно было уловить остаточное тепло его присутствия. В памяти возник тихий скрип стула, шелест страниц, его ровный голос за стеной. Раньше эта близость тревожила меня. Теперь отсутствие Марка наполняло номер так властно, будто он наконец коснулся всего, чего прежде не смел.

Раньше за этой дверью Марк работал, двигал стул, открывал ящики, разговаривал со мной по телефону. Теперь тишина оказалась окончательной.

Я не спала до утра.

В девять часов совет директоров подключился к закрытому заседанию. На большом экране появилось двенадцать лиц: Москва, Милан, Вена, Петербург. Под каждым именем горел маленький красный значок записи.

Сергей Ракитин сидел в переговорной петербургского офиса. Перед ним лежала папка службы безопасности.

Марк вошёл последним.

Без чемодана, но и без привычного планшета. Тёмный костюм, белая рубашка, спокойное лицо. Он сел у дальнего края стола, отдельно от сотрудников проекта.

После бессонной ночи черты его лица стали резче. Под глазами залегли лёгкие тени, губы были плотно сжаты, на виске билась жилка. Он казался уязвимее без своих привычных вещей — и одновременно сильнее всех сидевших за столом. Мне пришлось опустить взгляд на бумаги: хотелось подойти, поправить ровный воротник и задержать пальцы у тёплой кожи.

Я заставила себя не смотреть, как он поправляет манжету.

— Экспертиза завершена, — начал Ракитин. — Сеанс, из которого отправлена четвёртая версия, воспроизвёл сертификат рабочего ноутбука господина Северова.

На экран вывели заключение.

Идентификатор сертификата.

Корпоративная учётная запись.

Резервный код подтверждения.

Петербургский терминал, который сумел представиться ноутбуком Марка.

Подключения к настоящему ноутбуку эксперты не обнаружили.

Доказательства лежали перед нами тяжёлые и гладкие, как камни.

— Где находились ноутбук и физический ключ? — спросил один из директоров.

— При мне, — ответил Марк. — В Венеции.

— Кто мог получить доступ к сертификату?

— Персонал гостиницы, участники встреч, сотрудники офиса, сопровождавшие делегацию.

— Список?

Марк положил на стол тонкую папку.

— Подготовлен.

Ракитин взял её первым.

Я следила за его руками. Короткие ногти, массивное кольцо, часы с прямоугольным корпусом. Ничего общего с фигурой на тёмной фотографии.

— Вы признаёте, что использованы ваши персональные средства доступа? — спросил Ракитин.

— Признаю установленный экспертами факт.

— А ответственность?

— Ответственность определяется после установления действий, а не по удобству версии.

Голос Марка оставался ровным: он не просил меня вмешаться, не напоминал о годах точной работы и даже не смотрел в мою сторону.

— Возможно ли, что вы действовали по указанию Марианны Андреевны? — спросил кто-то из московских директоров.

В комнате стало холодно.

Марк поднял голову.

— Нет.

Одно слово прозвучало твёрже любого оправдания.

— Госпожа Воронина не знала о четвёртой версии и не давала распоряжений, способных привести к её созданию.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он защищал меня в тот момент, когда сам нуждался в защите.

Я сжала пальцы под столом.

Гордость туго развернулась под рёбрами, одновременно согревая и лишая воздуха. Он мог назвать моё имя, спрятаться за моим решением, заставить совет сомневаться во мне вместо него, но Марк даже не позволил им приблизиться к этой мысли — не из слабости и не из привычной преданности, а потому, что сам выбрал не отдавать меня им.

Его твёрдое «нет» отозвалось под рёбрами почти болью. В эту минуту я хотела Марка ещё сильнее: не покорного, не благодарного, не принадлежащего мне по должности, а такого — спокойного, гордого, способного заслонить меня собой и ничего не попросить взамен.

Воображение на один безумный миг показало, как после заседания он закрывает дверь, подходит ко мне уже не помощником, а мужчиной и целует так жадно, что я перестаю помнить о камерах и стеклянных стенах. Я расстёгиваю его рубашку, чувствую под ладонями горячее напряжённое тело; Марк поднимает меня на край стола, разводит бёдра и входит глубоко, по собственному желанию, а я обнимаю его ногами и глушу стон у него на губах. Фантазия длилась всего один вдох, однако тело успело поверить в неё: низ живота налился сладкой тяжестью, и кожа под бельём стала слишком чувствительной, будто там действительно сохранилось его прикосновение.

— Личная уверенность здесь не имеет значения, — сказала я. — Проверяются факты.

Марк наконец посмотрел на меня.

Я увидела, как мои слова ударили.

И всё равно продолжила:

— До завершения внутреннего расследования Марк Северов отстраняется от проекта и всех операций с электронными документами.

На экране один за другим вспыхнули зелёные знаки голосования.

Решение приняли единогласно.

Я тоже проголосовала «за».

Если бы я воздержалась, совет немедленно запросил бы сведения о нашей личной заинтересованности. Если бы возразила — проверку передали бы Ракитину без моего участия.

Я выбрала единственный способ сохранить возможность искать правду.

Со стороны это выглядело предательством.

Заседание закончилось.

Экраны погасли, оставив на стене чёрный прямоугольник. Сотрудники начали выходить. Ракитин задержался возле Марка.

— Передайте пропуск, ключи и служебный телефон.

Марк один за другим положил на стол пластиковую карту, металлический ключ от архива и телефон; каждый предмет касался дерева с коротким сухим звуком.

Последним он снял с запястья часы.

— Это личное, — заметил Ракитин.

— На фотографии у терминала были такие же.

Марк положил часы рядом с телефоном.

Серебристый корпус блеснул под лампой. На внутренней стороне ремешка виднелась тонкая царапина.

— Экспертам потребуется сравнение, — сказал он.

— Вы свободны.

Ракитин собрал вещи в прозрачный пакет и вышел.

Мы остались вдвоём.

Стеклянные стены переговорной снова делали любое движение видимым для коридора. Но теперь там никого не было.

Марк стоял у стола без часов, телефона, пропуска и рабочих папок.

Впервые рядом со мной у него не осталось ничего служебного.

— Я не считаю вас виновным, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Сегодня это уже не имеет значения.

— Имеет.

— Вчера я спросил вас прямо.

— Вчера за стеклом стояли сотрудники.

— А сегодня за нами наблюдал совет.

— Я пыталась вас защитить.

Марк коротко и горько улыбнулся.

— Вы защищали меня так же, как Лучиано защищает вас. Не спросив, чего хочу я.

Сравнение попало точно.

Мне нечем было возразить.

— Если бы я проявила личное доверие, вас обвинили бы ещё и в связи со мной.

— А теперь меня обвиняют только в мошенничестве. Безусловно, лучше.

В его голосе впервые прозвучала злость.

Она оживила его лицо и углубила тени под скулами. Я почти обрадовалась этой трещине в холодности — пока не поняла, сколько боли потребовалось, чтобы она появилась.

И всё же я не могла отвести глаз. Под кожей у его виска бился пульс, пальцы сжимались на краю стола. Злость сорвала с Марка служебную маску и позволила увидеть человека, которого я сама загнала в молчание. Мне хотелось коснуться его — и я понимала, что сейчас любое прикосновение стало бы ещё одной попыткой взять то, чего он не предлагал.

— Марк...

— Не надо.

Он сделал шаг назад — не ко мне, а от меня.

— Я передал экспертам всё, что имею. Доступы, журнал поездки, список встреч. Я не стану просить особого отношения и не буду оправдываться тем, что вы мне дороги.

Сердце ударило так сильно, что я услышала кровь в ушах.

Марк тоже понял, что сказал.

На мгновение его лицо изменилось. Но он не отступил от собственных слов.

— Это ничего не должно менять, — продолжил он. — Иначе всё, чего вы боялись, окажется правдой.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

Положил передо мной.

Бумага была обычной, офисной. В правом верхнем углу стояла сегодняшняя дата.

— Что это?

— Заявление об увольнении.

— Я вас отстранила, а не уволила.

— Поэтому решение принадлежит мне.

Его пальцы ещё секунду лежали на краю листа.

Я смотрела на его руку и чувствовала, как вместе с болью во мне растёт мучительная гордость. Марк уходил не потому, что проиграл. Он отнимал у Ракитина право изгнать его, а у меня — право удержать. Выбирал себя, своё имя, свою свободу.

Ему ещё не было тридцати. Потеря должности могла перечеркнуть всё, что он успел построить: рекомендации, связи, репутацию человека, которому доверяют чужие миллионы. Многие мужчины постарше цеплялись за кабинеты и терпели унижение ради строчки в резюме. Марк положил заявление передо мной сам. Он боялся — я видела бледность вокруг губ и напряжение пальцев, — но страх не сделал его зависимым.

И от этого становился желаннее, чем когда-либо. Но на этот раз желание не рисовало, как я беру его. Я видела другое: Марк сам возвращается, сам закрывает за собой дверь и подходит ко мне, потому что между нами больше нет ни должностей, ни пропусков, ни моего права приказывать.

Я гордилась тем, что он нашёл в себе силы уйти, и ненавидела каждую секунду, приближавшую его к двери.

Мне хотелось накрыть их ладонью.

Приказать остаться.

Напомнить о контракте, обязательствах, сроках.

Использовать любую власть, лишь бы он не вышел из этой комнаты.

Но тогда я уничтожила бы именно то, чем сейчас так болезненно восхищалась в нём.

Марк убрал руку.

— Подпишите, пожалуйста, госпожа Воронина.

За стеклом коридора зажёгся утренний свет.

Передо мной лежало заявление, а рядом стоял мужчина, которого я могла удержать одним росчерком.

И именно поэтому не имела права этого делать.

Я подняла на него глаза. Он ждал — бледный, упрямый, любимый мною гораздо сильнее, чем я была готова признать. Это желание не давало мне права взять. Наоборот. Оно требовало отпустить.

Я сняла колпачок с ручки.

И поняла: если Марк когда-нибудь вернётся ко мне, то только по собственному выбору.

***

Если после этой главы Вам хочется ещё немного побыть со мной — ищите **Маргарита Айс на Boosty**.